Жители Якутии начали обсуждать 168-метровый небоскрёб на вечной мерзлоте, у которого нет аналогов в мире!
Башня будет выполнена в форме сэргэ - священного якутского коновязного столба. Сэргэ - не просто декоративный мотив: это вертикаль, которая в якутской культуре маркирует пространство, осваивает его, делает своим. На площади Ленина в Якутске уже стоят 13-метровые сэргэ . Здесь же планируются 168 метров! Масштаб, при котором ритуальный столб превращается в градостроительный жест.
Внутри предлагается разместить общественные пространства, офисы IT-компаний республики и штаб-квартиры горнодобывающих организаций. В проекте не жильё, а рабочие места: Якутск получает вертикальный деловой центр, а не спальный район.
Главный вызов, конечно, вечная мерзлота. Якутск стоит на ледяном щите толщиной до 250 метров, и тепло от здания грозит просадкой грунта. Предполагается создать систему «активного криосохранения», а отслеживать данные будет цифровой мерзлотный мониторинг и ИИ-алгоритмы.
Этот проект интересен именно как архитектурная задача. В Якутске уже есть примеры работы с национальным кодом. Например, строящаяся гостиница Cosmos, где у входа поставлены шесть опор-сэргэ. Но там сэргэ - это всё же деталь, знак гостеприимства. Здесь сэргэ - это сама конструкция. Архитектура перестаёт цитировать культуру и становится её продолжением: священный столб, который держит небо, а теперь ещё и офисы.
Стоит помнить, что сэргэ - это не просто столб. Это коновязь, к которой привязывали лошадей во время ысыаха, якутского праздника лета. Столб, который держит небо и одновременно держит коня. Двойная функция: вертикаль, соединяющая землю с верхним миром, и точка фиксации для того, кто движется.
Безусловно, небоскрёб в форме сэргэ - это попытка перенести эту двойственность в современный город. Но здесь есть риск: сэргэ работает как ритуал, когда вокруг него собираются люди, когда к нему приходят. Башня работает как офис, когда люди приходят к ней на работу. Разница очевидна и она в природе движения. К сэргэ приходят, чтобы быть вместе. В башню приходят, чтобы разойтись по этажам.
Может быть, поэтому проект и обсуждают так активно. Он задаёт вопрос не о мерзлоте и не о технологиях. Он задаёт вопрос о том, может ли ритуальная форма выжить, когда её функция меняется. И если да, то что от неё остаётся.
Башня будет выполнена в форме сэргэ - священного якутского коновязного столба. Сэргэ - не просто декоративный мотив: это вертикаль, которая в якутской культуре маркирует пространство, осваивает его, делает своим. На площади Ленина в Якутске уже стоят 13-метровые сэргэ . Здесь же планируются 168 метров! Масштаб, при котором ритуальный столб превращается в градостроительный жест.
Внутри предлагается разместить общественные пространства, офисы IT-компаний республики и штаб-квартиры горнодобывающих организаций. В проекте не жильё, а рабочие места: Якутск получает вертикальный деловой центр, а не спальный район.
Главный вызов, конечно, вечная мерзлота. Якутск стоит на ледяном щите толщиной до 250 метров, и тепло от здания грозит просадкой грунта. Предполагается создать систему «активного криосохранения», а отслеживать данные будет цифровой мерзлотный мониторинг и ИИ-алгоритмы.
Этот проект интересен именно как архитектурная задача. В Якутске уже есть примеры работы с национальным кодом. Например, строящаяся гостиница Cosmos, где у входа поставлены шесть опор-сэргэ. Но там сэргэ - это всё же деталь, знак гостеприимства. Здесь сэргэ - это сама конструкция. Архитектура перестаёт цитировать культуру и становится её продолжением: священный столб, который держит небо, а теперь ещё и офисы.
Стоит помнить, что сэргэ - это не просто столб. Это коновязь, к которой привязывали лошадей во время ысыаха, якутского праздника лета. Столб, который держит небо и одновременно держит коня. Двойная функция: вертикаль, соединяющая землю с верхним миром, и точка фиксации для того, кто движется.
