Страху можно противопоставить смешное. Когда смешно — не страшно. Или не так страшно.
Есть отличная книжка Агранович про двусмысленность человека, благодаря которой только и возможно смешное. Страшное, кстати, тоже оттуда. В зазоре между собой и собой и есть человек. Чтобы удержать вместе эти несовместимости себя, мы используем метафоры.
Метафора, в свою очередь, тоже двойственна: жизнь как трагедия или жизнь как комедия — из этого узла вырастают все наши истории и вся наша психология. Как понять, в какой метафоре я живу? Ответить себе на вопрос «я это делаю «потому что» или «несмотря на»?» Именно здесь разница между свободой и необходимостью.
Счастлив тот, кто понял, что свобода и необходимость — суть одно.
Представьте, что перед началом совещания вы выдергиваете стул из-под своего садящегося начальника. В этот момент всё прояснится: знаковые системы, иерархии, цели. Здесь начало комедии и трагедии. Смотрите внимательно на лица коллег.
А если страшно подшутить над человеком, то человек ли он? Человек ли вы? Не заигрались ли мы в свои роли и функции? Не приклеилась ли маска к лицу?
Есть отличная книжка Агранович про двусмысленность человека, благодаря которой только и возможно смешное. Страшное, кстати, тоже оттуда. В зазоре между собой и собой и есть человек. Чтобы удержать вместе эти несовместимости себя, мы используем метафоры.
Метафора, в свою очередь, тоже двойственна: жизнь как трагедия или жизнь как комедия — из этого узла вырастают все наши истории и вся наша психология. Как понять, в какой метафоре я живу? Ответить себе на вопрос «я это делаю «потому что» или «несмотря на»?» Именно здесь разница между свободой и необходимостью.
Счастлив тот, кто понял, что свобода и необходимость — суть одно.
Представьте, что перед началом совещания вы выдергиваете стул из-под своего садящегося начальника. В этот момент всё прояснится: знаковые системы, иерархии, цели. Здесь начало комедии и трагедии. Смотрите внимательно на лица коллег.
А если страшно подшутить над человеком, то человек ли он? Человек ли вы? Не заигрались ли мы в свои роли и функции? Не приклеилась ли маска к лицу?
Forwarded from Crypta Platonica
Образование никогда не дают, его только берут.
Forwarded from misreading
меня всегда немного смущал утилитарный подход к чтению: в частности, вопросы о том, зачем в принципе читать художественную литературу в противовес научной, зачем читать одних авторов, а не других, зачем читать определённые жанры, ведь есть лучше и ценнее, и зачем читать современное, если можно читать классику, ведь чтение классики делает читающего.. весомее, наверное? возможно, в корне моей амбивалентности по отношению к таким вопросам лежит искреннее неприятие оценочного мнения, которое с таким усилием вбивали в голову в школе: мне сложно оперировать понятиями 'лучше' и 'хуже', сложно представить, что эти слова, безликие сами по себе, означают в каждом отдельном случае. а главное, каким образом они интереснее, чем конкретные мысли? поэтому в ответ на самый странный вопрос, который мне задавали за время жизни этого канала, — 'что ты смогла извлечь из этой книги?' — я могу, с позволения задающего, ответить публично: я ни на минуту не думала, что из неё нужно что-то извлекать. книга — это что-то цельное и живое, a использовать что-то живое ради достижения своих целей, — и нет, дело даже не в кантианстве, — это, как мне кажется, просто грубо. поэтому я не вижу смысла в кураторских рецензиях из разряда 'эта книга плоха тем, что..' (а чаще ведь именно плоха, потому что от противного выстраивать мнение легче, чем из собственных мыслей). и именно поэтому я всегда читаю рецензии, в которых обсуждают идеи, концепции, собственные мысли, не переводя их в категорию объективного. поэтому я так люблю людей, удивительных людей, которых читаю тут, и которые пишут о красоте чего-то чужого — своей красотой, своим светом, своими словами.
