На территории французского города Невр расположена церковь, архитектурный облик которой может быть ошибочно принят за бункер. Данное сходство не является случайным: соавтор проекта Поль Вирильо в течение длительного периода изучал укрепления Атлантического вала, а в 1966 году совместно с Клодом Параном применил характерные для них архитектурные приёмы к храму, посвящённому святой из Лурда.

Две оболочки и разлом. Конструкция здания представляет собой две железобетонные оболочки, смещённые относительно друг друга по продольной оси и нависающие над центральной опорой. Линию их пересечения Клод Паран определял как разлом. Снаружи - монолит, почти скала, закрытая от мира. Внутри то же самое, но вывернутое наизнанку.

Внутри сооружения отсутствует горизонтальное напольное покрытие: зал поднимается к алтарю наклонной плоскостью. Именно здесь, в Невре, Парен и Вирильо впервые материализовали свою теоретическую концепцию «наклонной функции». Идея была радикальной для 1960-х: отказ от ортогональной сетки, от вертикальной стены как данности. Наклоняя пол, архитекторы заставляют тело работать. И человек не просто идёт, он балансирует, адаптируется, чувствует пространство физически.

Вирильо изучал бетонные укрепления Атлантического вала не как военный историк, а как археолог формы. Его интересовала не функция, а сам жест: массивная оболочка, которая одновременно защищает и изолирует. В Невре этот жест перенесён в сакральное пространство. И, да. Церковь-бункер не оксюморон, а точный образ: вера как укрытие, храм как убежище в эпоху холодной войны и тревоги.

Любопытно, что за внешней суровостью скрывается пространство, которое сами архитекторы описывали как «подвешенную крипту» с поперечным сечением в форме сердца. Свет проходит через верхние проёмы и ложится на наклонные плоскости. Бетон остаётся необработанным. Никакой отделки, никакого декора. Только две наклонные поверхности, ведущие к алтарю, и свет, который меняет их цвет в течение дня.

Без сомнений, церковь Сент-Бернадетт дю Банле - один из первых примеров критической архитектуры послевоенной Франции. Это не бункер, притворяющийся церковью, и не церковь, притворяющаяся бункером. Это здание, которое честно признаёт: в мире, где угроза повсюду, сакральное пространство не может быть лёгким. Оно должно иметь стены.

Жители Якутии начали обсуждать 168-метровый небоскрёб на вечной мерзлоте, у которого нет аналогов в мире!

Башня будет выполнена в форме сэргэ - священного якутского коновязного столба. Сэргэ - не просто декоративный мотив: это вертикаль, которая в якутской культуре маркирует пространство, осваивает его, делает своим. На площади Ленина в Якутске уже стоят 13-метровые сэргэ . Здесь же планируются 168 метров! Масштаб, при котором ритуальный столб превращается в градостроительный жест.

Внутри предлагается разместить общественные пространства, офисы IT-компаний республики и штаб-квартиры горнодобывающих организаций. В проекте не жильё, а рабочие места: Якутск получает вертикальный деловой центр, а не спальный район.

Главный вызов, конечно, вечная мерзлота. Якутск стоит на ледяном щите толщиной до 250 метров, и тепло от здания грозит просадкой грунта. Предполагается создать систему «активного криосохранения», а отслеживать данные будет цифровой мерзлотный мониторинг и ИИ-алгоритмы.

Этот проект интересен именно как архитектурная задача. В Якутске уже есть примеры работы с национальным кодом. Например, строящаяся гостиница Cosmos, где у входа поставлены шесть опор-сэргэ. Но там сэргэ - это всё же деталь, знак гостеприимства. Здесь сэргэ - это сама конструкция. Архитектура перестаёт цитировать культуру и становится её продолжением: священный столб, который держит небо, а теперь ещё и офисы.

Стоит помнить, что сэргэ - это не просто столб. Это коновязь, к которой привязывали лошадей во время ысыаха, якутского праздника лета. Столб, который держит небо и одновременно держит коня. Двойная функция: вертикаль, соединяющая землю с верхним миром, и точка фиксации для того, кто движется.

Безусловно, небоскрёб в форме сэргэ - это попытка перенести эту двойственность в современный город. Но здесь есть риск: сэргэ работает как ритуал, когда вокруг него собираются люди, когда к нему приходят. Башня работает как офис, когда люди приходят к ней на работу. Разница очевидна и она в природе движения. К сэргэ приходят, чтобы быть вместе. В башню приходят, чтобы разойтись по этажам.