Безусловно, небоскрёб в форме сэргэ - это попытка перенести эту двойственность в современный город. Но здесь есть риск: сэргэ работает как ритуал, когда вокруг него собираются люди, когда к нему приходят. Башня работает как офис, когда люди приходят к ней на работу. Разница очевидна и она в природе движения. К сэргэ приходят, чтобы быть вместе. В башню приходят, чтобы разойтись по этажам.
Может быть, поэтому проект и обсуждают так активно. Он задаёт вопрос не о мерзлоте и не о технологиях. Он задаёт вопрос о том, может ли ритуальная форма выжить, когда её функция меняется. И если да, то что от неё остаётся.
❤🔥7🤩3👍2🎉1
Екатерининский собор в Пушкине (Царском Селе) - это не только величественный архитектурный памятник, но и важный объект культурного наследия России.
Построенный в 1840 году по указу Николая I, собор стал архитектурной доминантой Царского Села. Его белоснежные стены и золотые купола символизируют величие и изящество русской православной архитектуры.
Автором проекта стал Константин Тон, создатель русско-византийского стиля и московского Храма Христа Спасителя. Собор задумывался как центрическое сооружение в форме греческого креста, с фасадами, обращёнными на четыре улицы, образующие Соборную площадь. Высота с крестом составляет 53 метра, вместимость - до 2000 человек. Пятикупольный храм с килевидными закомарами и аркатурными поясами был оштукатурен и выбелен, главы изначально вызолочены.
Но пришла революции. В 1939 году собор был взорван. Решение мотивировали «громоздкостью здания, подавляющего окружающие строения». В 1960 году на его фундаменте установили памятник Ленину.
К счастью, к 300-летию Царского Села собор был восстановлен в первоначальной форме. В 2010 году Патриарх Кирилл освятил храм. Сегодня это точная копия собора XIX века, продолжающая служить местом богослужений и духовного вдохновения.
В цокольных залах работает музей с артефактами, найденными при раскопках, и чудом сохранившимся крестом.
Построенный в 1840 году по указу Николая I, собор стал архитектурной доминантой Царского Села. Его белоснежные стены и золотые купола символизируют величие и изящество русской православной архитектуры.
Автором проекта стал Константин Тон, создатель русско-византийского стиля и московского Храма Христа Спасителя. Собор задумывался как центрическое сооружение в форме греческого креста, с фасадами, обращёнными на четыре улицы, образующие Соборную площадь. Высота с крестом составляет 53 метра, вместимость - до 2000 человек. Пятикупольный храм с килевидными закомарами и аркатурными поясами был оштукатурен и выбелен, главы изначально вызолочены.
Но пришла революции. В 1939 году собор был взорван. Решение мотивировали «громоздкостью здания, подавляющего окружающие строения». В 1960 году на его фундаменте установили памятник Ленину.
К счастью, к 300-летию Царского Села собор был восстановлен в первоначальной форме. В 2010 году Патриарх Кирилл освятил храм. Сегодня это точная копия собора XIX века, продолжающая служить местом богослужений и духовного вдохновения.
В цокольных залах работает музей с артефактами, найденными при раскопках, и чудом сохранившимся крестом.
❤🔥6🙏3👍1🤩1💘1
А вы знаете, что знаменитый швейцарский архитектор Гюстав Фальконье известен не только созданием красивых зданий, но и тем, что в 1886 он запотентовал стеклянные кирпичи! И именно эти прародители стеклоблоков стали символом модерна.
Фальконье утверждал, что форма сложнее, чем кажется. Кирпичи выдувались вручную. Так, расплавленное стекло вдувалось в металлические формы, а ещё горячее отверстие закрывалось стеклянной пробкой. Внутри оставался разрежённый воздух, что давало тепло- и звукоизоляцию. Известны 16 видов кирпичей: от простых квадратов до вытянутых шестигранников и форм, напоминающих балясину или пузатый штоф.