Бесполезно отворачиваться от прошлого, чтобы думать лишь о будущем. Опасная иллюзия — полагать, что это открывает какие-то возможности. Противопоставление прошлого и будущего — абсурдно. Будущее не несёт и не даёт нам ничего; это мы должны отдавать ему всё, даже саму нашу жизнь, чтобы созидать его. Но чтобы отдать, нужно обладать, а мы не обладаем ни другой жизнью, ни другими питающими соками, кроме сокровищ, унаследованных от прошлого и впитанных, усвоенных и воссозданных нами. Из всех потребностей человеческой души нет более жизненной потребности, чем потребность в прошлом.
Симона Вейль
Укоренение
Симона Вейль
Укоренение
Скоро уже четыре года, как я сменил в должности Валерия Грата. Обязанности, при твоём посредничестве возложенные на меня императором, я, по мере сил, стараюсь исполнять как можно лучше. И чего же я за эти четыре года достиг, трудясь не покладая рук с утра до вечера, изо дня в день? Да почти ничего. Ссорюсь, потом мирюсь с Антипой, собираю налоги, иногда разрешаю споры, преимущественно финансовые. Что буду делать в последующие годы? Наверняка немногим больше. И постоянно одно и то же.
Сейчас в стране довольно спокойно. Кажется, я мог бы себя поздравить, но порой меня посещают мечты о великих свершениях, которые перенесли бы моё имя на берега будущего. Не смейся, Квириний. Я с великой радостью служу под твоей рукой. Но ты — сенатор, императорский легат, правитель провинции, друг императора, тебе бессмертие гарантировано. Моё же ничтожное имя обречено на забвение.
<...>
В Иерусалиме я живу среди фанатиков. Евреи поклоняются единственному богу, чьё имя нельзя произносить; он и только он решает всё на свете. <...> Они очень набожны. Молятся часто и пылко. Постоянно возбуждены. <...> Вечно взвинчены, болезненно впечатлительны — и всецело поглощены отвлечёнными умозаключениями. А что самое забавное — не способны отделить судьбу человечества от судьбы своего маленького народа. Они непритязательны вплоть до самоуничижения и самоуверенны до безумия. У греков были свои великие люди, о которых тебе известно. В Риме есть солдаты, правоведы, поэты, архитекторы. У евреев — толпы пророков. Прошлое и будущее целиком подчинены их неистощимому воображению. Мы строим мосты, они — фантазии. Мы создаём законы, они — сны.
<...>
Это конец света. Я — изгнанник в гуще маленького экзальтированного народ. Время от времени из-за их предвидений происходят религиозные мятежи. Лидируют тут галилеяне. Несколько месяцев назад мне пришлось подавлять вспыхнувший в Галилее бунт. Поводом в очередной раз стал бог, который так возбуждает евреев. И деньги, которые возбуждают всех. <...> Пришлось применить суровые меры; пару месяцев мне казалось, что наконец-то я делаю что-то полезное. Но если честно, в этой провинциальной дыре я изнываю от скуки. Что ещё может произойти у стен иерусалимского храма, кроме бунтов галилеян из-за денег и единственного бога? Кто в Риме, Афинах, Александрии принимает всерьёз такие мелкие события, как те, что происходят здесь? Иерусалим! Да кому известно название этого города? Император хотя бы знает о его существовании? Если ты не поможешь мне с переводом в Паннонию, Византию или, ещё лучше, на Сицилию, то есть туда, где творится история, я, вне всяких сомнений, умру в безвестности.
<...>
Не забывай обо мне, Квириний! Не могу я и дальше стариться в тени и решать второстепенные задачи. Сама мысль о том, что мировая история творится без меня, что все поистине важные дела проходят стороной, невыносима! Если тебе представится случай, если захочешь и сможешь, напомни обо мне Тиберию. Пусть куда-нибудь меня отправит. Куда угодно, главное — подальше отсюда, ибо я подыхаю ль скуки: здесь ничего не происходит, а то, что происходит, не имеет и не будет иметь никакого значения.
