Орангутан — крупная человекообразная обезьяна. Название образовано из двух малайских слов orang и (h)utan, что переводится как человек лесной. На тему взаимодействия малайцев, орангутангов, леса и мифов можно пофантазировать отдельно (зря такое прозвище не дают, наверняка лесной человек ещё и мудрый человек, и ведающий, и природный).

В 1962 году Энтони Бёрджесс пишет свой знаменитый роман A clockwork orange, на русский название переводят либо как заводной, либо как механический апельсин.

Своё название роман получил от выражения, которое когда-то широко ходило у лондонских кокни— обитателей рабочих слоёв Ист-Энда. Кокни старшего поколения о вещах необычных или странных говорят, что они «кривые, как заводной апельсин», то есть это вещи самого что ни на есть причудливого и непонятного толка.

И тут внимание. Энтони Бёрджесс семь лет прожил в Малайзии и немного знал малайский. Более того, сам автор утверждал в интервью, что «апельсин» в названии его главного романа — это малайское «человек», записанное так, чтобы попасть в присказку Кокни. То есть название романа — заводной человек.

Это я слушаю лекции Вячеслава Иванова по семиотической антропологии.

Меньше двух недель назад с нами произошёл опыт, всю силу воздействия которого ещё только предстоит осознать. С утра до вечера мы слушали лекции Александра Семёновича Филоненко, на которых он шаг за шагом показывал и доказывал, что удивление, интерес, красота и нежность — двигатели не только образования, но и каждой конкретной жизни.
В эту среду мы хотим встретиться и поговорить о том, свидетелями чего мы все становимся, когда нас поражает Другое — человек ли, произведение искусства или опыт.
Вспомним об удивлении, красоте, взрослении и нежности; почему душа как ласточка и как пробуждать «спящие» метафоры.
Поделимся, кто что услышал/понял/почувствовал во время встречи и после (а, может, и вместо).
Обсудим, зачем ходить на лекции, если можно и на ютубчике посмотреть.
Откуда и зачем в нашу жизнь приходят Учителя, и как понять, что это мой?
И что же делать с желаниями, откуда их брать, когда единственное желание — хоть что-нибудь хотеть?

Ждем вас в Workshop Loft №9.

Наставнический переулок 17с1
19 июня, 19.00
Регистрация тут

Как современный человек ищет самого себя? Для этого он использует два метода.

Первый заключается в том, чтобы посмотреть внутрь себя и обнаружить там нечто получше того, что на поверхности, но такие попытки часто плохо заканчиваются. Особенно внимательные люди находят внутри всякую ерунду: привычки, музыку, книги и т.д. — единственное, что они там не находят — это самих себя.

Второй способ заключается в том, чтобы попробовать оценить свою жизнь по тому, как другие люди реагируют на тебя. Даже если удастся сделать так, чтобы люди к тебе хорошо относились и были довольны тобой, на глаза по-прежнему будут наворачиваться слёзы Зуси, потому что ты живёшь не своей жизнью, а жизнью, нравящейся другим.

И вот, если ты не можешь решить, как быть, как найти себя настоящего, есть третий способ (очень непопулярный): надо остановиться и вспомнить, когда с тобой было так, что ты встретил вещь настолько красивую, что потерял дар речи, остановился, забыл сам о себе и перестал быть себе интересным? Парадокс в том, что, когда это с нами происходит, нам хочется смотреть на То, что происходит, не отвлекаясь на самих себя. Если в этот момент кто-то к тебе подойдёт и скажет, какой ты замечательный или ужасный человек, ты ответишь «Да-да, но сейчас не до меня! Смотри туда!». И только на следующий день ты понимаешь, что именно тогда, когда ты был сам себе неинтересен, ты был по-настоящему живым, сердце стало слышным, и по спине забегали мурашки.