Кирпичи для создания цветных зданий, выдувались вручную в розовом, прозрачном, зелёном и опаловом цветах. Красные с золото-рубиновым покрытием стоили вдвое дороже. В найденных образцах встречаются почти весь спектр: кобальтово-синий, голубой, коричневый, жёлтый и множество пастельных оттенков. Красного при этом почти нет!
Примечательно, что в начале XX века их использовали для эркеров, оранжерей и фасадов. Они рассеивали свет, были лёгкими и огнеупорными. Часто их использовали и для утилитарных проёмов: чёрных лестниц, дворовых окон, брандмауэров доходных домов. Удивительно, что в петербургском доходном доме Ерошенко в Басковом переулке сохранились стеклоблоки Фальконье именно на лицевом фасаде! И это большая редкость.
Сложность производства привела к утрате технологии в 1930-х. Производство в России было полностью утрачено, но сейчас технологию активно восстанавливают и, к счастью, новые блоки уже соответствуют старым образцам.
Но главное не в том, что технологию вернули. Главное в том, что она снова уместна. Стеклоблок сегодня перестал быть компромиссом между окном и стеной. Он снова стал тем, чем был у Фальконье: материалом, который пропускает свет, но не открывает вид. Материалом для лестниц, санузлов, перегородок, словом, там, где нужен свет, но не нужен взгляд.
Фальконье утверждал, что форма сложнее, чем кажется. Кирпичи выдувались вручную. Так, расплавленное стекло вдувалось в металлические формы, а ещё горячее отверстие закрывалось стеклянной пробкой. Внутри оставался разрежённый воздух, что давало тепло- и звукоизоляцию. Известны 16 видов кирпичей: от простых квадратов до вытянутых шестигранников и форм, напоминающих балясину или пузатый штоф.
Кирпичи для создания цветных зданий, выдувались вручную в розовом, прозрачном, зелёном и опаловом цветах. Красные с золото-рубиновым покрытием стоили вдвое дороже. В найденных образцах встречаются почти весь спектр: кобальтово-синий, голубой, коричневый, жёлтый и множество пастельных оттенков. Красного при этом почти нет!
Примечательно, что в начале XX века их использовали для эркеров, оранжерей и фасадов. Они рассеивали свет, были лёгкими и огнеупорными. Часто их использовали и для утилитарных проёмов: чёрных лестниц, дворовых окон, брандмауэров доходных домов. Удивительно, что в петербургском доходном доме Ерошенко в Басковом переулке сохранились стеклоблоки Фальконье именно на лицевом фасаде! И это большая редкость.
Сложность производства привела к утрате технологии в 1930-х. Производство в России было полностью утрачено, но сейчас технологию активно восстанавливают и, к счастью, новые блоки уже соответствуют старым образцам.
Но главное не в том, что технологию вернули. Главное в том, что она снова уместна. Стеклоблок сегодня перестал быть компромиссом между окном и стеной. Он снова стал тем, чем был у Фальконье: материалом, который пропускает свет, но не открывает вид. Материалом для лестниц, санузлов, перегородок, словом, там, где нужен свет, но не нужен взгляд.
❤🔥6👍3👏1🤩1🏆1
Château la Commaraine. Новое открытие в Бургундии.
Новый здесь, правда, только отель. Само шато в Поммаре стоит с XII века. Вокруг виноградники, а один из них, Clos de la Commaraine, имеет статус Pommard Premier Cru.
Перед архитекторами стоял вопрос: как вставить новое в старое, не убив старое? Реновацию вёл Ричард Мартине - архитектор, специализирующийся именно на исторических зданиях. Его формула проста и точна: «Реставрировать - это значит заполнять пустоты современной архитектурой, которая говорит с посетителем просто». Мартине получил за этот проект первую премию Hôtel & Lodge Awards 2026 в категории «Архитектор» .
