И пред самой кончиной мира
Будут жаворонки звенеть. Но если современный художник будет делать то же, что мандельштамовский жаворонок, скорее всего, в нём заподозрят отсутствие совести и человечности. С тотально-социализированной точки зрения обращение искусства к другому, к звону и блеску, будет описано как эскапизм, как побег от реальных тем и проблем. В действительности же, по-моему, это и есть самая актуальная — и гражданская в том числе — задача искусства: разгерметизирование общества, истории, человека, пробивание окна в глухой стене нашей цивилизации — вида на мир. Вида на счастье, а не на избегание несчастья.
Искусство и мысль отстаивают человеческое право на независимость — но есть и другая, и глубочайшая потребность человека: быть причастным, принадлежать чему-то, в чём он видит собственное исполнение, собственное будущее.
То, что мы называем счастьем — не удовольствием, не комфортом, а именно тем живейшим и острейшим состоянием, которое часто выражается самым парадоксальным образом — в слезах, связано с забвением себя, с покиданием собственных границ, с соприкосновением с чем-то бесконечно превосходящим твою данность, с чем-то нескончаемо, навсегда новым. Это может случиться в общении: с собственной глубиной, с другим, с прекрасным созданием, с природой, с миром. Тиран не может дать этого — и цивилизация не может. Но только это и есть настоящая власть: власть счастья, которую человек не только «признаёт», как все другие власти, но которой он хочет.
Ольга Седакова
Власть счастья
Зеркало — страшное изобретение. Оно лишило нас нужды отражаться в другом и замкнуло самих на себя.
Мудрец отличается от других не тем, что он говорит, делает или думает, а тем, чего не говорит, не делает, не думает.
Го Юн Шен
Кроме очевидной красоты, эта фраза о том, чем китайский (условно китайский) подход отличается от западного, модернового. Человек здесь — очевидная ценность-в-себе, а всё то, что он говорит-думает-делает (отличное от мудреца) отодвигает его от себя самого, создаёт рябь на воде.
Самое главное — при таком взгляде появляется возможность человека.
В строгой же западной парадигме человек — это нечто недостижимое, всегда то, чего нет, усилие во времени. И это не плохо. Разница в том, что вектор направлен вовне, а на востоке — внутрь. Мудрец ведь, по-сути, тоже недостижимая планка.
Праведник ведь тем и отличается от грешника, что не говорит, не делает, не думает того, что есть грех. А святой тот, кто живёт свою собственную жизнь. Слёзы Зуси.
Го Юн Шен
Кроме очевидной красоты, эта фраза о том, чем китайский (условно китайский) подход отличается от западного, модернового. Человек здесь — очевидная ценность-в-себе, а всё то, что он говорит-думает-делает (отличное от мудреца) отодвигает его от себя самого, создаёт рябь на воде.
Самое главное — при таком взгляде появляется возможность человека.
В строгой же западной парадигме человек — это нечто недостижимое, всегда то, чего нет, усилие во времени. И это не плохо. Разница в том, что вектор направлен вовне, а на востоке — внутрь. Мудрец ведь, по-сути, тоже недостижимая планка.
Праведник ведь тем и отличается от грешника, что не говорит, не делает, не думает того, что есть грех. А святой тот, кто живёт свою собственную жизнь. Слёзы Зуси.
Все эти технические удобства, которые якобы экономят наше время, в сущности, опустошают жизнь механическим однообразием. Фокус в том, что или переживаешь каждое мгновение как время сакральное, то есть открытое вечности, или ежедневно убиваешь время, чтобы хоть мгновение развлечься. Иначе говоря, или славишь жизнь всяким — мельчайшим — действием, или растрачиваешь её в погоне за неведомо чем…
Отношение человека к собственному времени есть мера отношения человека к самому себе.
Мариуш Вильк
Путём дикого гуся
Отношение человека к собственному времени есть мера отношения человека к самому себе.
Мариуш Вильк
Путём дикого гуся
Артём очень крутой.
И всего три места.
Один из моих учителей сказал мне, что надо учиться не в институциях, а у знающих людей. Их всегда и везде немного. Артём - один из них
И всего три места.