Александр Филоненко
Океан тайны

Сегодня вечером произойдёт что-то необычное.
Алексей Ёжиков, автор канала Иллюзиоскоп, Путе-водитель и сборщик, проведёт открытый разговор о Пути жизни каждого человека.

Лёша может стать действительно важным человеком для тебя — он знает кое-какие ответы на кое-какие вопросы, которые часто сбивают тебя с ног. Знаю, о чём говорю — 2 года назад я многое понял после встречи с ним. Лёша практикует и предлагает Срединный Путь понимания, между Адвайтой и современной научной парадигмой.

Кодовое название встречи «Братец Чийлин, путницы и путники». Форма проведения — диалоги с залом. Базовая тема — всё о Пути. Куда я иду? Зачем я иду? Иду ли я? Кто идёт? Зачем вообще всё это? Иду ли я, когда я никуда не иду? Поговорим обо всём, что тебя по-настоящему волнует.

19:00
Лофт Cloud Nine на «Красном Октябре» (ул. Берсеневский переулок, д. 5, стр. 1, 4 этаж)

Мы редуцируем других согласно нашей малости

Сильвио Каттарина

Когда я познакомился с Франко Нембрини, я почти сразу понял, что он уловил главную проблему и рану отцовства.

По его мнению, главная проблема современного воспитания в том, что из него ушла фигура отца. Что это значит конкретно? Его очень раздражали разговоры родителей и воспитателей о воспитании. Он постоянно слышал сетования взрослых на то, что дети уже не те. Они стали другими, особыми, а значит надо менять подход и стараться понять их особенности. Он же твердил им противоположное: нет, дети прекрасные, как всегда, Создатель до сих пор прекрасно справляется со своим делом. Скорее что-то не так со взрослыми.

Взрослые, когда думают о воспитании, часто полагают, что они должны быть моральным образцом для своих детей. Они хотят показать ребёнку, каким он должен быть. И Франко говорит простую, но вместе с тем поразительную вещь: у нас нет никаких шансов передать детям моральный образец, потому что они слишком хорошо нас знают. Мы можем обманывать людей на работе, делая вид, что мы глубоко моральны, но детей так просто не проведёшь: они нас всё время видят.

К счастью, дети нам многое прощают, гораздо больше, чем мы им. Благодаря этому прощению есть отношения. Дальше — самое важное. Есть только одна вещь, которую ребёнку действительно сложно простить своим родителям. Это то, что родители не отвечают на единственный вопрос, который ребёнок им всё время задаёт. Очень простой вопрос: стоит ли эта жизнь того, чтобы её жить?

Дети смотрят с надеждой увидеть, что взрослые — свидетели жизни, что жизнь является чем-то по-настоящему великим. И дело не в том, что отец должен быть молодцом. Отец должен знать о величии и потому быть живым, пусть даже грешником.

Безусловно, это колоссальная задача. Когда взрослый человек это осознаёт, он должен либо сойти с ума, либо просить о прощении. Мне кажется, что просить о прощении — это значит дарить ребёнку понимание того, что есть настоящий Отец.

Александр Филоненко
Океан Тайны

Символический код любой культуры — это причудливый узор силовых полей, удерживаемых тем, что принято сейчас называть скрепами. Эти поля содержат и обеспечивают единство места, времени и смысла.

Каждый такой код сакрален, и неосторожная дешифровка неизбежно разрушит то, что им обеспечивается. Современный человек утратил понимание разницы между ритуалом и верой — отрицая иррациональное/непроверяемое, отрицает и ритуал, который является осью, вокруг которой вращается код культуры.