Может быть, поэтому проект и обсуждают так активно. Он задаёт вопрос не о мерзлоте и не о технологиях. Он задаёт вопрос о том, может ли ритуальная форма выжить, когда её функция меняется. И если да, то что от неё остаётся.

А вы знаете, что знаменитый швейцарский архитектор Гюстав Фальконье известен не только созданием красивых зданий, но и тем, что в 1886 он запотентовал стеклянные кирпичи! И именно эти прародители стеклоблоков стали символом модерна.

Фальконье утверждал, что форма сложнее, чем кажется. Кирпичи выдувались вручную. Так, расплавленное стекло вдувалось в металлические формы, а ещё горячее отверстие закрывалось стеклянной пробкой. Внутри оставался разрежённый воздух, что давало тепло- и звукоизоляцию. Известны 16 видов кирпичей: от простых квадратов до вытянутых шестигранников и форм, напоминающих балясину или пузатый штоф.

Кирпичи для создания цветных зданий, выдувались вручную в розовом, прозрачном, зелёном и опаловом цветах. Красные с золото-рубиновым покрытием стоили вдвое дороже. В найденных образцах встречаются почти весь спектр: кобальтово-синий, голубой, коричневый, жёлтый и множество пастельных оттенков. Красного при этом почти нет!

Примечательно, что в начале XX века их использовали для эркеров, оранжерей и фасадов. Они рассеивали свет, были лёгкими и огнеупорными. Часто их использовали и для утилитарных проёмов: чёрных лестниц, дворовых окон, брандмауэров доходных домов. Удивительно, что в петербургском доходном доме Ерошенко в Басковом переулке сохранились стеклоблоки Фальконье именно на лицевом фасаде! И это большая редкость.

Сложность производства привела к утрате технологии в 1930-х. Производство в России было полностью утрачено, но сейчас технологию активно восстанавливают и, к счастью, новые блоки уже соответствуют старым образцам.

Но главное не в том, что технологию вернули. Главное в том, что она снова уместна. Стеклоблок сегодня перестал быть компромиссом между окном и стеной. Он снова стал тем, чем был у Фальконье: материалом, который пропускает свет, но не открывает вид. Материалом для лестниц, санузлов, перегородок, словом, там, где нужен свет, но не нужен взгляд.

Château la Commaraine. Новое открытие в Бургундии.

Новый здесь, правда, только отель. Само шато в Поммаре стоит с XII века. Вокруг виноградники, а один из них, Clos de la Commaraine, имеет статус Pommard Premier Cru.

Перед архитекторами стоял вопрос: как вставить новое в старое, не убив старое? Реновацию вёл Ричард Мартине - архитектор, специализирующийся именно на исторических зданиях. Его формула проста и точна: «Реставрировать - это значит заполнять пустоты современной архитектурой, которая говорит с посетителем просто». Мартине получил за этот проект первую премию Hôtel & Lodge Awards 2026 в категории «Архитектор» .

Само шато основано в 1112 году Хьюгом II, герцогом Бургундским. Стены, которым больше девяти веков, сохранили свою материальность: камень, исторические деревянные конструкции, работа бургундских мастеров. Новое здесь не спорит с этим. Оно вставляется в промежутки. Три этажа, на которых разместились 37 номеров и сюитов.

Кювери сделали частью архитектурной драматургии. Одна из главных деталей проекта - это, безусловно, винодельня интегрирована прямо в отель. Не рядом, не в отдельном флигеле. Внутри. Гости могут смотреть, как делается вино, из окон или с террас. Один из сюитов выходит окнами прямо на кювери.

Интерьеры - это сплошь светлое дерево, блондинистые тона, акценты розового золота и небесно-голубого. Никакой тяжести, никакого «музейного» холода. Старый камень остаётся камнем, но не давит.

Всего 37 номеров, два ресторана, спа, бассейн, сады. Бар расположен в оригинальной башне XIV века, откуда открывается потрясающий вид на виноградники.

Можно приехать сюда буквально на пару-тройку дней: жить в шато, пить бургундское и никуда особо не торопиться.

Так выглядит квартира архитектора и коллекционера Массимо Адарио в римском Palazzo Sacchetti XVI века.

Его собрание искусства и дизайна разных веков начинается в гостиной, где на стальной стене красуется картина барочного мастера Луки Джордано .

Палаццо как отправная точка. Адарио снимает квартиру на четвёртом этаже Palazzo Sacchetti на Via Giulia - одной из главных ренессансных улиц Рима. Палаццо построен в XVI веке по проекту Антонио да Сангалло Младшего, и Адарио говорит, что его поразили деревянные кессонные потолки с оригинальной росписью XVIII века: «Одно дело - видеть фотографию, другое - стоять под ними».