Будь здоров.
Письмо Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, сенатору Публий Сульпицию Квиринию, императорскому легату Сирии.
Шёл тридцатый год от Рождества Христова.
Сейчас в стране довольно спокойно. Кажется, я мог бы себя поздравить, но порой меня посещают мечты о великих свершениях, которые перенесли бы моё имя на берега будущего. Не смейся, Квириний. Я с великой радостью служу под твоей рукой. Но ты — сенатор, императорский легат, правитель провинции, друг императора, тебе бессмертие гарантировано. Моё же ничтожное имя обречено на забвение.
<...>
В Иерусалиме я живу среди фанатиков. Евреи поклоняются единственному богу, чьё имя нельзя произносить; он и только он решает всё на свете. <...> Они очень набожны. Молятся часто и пылко. Постоянно возбуждены. <...> Вечно взвинчены, болезненно впечатлительны — и всецело поглощены отвлечёнными умозаключениями. А что самое забавное — не способны отделить судьбу человечества от судьбы своего маленького народа. Они непритязательны вплоть до самоуничижения и самоуверенны до безумия. У греков были свои великие люди, о которых тебе известно. В Риме есть солдаты, правоведы, поэты, архитекторы. У евреев — толпы пророков. Прошлое и будущее целиком подчинены их неистощимому воображению. Мы строим мосты, они — фантазии. Мы создаём законы, они — сны.
<...>
Это конец света. Я — изгнанник в гуще маленького экзальтированного народ. Время от времени из-за их предвидений происходят религиозные мятежи. Лидируют тут галилеяне. Несколько месяцев назад мне пришлось подавлять вспыхнувший в Галилее бунт. Поводом в очередной раз стал бог, который так возбуждает евреев. И деньги, которые возбуждают всех. <...> Пришлось применить суровые меры; пару месяцев мне казалось, что наконец-то я делаю что-то полезное. Но если честно, в этой провинциальной дыре я изнываю от скуки. Что ещё может произойти у стен иерусалимского храма, кроме бунтов галилеян из-за денег и единственного бога? Кто в Риме, Афинах, Александрии принимает всерьёз такие мелкие события, как те, что происходят здесь? Иерусалим! Да кому известно название этого города? Император хотя бы знает о его существовании? Если ты не поможешь мне с переводом в Паннонию, Византию или, ещё лучше, на Сицилию, то есть туда, где творится история, я, вне всяких сомнений, умру в безвестности.
<...>
Не забывай обо мне, Квириний! Не могу я и дальше стариться в тени и решать второстепенные задачи. Сама мысль о том, что мировая история творится без меня, что все поистине важные дела проходят стороной, невыносима! Если тебе представится случай, если захочешь и сможешь, напомни обо мне Тиберию. Пусть куда-нибудь меня отправит. Куда угодно, главное — подальше отсюда, ибо я подыхаю ль скуки: здесь ничего не происходит, а то, что происходит, не имеет и не будет иметь никакого значения.
Будь здоров.
Письмо Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, сенатору Публий Сульпицию Квиринию, императорскому легату Сирии.
Шёл тридцатый год от Рождества Христова.
На этом шоковом чувстве времени как катастрофы, непрерывной пропажи, утраты, растянутой по горизонтали смерти, в конце концов, часто и останавливаются. Если это неприятное знание перекидывают вперёд, на то, что ещё не наступило, и заранее относятся к нему так (и это будет во времени, и это пройдёт), получается тривиальный цинизм. Цинический взгляд на вещи неправдив и неумен. В нём забыт или не понят тот ужас, из которого выросло переживание необратимости: ведь это был не ужас небытия как такового, а ужас небытия бытия, ужас того, что не стало того, что было; что то, что есть уже не есть.
Временное обыкновенно противопоставляют «вечному», непреходящему — но ещё радикальнее оно противопоставлено тому, чего вообще не было. Оно, временное, уже по эту сторону Творения. И поэтому разве не справедливее было бы благодарить время? За его первый такт, за встречу, за явление чего-то, что иначе, как в нём, во времени, явиться не может.