Один из моих учителей сказал мне, что надо учиться не в институциях, а у знающих людей. Их всегда и везде немного. Артём - один из них
Forwarded from Говорящий тростник [SCAM]
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили.
Борис Пастернак
Борис Пастернак
❤1
На этой неделе поймал себя на том, что несколько раз сказал, описывая свои книжные встречи, что «мы читаем сложные книги». И, говоря это, почувствовал что-то неправильное.
Сейчас понял, в чём дело. Сложность — это ярлык, который каждый может интерпретировать по-разному. И в данном случае этот ярлык служит скорее искусственной границей и охранительной грамотой: мол, не ерунду читаем.
Но ярлык всегда заклёпка, пробка на суженной горловине символического смысла, который бесконечен. Что я говорю, когда называю книгу сложной? Что для того, чтобы книгу понять, её надо прочитать особенным образом, который есть сумма опыта, усердия, работы, внимания, времени, чуткости и открытости. «Сложность» пугает нас со школы, ибо она непонятна и непонята.
Всё прекрасное и истинное в этом мире сложно, но при этом просто настолько, насколько это возможно. Искусство — это мастерство выжимки, обтачивания, редактуры. То, что можно сказать двумя словами, глупо и пошло разворачивать на том. Так возникают формулы — свёрнутые до символов зоны человеческого (и нечеловеческого) познания и опыта. Но для того, чтобы формулу понять, развернуть, оживить метафору, надо поработать — подумать, походить, попросеивать.
Нам внушили, что эта работа — не для всех. Сказали, что мы пребываем в готовом мире. Но в готовом мире нет для меня места: зачем я, если всё уже есть? И что я, если я ни за чем?
Именно на эти вопросы призвана ответить работа индивидуального сознания. И отвечает. Важно, что именно индивидуального, выхожу один я на дорогу. Эта работа нужна только для того, чтобы я случился. Или для самой себя, что то же самое. Она самоценна. Человек — это усилие во времени. Усилие по вплетению себя в ткань мира.
Сложность, таким образом, есть описание порога входа. Сложность человеческого — за гранью возможного, но только в её постижении и становится человек.
Вот и название моего канала — такая же свёртка из зова, вызова, пути, надежды, работы и чувства.
Сейчас понял, в чём дело. Сложность — это ярлык, который каждый может интерпретировать по-разному. И в данном случае этот ярлык служит скорее искусственной границей и охранительной грамотой: мол, не ерунду читаем.
Но ярлык всегда заклёпка, пробка на суженной горловине символического смысла, который бесконечен. Что я говорю, когда называю книгу сложной? Что для того, чтобы книгу понять, её надо прочитать особенным образом, который есть сумма опыта, усердия, работы, внимания, времени, чуткости и открытости. «Сложность» пугает нас со школы, ибо она непонятна и непонята.
Всё прекрасное и истинное в этом мире сложно, но при этом просто настолько, насколько это возможно. Искусство — это мастерство выжимки, обтачивания, редактуры. То, что можно сказать двумя словами, глупо и пошло разворачивать на том. Так возникают формулы — свёрнутые до символов зоны человеческого (и нечеловеческого) познания и опыта. Но для того, чтобы формулу понять, развернуть, оживить метафору, надо поработать — подумать, походить, попросеивать.
Нам внушили, что эта работа — не для всех. Сказали, что мы пребываем в готовом мире. Но в готовом мире нет для меня места: зачем я, если всё уже есть? И что я, если я ни за чем?
Именно на эти вопросы призвана ответить работа индивидуального сознания. И отвечает. Важно, что именно индивидуального, выхожу один я на дорогу. Эта работа нужна только для того, чтобы я случился. Или для самой себя, что то же самое. Она самоценна. Человек — это усилие во времени. Усилие по вплетению себя в ткань мира.
Сложность, таким образом, есть описание порога входа. Сложность человеческого — за гранью возможного, но только в её постижении и становится человек.
Вот и название моего канала — такая же свёртка из зова, вызова, пути, надежды, работы и чувства.