Само шато основано в 1112 году Хьюгом II, герцогом Бургундским. Стены, которым больше девяти веков, сохранили свою материальность: камень, исторические деревянные конструкции, работа бургундских мастеров. Новое здесь не спорит с этим. Оно вставляется в промежутки. Три этажа, на которых разместились 37 номеров и сюитов.
Кювери сделали частью архитектурной драматургии. Одна из главных деталей проекта - это, безусловно, винодельня интегрирована прямо в отель. Не рядом, не в отдельном флигеле. Внутри. Гости могут смотреть, как делается вино, из окон или с террас. Один из сюитов выходит окнами прямо на кювери.
Интерьеры - это сплошь светлое дерево, блондинистые тона, акценты розового золота и небесно-голубого. Никакой тяжести, никакого «музейного» холода. Старый камень остаётся камнем, но не давит.
Всего 37 номеров, два ресторана, спа, бассейн, сады. Бар расположен в оригинальной башне XIV века, откуда открывается потрясающий вид на виноградники.
Можно приехать сюда буквально на пару-тройку дней: жить в шато, пить бургундское и никуда особо не торопиться.
Новый здесь, правда, только отель. Само шато в Поммаре стоит с XII века. Вокруг виноградники, а один из них, Clos de la Commaraine, имеет статус Pommard Premier Cru.
Перед архитекторами стоял вопрос: как вставить новое в старое, не убив старое? Реновацию вёл Ричард Мартине - архитектор, специализирующийся именно на исторических зданиях. Его формула проста и точна: «Реставрировать - это значит заполнять пустоты современной архитектурой, которая говорит с посетителем просто». Мартине получил за этот проект первую премию Hôtel & Lodge Awards 2026 в категории «Архитектор» .
Само шато основано в 1112 году Хьюгом II, герцогом Бургундским. Стены, которым больше девяти веков, сохранили свою материальность: камень, исторические деревянные конструкции, работа бургундских мастеров. Новое здесь не спорит с этим. Оно вставляется в промежутки. Три этажа, на которых разместились 37 номеров и сюитов.
Кювери сделали частью архитектурной драматургии. Одна из главных деталей проекта - это, безусловно, винодельня интегрирована прямо в отель. Не рядом, не в отдельном флигеле. Внутри. Гости могут смотреть, как делается вино, из окон или с террас. Один из сюитов выходит окнами прямо на кювери.
Интерьеры - это сплошь светлое дерево, блондинистые тона, акценты розового золота и небесно-голубого. Никакой тяжести, никакого «музейного» холода. Старый камень остаётся камнем, но не давит.
Всего 37 номеров, два ресторана, спа, бассейн, сады. Бар расположен в оригинальной башне XIV века, откуда открывается потрясающий вид на виноградники.
Можно приехать сюда буквально на пару-тройку дней: жить в шато, пить бургундское и никуда особо не торопиться.
❤🔥6🍓3👍1👏1🤩1
Так выглядит квартира архитектора и коллекционера Массимо Адарио в римском Palazzo Sacchetti XVI века.
Его собрание искусства и дизайна разных веков начинается в гостиной, где на стальной стене красуется картина барочного мастера Луки Джордано .
Палаццо как отправная точка. Адарио снимает квартиру на четвёртом этаже Palazzo Sacchetti на Via Giulia - одной из главных ренессансных улиц Рима. Палаццо построен в XVI веке по проекту Антонио да Сангалло Младшего, и Адарио говорит, что его поразили деревянные кессонные потолки с оригинальной росписью XVIII века: «Одно дело - видеть фотографию, другое - стоять под ними».
Ключевое вмешательство совсем не декор, а перегородка. Адарио убрал стены, добавленные в 1970-х, и вместо них поставил матовые стальные панели. Они разделяют зоны, но не закрывают пространство. Сталь напоминает о структурных интервенциях Гаэ Ауленти в Palazzo Pucci во Флоренции в 1971 году. Ведь здесь тот же принцип: современный материал в историческом теле, без попытки имитации.
Именно на этой стальной стене, отделяющей кухню от гостиной, висит Лука Джордано - барочный холст 1655–1660 годов. Работа не «украшает» стену. Она с ней спорит: тёплый барочный свет против холодной промышленной поверхности.