Ольга Седакова
О времени. О традиции. О писаном и неписаном праве
Временное обыкновенно противопоставляют «вечному», непреходящему — но ещё радикальнее оно противопоставлено тому, чего вообще не было. Оно, временное, уже по эту сторону Творения. И поэтому разве не справедливее было бы благодарить время? За его первый такт, за встречу, за явление чего-то, что иначе, как в нём, во времени, явиться не может.
Ольга Седакова
О времени. О традиции. О писаном и неписаном праве
Мне нужны самые простые слова.
Которым можно верить.
Рождающиеся внутри.
Такие, что делают меня больше.
Всю жизнь боюсь таких слов.
Убеждаю себя, что недостоин.
Что они существуют только
В полустёршихся снах,
В сказках, фильмах и книгах.
Однажды почувствовал растущий ком
Обид, страхов, слепоты —
Что делать с жизнью?
Понял.
Этот ком — невысказанные слова.
Любви ли.
Гнева ли.
Отвращения.
Предмет их не важен.
Гораздо важнее, откуда они.
Насколько глубоко придется нырять.
Чем готов жертвовать.
Рождаемся голыми.
Всемогущими.
Одинокими.
Не каждый это помнит.
Не вспомнит.
Не дойдёт.
Глубина слов
Недоступна.
Отсутствует.
Пола.
Но она есть.
Она есть.
Она есть.
Которым можно верить.
Рождающиеся внутри.
Такие, что делают меня больше.
Всю жизнь боюсь таких слов.
Убеждаю себя, что недостоин.
Что они существуют только
В полустёршихся снах,
В сказках, фильмах и книгах.
Однажды почувствовал растущий ком
Обид, страхов, слепоты —
Что делать с жизнью?
Понял.
Этот ком — невысказанные слова.
Любви ли.
Гнева ли.
Отвращения.
Предмет их не важен.
Гораздо важнее, откуда они.
Насколько глубоко придется нырять.
Чем готов жертвовать.
Рождаемся голыми.
Всемогущими.
Одинокими.
Не каждый это помнит.
Не вспомнит.
Не дойдёт.
Глубина слов
Недоступна.
Отсутствует.
Пола.
Но она есть.
Она есть.
Она есть.
Поэзия, по-моему, делит людей так: на тех, кто шагу ступить в уме не может без опоры на что-то привычное и объяснимое, — и тех, кто умеет остаться без опоры, в плавающем, неопертом пространстве, которое и составляет поэтический смысл, в общем-то авантюрный. Эти вторые не требуют, чтобы, сказав А, им говорили и Б, и имеют вкус к бескорыстному вниманию.
Ольга Седакова
Чтобы речь стала твоей речью
Ольга Седакова
Чтобы речь стала твоей речью
Когда кажется, будто твердо решил вечером остаться дома, надел домашнюю куртку, уселся после ужина за освещенный стол и занялся такой работой или игрой, по окончании которой обычно идут спать, когда на улице такая скверная погода, что лучше всего сидеть дома, когда ты так долго спокойно просидел за столом, что уже нельзя уйти, не вызвав отцовского гнева, всеобщего удивления, когда и на лестнице уже темно и ворота заперты и когда, несмотря на все это, ты во внезапном порыве встаешь, надеваешь вместо куртки пиджак, появляешься сразу же одетым для улицы, говоришь, что должен уйти, и, коротко попрощавшись, действительно уходишь и в зависимости от быстроты, с какой захлопываешь входную дверь и тем самым обрываешь всеобщее обсуждение твоего ухода, оставляешь всех в большей или меньшей степени раздосадованными, когда оказываешься уже на улице и тело вознаграждает тебя за неожиданно дарованную ему свободу особой подвижностью, когда чувствуешь, что одним этим решением уйти ты пробудил в себе весь запас решимости, когда яснее, чем обычно, осознаешь, что в тебе большие возможности, нежели потребности легко вызвать и перенести быстрейшую перемену, что, предоставленный самому себе, ты в полной мере наслаждаешься покоем и разумом, - тогда ты на данный вечер выбыл из своей семьи с такой абсолютностью, какой ты не мог бы достичь самым дальним путешествием, и пережил такое необычное в Европе чувство одиночества, что его можно назвать только русским. Оно еще больше усилится, если в этот поздний вечерний час навестить друга, чтобы справиться, как его дела.