Ключевое вмешательство совсем не декор, а перегородка. Адарио убрал стены, добавленные в 1970-х, и вместо них поставил матовые стальные панели. Они разделяют зоны, но не закрывают пространство. Сталь напоминает о структурных интервенциях Гаэ Ауленти в Palazzo Pucci во Флоренции в 1971 году. Ведь здесь тот же принцип: современный материал в историческом теле, без попытки имитации.

Именно на этой стальной стене, отделяющей кухню от гостиной, висит Лука Джордано - барочный холст 1655–1660 годов. Работа не «украшает» стену. Она с ней спорит: тёплый барочный свет против холодной промышленной поверхности.

Пол и потолок работают как два полюса. Пол - это плиты мрамора Zebrino с выраженной текстурой. Тот же камень использовали в римских палаццо эпохи строительства. Потолок деревянный, расписанный в небесно-голубых тонах, отсылающих к росписям сводов XVIII века. Между ними находится пространство, где мрамор и роспись не спорят, а держат рамку.

Стены гостиной покрыты тканью пыльно-голубого оттенка, а пол бархатным ковровым покрытием. Адарио называет это «мягкой коробкой», которая прикрепляется к древней структуре, не пытаясь её переписать.

Всё это куплено без единой коммерческой логики. Адарио формулирует просто: «La passione pura» - чистая страсть. Без расчёта, без оглядки на то, вырастет ли цена, без мысли о том, как это будет смотреться в каталоге. Просто потому, что не может иначе.

И именно поэтому квартира работает как архитектура, а не как шоурум. Стальные панели не пытаются быть старше, чем они есть. Мраморный пол не пытается быть моложе. Барочный холст висит на промышленной стене, и никто из них не притворяется другим. Каждый элемент честно говорит, откуда он и когда. А пространство между ними - это и есть та самая чистая страсть: когда вещи собраны не по правилам, а по любви.

В Италии завершено громкое и одновременно курьёзное дело о поддельной археологической достопримечательности. В центре разбирательства оказался 69-летний Франко Малоссо фон Розенфранц, построивший на холмах в провинции Виченца «древний амфитеатр», который выдавал за исторический памятник.

Малоссо утверждал, что обнаружил так называемый Берикский морской амфитеатр (Berico Maritime Amphitheatre) на холмах в провинции Виченца после оползня 2005 года. Он датировал памятник 393 годом н. э. и называл его одним из старейших и крупнейших амфитеатров мира. По версии Малоссо, руины посещал Юлий Цезарь, возвращавшийся в Рим из Египта вместе с Клеопатрой, а в стоявшей на этом месте старинной церкви якобы жила шекспировская Джульетта Капулетти.

Подозрения возникли в 2016 году, когда карабинеры Италии привлекли к проверке археологов и представителей управления по охране памятников. Экспертиза показала, что «античная» кладка выполнена из стеклопластика, папье-маше, оштукатуренных блоков и гипсовых статуй начала 2000-х годов, а план сооружения не соответствует эллиптической форме римских амфитеатров. Спутниковые снимки подтвердили, что Малоссо сначала сделал холм улочки , а затем возвёл постройку на расчищенной площадке.

Историки указали и на хронологические противоречия в легенде. Цезарь жил примерно за четыреста лет до заявленной даты постройки, а действие «Ромео и Джульетты» происходит не в Виченце, а в Вероне. Более того, сооружение имело полукруглую форму, характерную для театра, а не для амфитеатра, который должен быть овальным.

Суд приговорил Франко Малоссо фон Розенфранца к 2 годам и 4 месяцам тюремного заключения за архитектурную подделку.

Ведь Малоссо подделал не артефакт, а типологию. Он собрал амфитеатр из неправильных частей: полукруг вместо овала, стеклопластик вместо травертина, гипс вместо мрамора. Ошибка не в материале. Ошибка в плане. Римский амфитеатр - это эллипс, замкнутая геометрия, рассчитанная на круговой обзор. Полукруг - это театр, другое здание, другая логика движения и посадки. Археологи читают это за секунды.

В итоге получилось здание без места. Амфитеатр, у которого нет ни античности, ни холма, ни Виченцы. Только стеклопластик, гипс и хронология, которая рассыпается при первой проверке. Архитектура, которая хотела быть древней, но оказалась ровесницей папье-маше.