Пол и потолок работают как два полюса. Пол - это плиты мрамора Zebrino с выраженной текстурой. Тот же камень использовали в римских палаццо эпохи строительства. Потолок деревянный, расписанный в небесно-голубых тонах, отсылающих к росписям сводов XVIII века. Между ними находится пространство, где мрамор и роспись не спорят, а держат рамку.
Стены гостиной покрыты тканью пыльно-голубого оттенка, а пол бархатным ковровым покрытием. Адарио называет это «мягкой коробкой», которая прикрепляется к древней структуре, не пытаясь её переписать.
Всё это куплено без единой коммерческой логики. Адарио формулирует просто: «La passione pura» - чистая страсть. Без расчёта, без оглядки на то, вырастет ли цена, без мысли о том, как это будет смотреться в каталоге. Просто потому, что не может иначе.
И именно поэтому квартира работает как архитектура, а не как шоурум. Стальные панели не пытаются быть старше, чем они есть. Мраморный пол не пытается быть моложе. Барочный холст висит на промышленной стене, и никто из них не притворяется другим. Каждый элемент честно говорит, откуда он и когда. А пространство между ними - это и есть та самая чистая страсть: когда вещи собраны не по правилам, а по любви.
Его собрание искусства и дизайна разных веков начинается в гостиной, где на стальной стене красуется картина барочного мастера Луки Джордано .
Палаццо как отправная точка. Адарио снимает квартиру на четвёртом этаже Palazzo Sacchetti на Via Giulia - одной из главных ренессансных улиц Рима. Палаццо построен в XVI веке по проекту Антонио да Сангалло Младшего, и Адарио говорит, что его поразили деревянные кессонные потолки с оригинальной росписью XVIII века: «Одно дело - видеть фотографию, другое - стоять под ними».
Ключевое вмешательство совсем не декор, а перегородка. Адарио убрал стены, добавленные в 1970-х, и вместо них поставил матовые стальные панели. Они разделяют зоны, но не закрывают пространство. Сталь напоминает о структурных интервенциях Гаэ Ауленти в Palazzo Pucci во Флоренции в 1971 году. Ведь здесь тот же принцип: современный материал в историческом теле, без попытки имитации.
Именно на этой стальной стене, отделяющей кухню от гостиной, висит Лука Джордано - барочный холст 1655–1660 годов. Работа не «украшает» стену. Она с ней спорит: тёплый барочный свет против холодной промышленной поверхности.
Пол и потолок работают как два полюса. Пол - это плиты мрамора Zebrino с выраженной текстурой. Тот же камень использовали в римских палаццо эпохи строительства. Потолок деревянный, расписанный в небесно-голубых тонах, отсылающих к росписям сводов XVIII века. Между ними находится пространство, где мрамор и роспись не спорят, а держат рамку.
Стены гостиной покрыты тканью пыльно-голубого оттенка, а пол бархатным ковровым покрытием. Адарио называет это «мягкой коробкой», которая прикрепляется к древней структуре, не пытаясь её переписать.
Всё это куплено без единой коммерческой логики. Адарио формулирует просто: «La passione pura» - чистая страсть. Без расчёта, без оглядки на то, вырастет ли цена, без мысли о том, как это будет смотреться в каталоге. Просто потому, что не может иначе.
И именно поэтому квартира работает как архитектура, а не как шоурум. Стальные панели не пытаются быть старше, чем они есть. Мраморный пол не пытается быть моложе. Барочный холст висит на промышленной стене, и никто из них не притворяется другим. Каждый элемент честно говорит, откуда он и когда. А пространство между ними - это и есть та самая чистая страсть: когда вещи собраны не по правилам, а по любви.
❤🔥7🍓2👍1🎉1🤩1
В Италии завершено громкое и одновременно курьёзное дело о поддельной археологической достопримечательности. В центре разбирательства оказался 69-летний Франко Малоссо фон Розенфранц, построивший на холмах в провинции Виченца «древний амфитеатр», который выдавал за исторический памятник.