Франц Кафка
Дневники
Франц Кафка
Дневники
— Для меня философия в принципе, по определению, чужое место. Если оно твоё, уходи отсюда. Заприходованное, освоенное место не может быть местом философии. В этом месте никто не живёт.
— Там мало воздуха?
— Там только воздух, и больше ничего, кроме воздуха. Там можно дышать холодным чистым воздухом твоей свободы.
А так, чтобы одновременно родина, семья, нация, язык, мир, вселенная... и только она начинает осваиваться, и ты начинаешь соскальзывать в тривиальность. В этой точке мы с Мерабом сходились полностью. Что философия не может быть своей. Что это не дом, не квартира.
https://youtu.be/kagyr4QCCAw
— Там мало воздуха?
— Там только воздух, и больше ничего, кроме воздуха. Там можно дышать холодным чистым воздухом твоей свободы.
А так, чтобы одновременно родина, семья, нация, язык, мир, вселенная... и только она начинает осваиваться, и ты начинаешь соскальзывать в тривиальность. В этой точке мы с Мерабом сходились полностью. Что философия не может быть своей. Что это не дом, не квартира.
https://youtu.be/kagyr4QCCAw
YouTube
Лондон, дом, ресторан в Camden Town 3/3
Легализация в Англии. Исайя Берлин. «Война и мир». Достоевский и Кант.
Александр и Людмила Пятигорские, Валерий Балаян.
20-21 сентября 2004. Источник: http://ru.alexanderpiatigorsky.com/london_archive
Александр и Людмила Пятигорские, Валерий Балаян.
20-21 сентября 2004. Источник: http://ru.alexanderpiatigorsky.com/london_archive
Forwarded from Кот кота (всем собой)
Когда я рассказываю про элегантность, ту самую, когда всем собой из чувства чистой радости, и просят привести пример, то вот, пожалуйста.
Элегантность, которая не обусловлена ничем внешним. Элегантность, которая эквивалентна зрелости и целостности. Элегантность, как воплощенное достоинство.
Очередное восхитительное свидетельство того, что стиль - это вообще ни разу не про моду, а вот мода без стиля - бездушный хлам, от которого задыхается планета.
Можно было бы устроить разбор образов (абсолютно каждый иконический и достоин целой лекции, а Миучче хватило бы материала сезонов на 20), но придется создавать еще один канал, так что пока воздержусь.
Пока я о другом.
Элегантность проявляется во всем. Наденьте эти вещи на другого человека, и выглядеть они будут иначе. А Вера, что бы ни надела на себя - все украсит. И даже ковер на стене в доме Веры, на фоне Веры - красота, а не пошлость.
Достоинство немыслимо без уважения. Уважения к себе, к людям, к миру, к вещам. Уважать, значит помнить. Уважать, значит беречь. Уважать, значит проявлять заботу.
Красота никогда не про возраст, пол, расу, социальный статус и прочие условности.
Даже больше, с возрастом красота подлинная проступает все явственней и неопровержимей. Взгляните на лицо Веры - это не лицо, а лик.
Творчество у каждого свое. И невозможно делить людей на творческих или нетворческих - человек творческий по определению. А вот способов проявления может быть столько, сколько людей.
И если в городе Волжин (или любом другом) нет ни одного музея, или общепризнанного произведения искусства, но есть хотя бы одна Вера, можно порадоваться за жителей такого города, потому что Веру можно разглядывать как картину.
У Веры можно учиться как у мастера, который создает картину. Одну. Всю жизнь. Всем собой.
И да, это труд. Но это не трудно, это по любви.