С радостью я прочла рассуждения Бориса Пастернака на нашу тему: «Под посредственностью обычно понимают людей рядовых и обыкновенных. Между тем обыкновенность есть живое качество, идущее изнутри... Всего обыкновеннее люди гениальные... Необыкновенна только посредственность». Посредственность паразитирует на гениальности, извращая её и сводя к необыкновенности; культ необыкновенности, «интересности» — это ей созданный культ. Одна из её характерных черт, — отмечает Пастернак, — в том, что «она гнушается рядовым делом».
Русское слово «посредственность» можно трактовать по-разному: как «нечто посредине между плохим и хорошим, ни то ни сё». Но интереснее, мне кажется, соотнести его со словом «непосредственность» — и тем самым увидеть в нём «опосредованное», не прямое, не простое, не «первое», не совсем «настоящее».
Прямота и простота отношений — вот чего не знает посредственность. Вот здесь мы и поймём мысль Пастернака о том, что обыкновенный человек — как и гениальный — не может быть «посредственным», как не может быть «посредственной» природа. Не найдёте вы ничего «посредственного» в ребёнке, любом ребёнке дошкольного возраста. При том, что ничего «необыкновенного» вы там также не найдёте! Посредственность — не врождённое свойство человека, это его выбор.
Дитрих Бонхеффер, анализируя германское общество времён нацизма, обнаружил, что глупость — свойство или недостаток, который принято считать врождённым, — в действительности является результатом личного выбора, причём выбора, политически мотивированного. В определённых условиях общество поголовно «глупеет»: оно всей душой начинает «не понимать», «верить» совершенно невероятному и т.п.
«Среди одураченных нет невинных, — независимо от Бонхеффера к тому же социальному диагнозу глупости приходит Ж.Бернанос, — одураченный обыкновенно паразитирует на том, кто его дурачит».
<...>
Однажды в Хельсинки, в университете меня попросили рассказать вкратце, в течение одной лекции, историю подсоветской культуры и искусства. И поскольку за час многого не расскажешь, я свела эту историю к очень краткой схеме. Главным героем её у меня был так называемый «простой человек». «Простой человек» в кавычках. Тот самый «простой человек», которым постоянно оперировала пропаганда. От художников требовалось писать так, чтобы его понял «простой человек». От музыкантов требовалось сочинять такие мелодии, которые «простой человек» (то есть, вероятно, не отягчённый ни слухом, ни привязанностью к музыке — иначе он уже не «простой» в этом смысле) мог бы запомнить с первого раза и спеть. Так Жданов учил Шостаковича и Прокофьева, какими должны быть мелодии. Остальное называлось «сумбур вместо музыки». Философ не должен говорить ничего «заумного», «сумбурного», «непонятного» — как это делали Гераклит, Гегель и другие несознательные и буржуазные мыслители, классовые враги «простого человека». И т.д., и т.д.
Был ли этот «простой человек» реальностью или он был конструкцией? Это вопрос. Я думаю, изначально он был конструкцией, проектом. Изначально его придумали, этого «нового человека», которого и принялись воспитывать: внушать людям, что они имеют право требовать, чтобы угождали их невежеству и лени. «Искусство принадлежит народу». И стали размахивать этим «народом» и «простым человеком» во все стороны, как какой-нибудь Илья Муромец своей булавой, и крушить головы тех, кто не «простые». Постепенно эта официальная болванка наполнилась содержанием. И «простой человек» явился миру.
<...>
«Простой человек», который твёрдо знал, как должен писать художник, как должен сочинять мелодии и подбирать гармонии музыкант, строчил в редакции, выражал свои возмущения по поводу любой нетривиальной вещи, напечатанной в журнале. Зачем такое печатают? Такое печатать нельзя. Народу такое не нужно. Некогда воспитанный, он сам стал воспитателем. Он стал воспитывать других. К какому-то времени, видимо, «простой человек» составлял уже статистическое большинство нашего общества. Примыкать к «простым» было выгодно и удобно.
Русское слово «посредственность» можно трактовать по-разному: как «нечто посредине между плохим и хорошим, ни то ни сё». Но интереснее, мне кажется, соотнести его со словом «непосредственность» — и тем самым увидеть в нём «опосредованное», не прямое, не простое, не «первое», не совсем «настоящее».