Малоссо утверждал, что обнаружил так называемый Берикский морской амфитеатр (Berico Maritime Amphitheatre) на холмах в провинции Виченца после оползня 2005 года. Он датировал памятник 393 годом н. э. и называл его одним из старейших и крупнейших амфитеатров мира. По версии Малоссо, руины посещал Юлий Цезарь, возвращавшийся в Рим из Египта вместе с Клеопатрой, а в стоявшей на этом месте старинной церкви якобы жила шекспировская Джульетта Капулетти.
Подозрения возникли в 2016 году, когда карабинеры Италии привлекли к проверке археологов и представителей управления по охране памятников. Экспертиза показала, что «античная» кладка выполнена из стеклопластика, папье-маше, оштукатуренных блоков и гипсовых статуй начала 2000-х годов, а план сооружения не соответствует эллиптической форме римских амфитеатров. Спутниковые снимки подтвердили, что Малоссо сначала сделал холм улочки , а затем возвёл постройку на расчищенной площадке.
Историки указали и на хронологические противоречия в легенде. Цезарь жил примерно за четыреста лет до заявленной даты постройки, а действие «Ромео и Джульетты» происходит не в Виченце, а в Вероне. Более того, сооружение имело полукруглую форму, характерную для театра, а не для амфитеатра, который должен быть овальным.
Суд приговорил Франко Малоссо фон Розенфранца к 2 годам и 4 месяцам тюремного заключения за архитектурную подделку.
Ведь Малоссо подделал не артефакт, а типологию. Он собрал амфитеатр из неправильных частей: полукруг вместо овала, стеклопластик вместо травертина, гипс вместо мрамора. Ошибка не в материале. Ошибка в плане. Римский амфитеатр - это эллипс, замкнутая геометрия, рассчитанная на круговой обзор. Полукруг - это театр, другое здание, другая логика движения и посадки. Археологи читают это за секунды.
В итоге получилось здание без места. Амфитеатр, у которого нет ни античности, ни холма, ни Виченцы. Только стеклопластик, гипс и хронология, которая рассыпается при первой проверке. Архитектура, которая хотела быть древней, но оказалась ровесницей папье-маше.
Малоссо утверждал, что обнаружил так называемый Берикский морской амфитеатр (Berico Maritime Amphitheatre) на холмах в провинции Виченца после оползня 2005 года. Он датировал памятник 393 годом н. э. и называл его одним из старейших и крупнейших амфитеатров мира. По версии Малоссо, руины посещал Юлий Цезарь, возвращавшийся в Рим из Египта вместе с Клеопатрой, а в стоявшей на этом месте старинной церкви якобы жила шекспировская Джульетта Капулетти.
Подозрения возникли в 2016 году, когда карабинеры Италии привлекли к проверке археологов и представителей управления по охране памятников. Экспертиза показала, что «античная» кладка выполнена из стеклопластика, папье-маше, оштукатуренных блоков и гипсовых статуй начала 2000-х годов, а план сооружения не соответствует эллиптической форме римских амфитеатров. Спутниковые снимки подтвердили, что Малоссо сначала сделал холм улочки , а затем возвёл постройку на расчищенной площадке.
Историки указали и на хронологические противоречия в легенде. Цезарь жил примерно за четыреста лет до заявленной даты постройки, а действие «Ромео и Джульетты» происходит не в Виченце, а в Вероне. Более того, сооружение имело полукруглую форму, характерную для театра, а не для амфитеатра, который должен быть овальным.
Суд приговорил Франко Малоссо фон Розенфранца к 2 годам и 4 месяцам тюремного заключения за архитектурную подделку.
Ведь Малоссо подделал не артефакт, а типологию. Он собрал амфитеатр из неправильных частей: полукруг вместо овала, стеклопластик вместо травертина, гипс вместо мрамора. Ошибка не в материале. Ошибка в плане. Римский амфитеатр - это эллипс, замкнутая геометрия, рассчитанная на круговой обзор. Полукруг - это театр, другое здание, другая логика движения и посадки. Археологи читают это за секунды.