Культура жива шаманами.
https://youtu.be/7x8RcRCYU88

Читаю «Пьяные тетради», записанные Александром Филоненко по следам регулярных встреч с Александром Моисеевичем Пятигорским в Лондоне

Отсюда, с этого наблюдательного пункта, жизнь кажется пустой тратой времени, некрепкой машиной. Подобно часам, отмеряющим её развитие, действительность — это зубчатый механизм, равномерно падающие капли, сборочный конвейер, у которого одна-единственная цель — перейти к следующему этапу. Любящий жизнь должен любить и её механизм, в котором одно связано с другим, испытывать восторг не только по поводу путешествия на дальние острова, но и по поводу бюрократической волокиты, с которой сталкиваешься, меняя старый паспорт на новый. Убеждение, противящееся ежедневной всеобщей мобилизации, — это любовь к чему-то иному, к тому, что больше жизни и что на мгновение открывается взгляду во время паузы, остановки, когда механизмы замирают, власти и целый мир уходят в отпуск, и их место на время остаётся вакантным в смысле латинского “vacare” — отсутствия, пустоты, недостатка, когда есть лишь льющийся сверху неподвижный летний свет. Мир, как говорил Борхес, действительно существует, но почему он должен всё время нам досаждать? Ведь нам ничего особенного не нужно, разве что иногда прогуливать школу, не теряя при этом уважения к учителям.

Клаудио Магрис
Дунай

Сергею Аверинцеву

Когда на востоке вот-вот загорится глубина ночная,
земля начинает светиться, возвращая

избыток дарёного, нежного, уже не нужного света.
То, что всему отвечает, тому нет ответа.

И кто тебе ответит в этой юдоли,
простое величье души? величие поля,

которое ни перед набегом, ни перед плугом
не подумает защищать себя: друг за другом

все они, кто обирает, топчет, кто вонзает
лемех в грудь, как сновиденье за сновиденьем, исчезают

где-нибудь вдали, в океане, где все, как птицы, схожи.
И земля не глядя видит и говорит: — Прости ему, Боже! —

каждому вслед.
Так, я помню, свечку прилаживает к пальцам
прислужница в Пещерах каждому, кто спускается к старцам,
как ребёнку малому, который уходит в страшное место,
где слава Божья, — и горе тому, чья жизнь — не невеста,
где слышно, как небо дышит и почему оно дышит.
— Спаси тебя Бог, — говорит она вслед тому, кто её не слышит...

...Может быть, умереть — это встать наконец на колени?
И я, которая буду землёй, на землю гляжу в изумленье.

Чистота чище первой чистоты! из области ожесточенья
я спрашиваю о причине заступничества и прощенья,

я спрашиваю: неужели ты, безумная, рада
тысячелетьями глотать обиды и раздавать награды?

Почему они тебе милы или чем угодили?
— Потому что я есть, — она отвечает. —
Потому что все мы были.

Земля
Ольга Седакова

НАЧАЛО

В первые времена, когда земледельцы и скотоводы
населяли землю и по холмам
белые стада рассыпались,
обильные, как воды,
и к вечеру прибивались
к тёплым берегам, —

перед лицом народа, который ещё не видел
ничего подобного Медузиному лицу:
оскорбительной,
уничтожающей обиде,
после которой,
как камень ко дну,
идут к концу, —

перед лицом народа, над размахом пространства,
более свободного, чем вал морской
(ибо твердь вообще свободнее: постоянство
глубже дышит и ровней,
и не тяготится собой) —

итак, в небосводе, чьи фигуры ещё неизвестны,
не именованы, и потому горят, как хотят,
перед лицом народа
по лестнице небесной
над размахом пространства
над вниманьем холмов, которые глядят

на неё,
на первую звезду,
с переполненной чашей ночи
восходящую по лестнице подвесной, —
вдруг он являлся:
свет, произносящий, как голос,
но бесконечно короче
всё те же слоги:
Не бойся, маленький!
Нечего бояться:
я с тобой.

Ольга Седакова

Я жизнь, которая хочет жить в живом окружении жизни, которая хочет жить.