Прямота и простота отношений — вот чего не знает посредственность. Вот здесь мы и поймём мысль Пастернака о том, что обыкновенный человек — как и гениальный — не может быть «посредственным», как не может быть «посредственной» природа. Не найдёте вы ничего «посредственного» в ребёнке, любом ребёнке дошкольного возраста. При том, что ничего «необыкновенного» вы там также не найдёте! Посредственность — не врождённое свойство человека, это его выбор.
Дитрих Бонхеффер, анализируя германское общество времён нацизма, обнаружил, что глупость — свойство или недостаток, который принято считать врождённым, — в действительности является результатом личного выбора, причём выбора, политически мотивированного. В определённых условиях общество поголовно «глупеет»: оно всей душой начинает «не понимать», «верить» совершенно невероятному и т.п.
«Среди одураченных нет невинных, — независимо от Бонхеффера к тому же социальному диагнозу глупости приходит Ж.Бернанос, — одураченный обыкновенно паразитирует на том, кто его дурачит».
<...>
Однажды в Хельсинки, в университете меня попросили рассказать вкратце, в течение одной лекции, историю подсоветской культуры и искусства. И поскольку за час многого не расскажешь, я свела эту историю к очень краткой схеме. Главным героем её у меня был так называемый «простой человек». «Простой человек» в кавычках. Тот самый «простой человек», которым постоянно оперировала пропаганда. От художников требовалось писать так, чтобы его понял «простой человек». От музыкантов требовалось сочинять такие мелодии, которые «простой человек» (то есть, вероятно, не отягчённый ни слухом, ни привязанностью к музыке — иначе он уже не «простой» в этом смысле) мог бы запомнить с первого раза и спеть. Так Жданов учил Шостаковича и Прокофьева, какими должны быть мелодии. Остальное называлось «сумбур вместо музыки». Философ не должен говорить ничего «заумного», «сумбурного», «непонятного» — как это делали Гераклит, Гегель и другие несознательные и буржуазные мыслители, классовые враги «простого человека». И т.д., и т.д.
Был ли этот «простой человек» реальностью или он был конструкцией? Это вопрос. Я думаю, изначально он был конструкцией, проектом. Изначально его придумали, этого «нового человека», которого и принялись воспитывать: внушать людям, что они имеют право требовать, чтобы угождали их невежеству и лени. «Искусство принадлежит народу». И стали размахивать этим «народом» и «простым человеком» во все стороны, как какой-нибудь Илья Муромец своей булавой, и крушить головы тех, кто не «простые». Постепенно эта официальная болванка наполнилась содержанием. И «простой человек» явился миру.
<...>
«Простой человек», который твёрдо знал, как должен писать художник, как должен сочинять мелодии и подбирать гармонии музыкант, строчил в редакции, выражал свои возмущения по поводу любой нетривиальной вещи, напечатанной в журнале. Зачем такое печатают? Такое печатать нельзя. Народу такое не нужно. Некогда воспитанный, он сам стал воспитателем. Он стал воспитывать других. К какому-то времени, видимо, «простой человек» составлял уже статистическое большинство нашего общества. Примыкать к «простым» было выгодно и удобно.
Когда обсуждают «реальный социализм» редко задумываются над тем, чем он соблазнял человека тогда — и чем он продолжает соблазнять, откуда возникает ностальгия по нему? Ради чего человек соглашается на безвыходную тюрьму и вечный надзор? От чего освобождала его эта тюрьма? От чувства метафизической личной вины — предположил Пауль Тилли в своём анализе тоталитаризма. А это не шутка, это одно из труднейших обстоятельств человеческой жизни. Режим предлагал каждому своему участнику удобства, которых в предыдущей истории человек ещё не знал — или не знал в такой мере. Он предлагал ему возможность стать «простым человеком», у которого нет никакого спроса с себя, над которым совесть не стоит, «как зверь когтистый». Иначе говоря, он предлагал возможность свободы от личной вины, свободы от «комплекса неполноценности»
Зачем, скажем, спрашивать себя: да кто я такой, чтобы судить о живописи? видел ли я ещё какие-нибудь десять картин — или вижу эту первую, но уже знаю, что в ней неправильно? Зачем «комплексовать» перед тем, что превышает твоё понимание и опыт? Без согласия вот этого «среднего человека», посредственного человека, на режим, без того, что в определенном смысле этот режим ему выгоден — и не в смысле материальной социальной опеки, а вот в этом, метафизическом, если угодно, духовном отношении — мы мало что поймём в том, что у нас происходило. И в том, что опять стоит в дверях, к чему люди опять склоняются: снимите с нас ответственность, мы не хотим быть виноватыми, пусть всё опять будет «просто» и «понятно».