💌
Элегантность, которая не обусловлена ничем внешним. Элегантность, которая эквивалентна зрелости и целостности. Элегантность, как воплощенное достоинство.
Очередное восхитительное свидетельство того, что стиль - это вообще ни разу не про моду, а вот мода без стиля - бездушный хлам, от которого задыхается планета.
Можно было бы устроить разбор образов (абсолютно каждый иконический и достоин целой лекции, а Миучче хватило бы материала сезонов на 20), но придется создавать еще один канал, так что пока воздержусь.
Пока я о другом.
Элегантность проявляется во всем. Наденьте эти вещи на другого человека, и выглядеть они будут иначе. А Вера, что бы ни надела на себя - все украсит. И даже ковер на стене в доме Веры, на фоне Веры - красота, а не пошлость.
Достоинство немыслимо без уважения. Уважения к себе, к людям, к миру, к вещам. Уважать, значит помнить. Уважать, значит беречь. Уважать, значит проявлять заботу.
Красота никогда не про возраст, пол, расу, социальный статус и прочие условности.
Даже больше, с возрастом красота подлинная проступает все явственней и неопровержимей. Взгляните на лицо Веры - это не лицо, а лик.
Творчество у каждого свое. И невозможно делить людей на творческих или нетворческих - человек творческий по определению. А вот способов проявления может быть столько, сколько людей.
И если в городе Волжин (или любом другом) нет ни одного музея, или общепризнанного произведения искусства, но есть хотя бы одна Вера, можно порадоваться за жителей такого города, потому что Веру можно разглядывать как картину.
У Веры можно учиться как у мастера, который создает картину. Одну. Всю жизнь. Всем собой.
И да, это труд. Но это не трудно, это по любви.
💌
VK
Такие люди. Пост со стены.
Вере Зенько 92 года. Она называет свою жизнь «последними сезонами», когда каждая весна может оказать... Смотрите полностью ВКонтакте.
Весь вечер гуляю по любимому Китай-городу. Вверх, вниз. В сад, во двор. Здесь церковь, тут ленточное остекление конструктивизма.
Но сколько заборов, сколько преград. Как загоняет нас в каналы улиц наследие всеобщей бесхозицы. Вольно бы растекаться от площадей в тропинки, нырять переулками, протискиваться щелями. Человек же вода, ветер, песня.
Набрел на памятник Мандельштаму работы Лазаря Гадаева. Нос вверх, надменно, не к нам, но к времени, к тяготам. Над менно. Чутко, нервно, как весь он, закрыв глаза, в ожидании поцелуя муз ли, Бога, Слова. Вверх, вверх, туда, откуда ветер, откуда песня, откуда Осип Эмильевич.
И колючая проволока за спиной, неспособная закрыть небо. Словно часть памятника. Словно Китай-город.
Часто пишется — казнь,
А читается правильно — песнь
Ни у кого — этих звуков изгибы
И никогда — этот говор валов
Сестры — тяжесть и нежность
Одинаковы ваши приметы
Из тяжести недоброй
И я когда-нибудь
Прекрасное создам
Но сколько заборов, сколько преград. Как загоняет нас в каналы улиц наследие всеобщей бесхозицы. Вольно бы растекаться от площадей в тропинки, нырять переулками, протискиваться щелями. Человек же вода, ветер, песня.
Набрел на памятник Мандельштаму работы Лазаря Гадаева. Нос вверх, надменно, не к нам, но к времени, к тяготам. Над менно. Чутко, нервно, как весь он, закрыв глаза, в ожидании поцелуя муз ли, Бога, Слова. Вверх, вверх, туда, откуда ветер, откуда песня, откуда Осип Эмильевич.
И колючая проволока за спиной, неспособная закрыть небо. Словно часть памятника. Словно Китай-город.