Альберт Швейцер

Есть у Достоевского в «Униженных и оскорбленных» такой безумно симпатичный старичок, доктор, из петербургских немцев. Он выхаживает смертельно больную девочку Нелли. Из озорства и какой-то глубокой обиды на мир Нелли препятствует лечению. Дерзит доктору, смеется ему в глаза, рассыпает целебные микстуры. Конечно, девочка провоцирует старика: «Она ждала нашего гнева, думала, что ее начнут бранить, упрекать, и, может быть, ей, бессознательно, того только и хотелось в эту минуту, — чтоб иметь предлог тотчас же заплакать, зарыдать, как в истерике, разбросать опять порошки, как давеча, и даже разбить что-нибудь с досады, и всем этим утолить свое капризное, наболевшее сердечко».

Но вот незадача: выходки Нелли доктор не принимает близко к сердцу. Старик просто не умеет обижаться. Знай себе беззлобно талдычит: «Очень нехорошо, очень непохвально. Но… можно все исправить и еще раз развести порошок». Еще раз развести, и еще раз, и еще раз. Наконец, Нелли сражена терпением доктора. Она бросается в слезы, разражается нервическим смехом и начинает очень-очень его любить. Старый доктор и юная Нелли становятся лучшими друзьями.

Вот из этого-то, казалось бы, незначительного сюжета вырастает одна из магистральных тем всего Достоевского. Великая битва - кроткие противостоят дерзким. Сонечка и Раскольников, Мышкин и Настасья Филипповна, Алеша и Иван Карамазовы, Шатов и Ставрогин. И даже так: Ставрогин и Верховенский. «В вас есть простодушие и наивность, знаете ли вы это», - говорит второй первому.

Да, простодушие и наивность. Дерзкие отличаются от кротких болезненной, через край бьющей мнительностью - рефлексией, grübeln. Той самой рефлексией, что ни даёт ступить ни шагу без оглядки. Дерзкие не могут сладить со своей шальной головой, их затягивает водоворот проклятых вопросов: «а верно ли? хорошо ли? да и стоит ли сил?». Здесь не видно ни зги. Одни сдаются, бегом кидаются в спасительное ложе цинизма, этой интеллектуальной обломовщины. Другие сходят с ума по каким-нибудь идейкам. Режут невинных, давятся сами - все как будто бы из идейки, а на самом деле - в побеге от себя.

Но «сила Моя совершается в немощи». Переход от дерзких к кротким - тяжелый путь, требующий духовного величия, подвига. Причем такого подвига, что остается невидим для внешнего наблюдателя. Это-то и есть самое невыносимое для дерзких, привыкших всю жизнь свою действовать напоказ и назло. «Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью».

#минуткадостоевщины

Людей можно разделить на тех, которые живут, и тех, которые строят жизнь. Я отношусь к первым. Больше того, люди, которые строят жизнь, у меня вызывают недоверие. За этим всегда кроется неуверенность и неправда. И плюс к этому — наглость. Потому что это попытка взять на себя больше, чем человеку дано. Надо раз и навсегда понять, что жизнь умнее и сильнее тебя. Ты только можешь в силу отпущенных тебе возможностей что-то слегка корректировать. Но полагать, что можешь определить ход своей жизни, — это наглость.

Пётр Вайль
Свобода — точка отсчёта

Коль жизнь есть дар, то будней — не бывает.