В итоге получилось здание без места. Амфитеатр, у которого нет ни античности, ни холма, ни Виченцы. Только стеклопластик, гипс и хронология, которая рассыпается при первой проверке. Архитектура, которая хотела быть древней, но оказалась ровесницей папье-маше.
❤🔥6😁3👍1🤩1👌1
Terunobu Fujimori - японский архитектор и историк архитектуры. Но о роко известен он стал тем, что возводит поэтичные сооружения для чайных церемоний на стволах деревьев вот уже 30 лет, по одному каждый год.
Чайные павильоны архитектора вдохновлены концепцией синтоизма: согласованны с природой и позволяют буквально парить над землей. Его «Такасуги-ан» -чайный домик, построенный на двух каштановых деревьях, срубленных на соседней горе и привезённых на участок. Подняться туда можно только по отдельно стоящей лестнице, приставленной к одному из стволов. Внутри находится штукатурка и бамбуковые маты. Окно заменяет традиционный свиток: оно обрамляет вид на город, где Фудзимори вырос, и это окно показывает не только смену сезонов, но и необратимые перемены, происходящие в провинциальных городах вроде Тино.
Фухимори обжигает крыши огнем по традиционному японскому методу якисуги. Поверхностный слой кедровых досок карбонизируется и запечатывается натуральным маслом. Это не декор, а конструктивное решение: обожжённое дерево противостоит дождю, насекомым и огню. Тот же приём - на фасаде чайного домика у лондонского Барбикана, построенного руками студентов Кингстонского университета.
Материал здесь выступает продолжением тела. Камень, стебли бамбука и хинное дерево, из которых построены дома, гармонируют с природой. Внутри очень мало места. Всего 3 на 3 метра, размер четырёх с половиной татами, стандарт, установленный в Японии 400 лет назад. Простые белые стены покрыты глиной, чтобы ничто не отвлекало от созерцания. Сам Фудзимори говорит: чайный домик - это «предельная личная архитектура», настолько компактная, что становится «продолжением тела, своеобразной одеждой для человека».
Внутри чайного домика не думают о социальном статусе, бедности или богатстве. Там просто проводят время вместе.и ключевое здесь - вместе.
Чайные павильоны архитектора вдохновлены концепцией синтоизма: согласованны с природой и позволяют буквально парить над землей. Его «Такасуги-ан» -чайный домик, построенный на двух каштановых деревьях, срубленных на соседней горе и привезённых на участок. Подняться туда можно только по отдельно стоящей лестнице, приставленной к одному из стволов. Внутри находится штукатурка и бамбуковые маты. Окно заменяет традиционный свиток: оно обрамляет вид на город, где Фудзимори вырос, и это окно показывает не только смену сезонов, но и необратимые перемены, происходящие в провинциальных городах вроде Тино.
Фухимори обжигает крыши огнем по традиционному японскому методу якисуги. Поверхностный слой кедровых досок карбонизируется и запечатывается натуральным маслом. Это не декор, а конструктивное решение: обожжённое дерево противостоит дождю, насекомым и огню. Тот же приём - на фасаде чайного домика у лондонского Барбикана, построенного руками студентов Кингстонского университета.
Материал здесь выступает продолжением тела. Камень, стебли бамбука и хинное дерево, из которых построены дома, гармонируют с природой. Внутри очень мало места. Всего 3 на 3 метра, размер четырёх с половиной татами, стандарт, установленный в Японии 400 лет назад. Простые белые стены покрыты глиной, чтобы ничто не отвлекало от созерцания. Сам Фудзимори говорит: чайный домик - это «предельная личная архитектура», настолько компактная, что становится «продолжением тела, своеобразной одеждой для человека».
Внутри чайного домика не думают о социальном статусе, бедности или богатстве. Там просто проводят время вместе.и ключевое здесь - вместе.
❤🔥7👍2✍1👏1🤩1