Часто пишется — казнь,
А читается правильно — песнь
Ни у кого — этих звуков изгибы
И никогда — этот говор валов
Сестры — тяжесть и нежность
Одинаковы ваши приметы
Из тяжести недоброй
И я когда-нибудь
Прекрасное создам
Одна из вещей, что делают нас людьми — чувства. И, вот что самое поразительное,— они не естественны, но конструируемы, переработаны из эмоций, мысли и памяти в нечто совершенно иное.
Древние понимали важность, сложность и не-природность таких чувств, как скорбь, благоговение перед глубиной неба, радость от встречи другого, и создали ритуалы поддержания, такие как похороны, святки и свадьбы. Правильно разыгранные, они направляют токи наших мыслей и эмоций.
Вот и получается, что завтра отчёт сдавать, какая тут глубина неба. А скорбь вообще снижает KPI.
Древние понимали важность, сложность и не-природность таких чувств, как скорбь, благоговение перед глубиной неба, радость от встречи другого, и создали ритуалы поддержания, такие как похороны, святки и свадьбы. Правильно разыгранные, они направляют токи наших мыслей и эмоций.
Вот и получается, что завтра отчёт сдавать, какая тут глубина неба. А скорбь вообще снижает KPI.
Когда мы что-то осуждаем, важно помнить, что тем самым пытаемся «выслужиться» перед кем-то в своей голове. Так маленький ребёнок с удовольствием ругает, наказывает и осуждает, повторяя слова родителей. Цель его — утвердить себя в семье в качестве «своего», быть принятым и признанным, получить плюшку.
То есть любая наша оценочная реакция, лежащая вне «мне нравится — мне не нравится» есть инструмент самоподдержания личности как элемента надличностной структуры, к который мы себя причисляем. Осуждаем, потому что боимся оказаться в одиночестве.
То есть любая наша оценочная реакция, лежащая вне «мне нравится — мне не нравится» есть инструмент самоподдержания личности как элемента надличностной структуры, к который мы себя причисляем. Осуждаем, потому что боимся оказаться в одиночестве.
Мне представляется, что дело не в уходе власти со сцены, а в том, что она принимает другую, ещё не слишком опознанную форму — и как раз в этой форме она оказывается в силах проникнуть туда, куда не мог проникнуть классический и идеологический деспотизм. Безличная власть, у которой как будто нет носителей, которая не прибегает к явному насилию. Как попытаться назвать её? Власть потребительского принципа, как давно принято? Но в ней есть другой, и, быть может, более существенный мотив: это власть всеобщей изоляции, изоляции и защиты от Другого, которая кончается самочувствием герметического одиночества, непроницаемости нашего существования для чего бы то ни было Другого. Изоляция социума в мире, человека в социуме... «Крепости цивилизации» должны охранять общество и человека от стихийных сил природы, человека от человека и т.п. Кажется, они начинают исполнять своё назначение слишком хорошо, и охранные стены превращаются в тюремные. Принцип надёжности и безопасности, safety — принцип избежания несчастья, защиты от вторжения других начал, утверждение некоей абсолютной независимости как предел.
И эта крепость, построенная против всего непредвиденного и нежелательного, оборачивается тюрьмой. Успокоенность и порядок — отсутствием жизни. Оказывается, что удаление вопиющего зла — ещё не благо. Скука и развлечение — плоды этой «гарантированности», safety. Мы непрерывно слышим о кризисе общения — во время неслыханных возможностей общения. И странно ли? ведь реальное общение невозможно без самоотдачи его участников, а это уже переходит границы «надёжности и безопасности», «независимости», safety.
Ольга Седакова
Власть счастья
И эта крепость, построенная против всего непредвиденного и нежелательного, оборачивается тюрьмой. Успокоенность и порядок — отсутствием жизни. Оказывается, что удаление вопиющего зла — ещё не благо. Скука и развлечение — плоды этой «гарантированности», safety. Мы непрерывно слышим о кризисе общения — во время неслыханных возможностей общения. И странно ли? ведь реальное общение невозможно без самоотдачи его участников, а это уже переходит границы «надёжности и безопасности», «независимости», safety.
Ольга Седакова
Власть счастья