Пётр Вайль
О скуке и смелости

Писатель, по Синявскому, — не вполне самостоятельная творческая личность. Он — проявление и продолжение народной традиции. И чем больше ей соответствует, тем он состоятельнее.
Ловко вписав концепцию в традицию, Синявский вывел формулу писателя.
«Дурак совершает всё невпопад и не как все люди, вопреки здравому смыслу и элементарному пониманию практической жизни». Но именно «дурацкое поведение оказывается необходимым условием счастья — условием пришествия божественных или магических сил». Подобно мудрецу или философу, Дурак «тоже находится в этом состоянии восприимчивой пассивности» — потому что «Дурак, как никто другой, доверяет Высшей силе. Он ей — открыт».
Синявский идёт дальше. Дурак показывает фокусы, веселя публику («выполняет очень важную функцию»!), а через эту деятельность протягивается нить между Дураком и Вором: «Оба они фокусники. Вор — всегда. Дурак — иногда». Кража в сказке не носит негативной окраски — это имитация чуда. Или, по крайней мере, демонстрация высочайшего мастерства, проявление творческого потенциала — «не апофеоз безнравственности, но торжество эстетики».
А на скрещении Дурака и Вора возникает ещё один образ — Шута, чья задача «превратить нормальную жизнь в клоунаду».
Итак, в качестве Дурака писатель является проводником высших сил. В качестве Вора — преступает установления и нарушает каноны. В качестве Шута — веселит и развлекает.

Пётр Вайль
Абрам Терц, русский флибустьер

И всё же мы ждём какого-то известия из другой области. По меньшей мере, некоторые из нас знают, что ждут, а другие — вообще говоря, все — ждут, не зная о собственном ожидании. Из области — словами Федье — предельного своего, из того места, где человек присутствует, иначе: принимает собственное назначение, из той открытости бытия, удерживать которую, как говорит философ, есть подвиг. Из свободы, которой, как говорит Хайдеггер, человек не обладает, но она обладает им, и таким удивительным образом, что только она и ставит его в связь со всем сущим.

Ольга Седакова
Голос друга. Голос Европы

Говоря о проблемной жизни, люди делятся (грубо говоря) на людей страха, вины и стыда. Я вот, например, до сих пор человек страха. Конечно, где-то есть люди спокойствия или люди радости, но встречи с ними крайне редки.

Базовая эмоция формируется в детстве за счёт базового способа родительского воспитания, и потом интернализируется самим ребёнком (то есть, бесшовно включается внутрь ядра личности). Это же и ответ на вопрос «Где „люди гнева“?» Гнев это компенсаторная реакция, чтобы не испытывать страх, вину или стыд, которая формируется уже позже, после этой базы.

Страх: «Если не доешь, тебя дядя заберёт». «Плохо будешь себя вести, мы тебя тут оставим». «Не замолчишь, мама тебя любить не будет».

Вина: «Мама так устала, готовила, а ты не съел_а». «Будешь себя плохо вести, у мамы станет плохо с сердцем». «Замолчи, ты мешаешь тёте спать».

Стыд: «Хорошие девочки всегда доедают». «Будешь себя плохо вести, все будут на тебя пальцем показывать». «Замолчи, что люди вокруг про тебя скажут».

Страх связан с санкциями одиночества или потерей безопасности. Вина связана с последствиями действий ребёнка лично для конкретного значимого другого. Стыд, в отличие от вины, связан с безличным общественным или групповым порицанием. «Все», «всегда», «никогда» это про стыд. И, конечно, страх, вина и стыд совершенно чётко различаются по внутренним физическим ощущениям и напряжениям в теле.

Интернализованный страх, вина или стыд становятся главной темой в мелодиях внутренней жизни человека, которые проигрываются по «Радио Малыш» голосами родителей, но принадлежащих лично этому человеку. Выражение главной темы приобретает краски во всех аспектах жизни — в поиске партнёра, в сексе, в деловой жизни, в отношениях с детьми, в отношениях с деньгами, и так далее.

И если страх, вина или стыд стали главным способом справляться с реальностью, то дальше человек нарабатывает способы справляться с этим страхом, виной или стыдом. Агрессия, избегание, манипуляции, зависимости, депрессия, you name it.

Взаимодействуя с любым человеком, это удобно держать в голове. За внешними проявлениями можно разглядеть, это человек страха, вины или стыда. Человеку страха дать безопасность. (Даже агрессивному.) Человеку вины показать, что он_а не причиняет вред, но создаёт благо. Человеку стыда дать тотальное принятие и помочь проявить себя.