<...>
Теперь он явно становится главным героем цивилизации. Для него работает могучая индустрия развлечений, его надо защищать от «непростых». Поэтому я и назвала ту опасность и ту тираническую силу, которая угрожает современности, посредственностью.
Дело не в том, получил или не получил человек какое-то образование. Мы все встречали людей, не получивших никакого образования — и никогда не позволивших бы себе отзыв типа: «Это заумь!» Совесть и такт не позволили бы им сказать так. Они бы сказали, допустим: «Что-то этого я не пойму!» — без малейшего осуждения, без требования делать всё так, чтобы он непременно понял. Так что речь идёт не о наличных знаниях, отнюдь: речь идёт о человеке, который уверен в своём праве судить с точки зрения заниженных критериев, требовать легализации этих заниженных критериев — и более того: их принудительного для всех статуса.
<...>
Что отличает этих людей? Потребность в схеме, неспособность выйти за пределы этой схемы, неспособность иметь дело с открытым миром — будь это мир искусства, мир морали, мир чего угодно. Для них всё должно быть упорядочено раз и навсегда, решено и закрыто.
<...>
Это человек, который угнетает других, потому что сам бесконечно угнетён. Он угнетён, прежде всего, страхом. Это человек запуганный. И чем более устрашающие формы принимает его торжество, тем очевиднее, что вся эта «сила» происходит из того, что он страшно напуган: «недоверие и подозрительность как доминанты поведения посредственности». Всё, что делает такой «тиран», — это превентивная агрессия: я опережу и первым нанесу удар, чтобы мне его не нанесли. Как известный немецкий писатель сказал о фашизме: «В их силе нет блеска». В посредственности блеска не бывает. Она и не понимает блеска. Великое для неё — это просто очень, очень большое и устрашающее, «мощное». Уважать здесь значит — бояться.
«Посредственностью», «маленьким человеком», который представляет собой социальную опасность, я не называю человека, обделённого какими-то особыми дарованиями или поставленного судьбой внизу социальной лестницы. Я называю так прежде всего человека паники, панического человека, человека, у которого господствующим отношением к реальности является страх, недоверие и желание построить защитные крепости «от жизни» на каждом месте (схемы, «принципы», «идеи», все готовые, опосредованные формы — это разновидности таких крепостей).
<...>
Зачем, скажем, спрашивать себя: да кто я такой, чтобы судить о живописи? видел ли я ещё какие-нибудь десять картин — или вижу эту первую, но уже знаю, что в ней неправильно? Зачем «комплексовать» перед тем, что превышает твоё понимание и опыт? Без согласия вот этого «среднего человека», посредственного человека, на режим, без того, что в определенном смысле этот режим ему выгоден — и не в смысле материальной социальной опеки, а вот в этом, метафизическом, если угодно, духовном отношении — мы мало что поймём в том, что у нас происходило. И в том, что опять стоит в дверях, к чему люди опять склоняются: снимите с нас ответственность, мы не хотим быть виноватыми, пусть всё опять будет «просто» и «понятно».
<...>
Теперь он явно становится главным героем цивилизации. Для него работает могучая индустрия развлечений, его надо защищать от «непростых». Поэтому я и назвала ту опасность и ту тираническую силу, которая угрожает современности, посредственностью.
Дело не в том, получил или не получил человек какое-то образование. Мы все встречали людей, не получивших никакого образования — и никогда не позволивших бы себе отзыв типа: «Это заумь!» Совесть и такт не позволили бы им сказать так. Они бы сказали, допустим: «Что-то этого я не пойму!» — без малейшего осуждения, без требования делать всё так, чтобы он непременно понял. Так что речь идёт не о наличных знаниях, отнюдь: речь идёт о человеке, который уверен в своём праве судить с точки зрения заниженных критериев, требовать легализации этих заниженных критериев — и более того: их принудительного для всех статуса.
<...>
Что отличает этих людей? Потребность в схеме, неспособность выйти за пределы этой схемы, неспособность иметь дело с открытым миром — будь это мир искусства, мир морали, мир чего угодно. Для них всё должно быть упорядочено раз и навсегда, решено и закрыто.
<...>
Это человек, который угнетает других, потому что сам бесконечно угнетён. Он угнетён, прежде всего, страхом. Это человек запуганный. И чем более устрашающие формы принимает его торжество, тем очевиднее, что вся эта «сила» происходит из того, что он страшно напуган: «недоверие и подозрительность как доминанты поведения посредственности». Всё, что делает такой «тиран», — это превентивная агрессия: я опережу и первым нанесу удар, чтобы мне его не нанесли. Как известный немецкий писатель сказал о фашизме: «В их силе нет блеска». В посредственности блеска не бывает. Она и не понимает блеска. Великое для неё — это просто очень, очень большое и устрашающее, «мощное». Уважать здесь значит — бояться.
«Посредственностью», «маленьким человеком», который представляет собой социальную опасность, я не называю человека, обделённого какими-то особыми дарованиями или поставленного судьбой внизу социальной лестницы. Я называю так прежде всего человека паники, панического человека, человека, у которого господствующим отношением к реальности является страх, недоверие и желание построить защитные крепости «от жизни» на каждом месте (схемы, «принципы», «идеи», все готовые, опосредованные формы — это разновидности таких крепостей).
<...>
Какую же опасность представляет собой человек, который не может открытым образом встретить реальность, не может посмотреть на неё без разнообразных шор, предписаний и т.д.? Который не согласится на то, что истина не «слишком сложна»?
Во-первых, это человек бесконечно манипулируемый, то есть такой, которого легко принудить к чему угодно, легко употребить на что угодно. Тогда как того, кто не так боится, кто видит вещи как есть, принудить к чему угодно потруднее.
Во-вторых, этот посредственный человек настаивает на всё большей и большей герметизации мира, на замкнутости от всего иного, чем он, поскольку во всём другом, в открытом, непредсказуемом, таинственном есть большой риск.
И в-третьих, такая цивилизация останется не только без гуманитарного творчества, которым она легко готова пожертвовать, но и без того, что во все времена называли жизнью: человеческой жизнью.
Ольга Седакова
Посредственность как социальная опасность
Полный текст лекции
Во-первых, это человек бесконечно манипулируемый, то есть такой, которого легко принудить к чему угодно, легко употребить на что угодно. Тогда как того, кто не так боится, кто видит вещи как есть, принудить к чему угодно потруднее.
Во-вторых, этот посредственный человек настаивает на всё большей и большей герметизации мира, на замкнутости от всего иного, чем он, поскольку во всём другом, в открытом, непредсказуемом, таинственном есть большой риск.
И в-третьих, такая цивилизация останется не только без гуманитарного творчества, которым она легко готова пожертвовать, но и без того, что во все времена называли жизнью: человеческой жизнью.
Ольга Седакова
Посредственность как социальная опасность
Полный текст лекции
Olgasedakova
Посредственность как социальная опасность
Forwarded from Beauty hurts
Возможно ли закончить движение, начатое другим?
Так рождается желание, так возникает музыка и танец, так пишутся картины и стихи, так длится жизнь.
Тело - струна, коснулся, и она натянулась.
Трепет.
Душа моя - струна, поёт твою песню.
Возможно ли закончить движение, начатое другим?
Только это и возможно.
Вопрос: легкие касания
Ответ: законченные движения
Так рождается желание, так возникает музыка и танец, так пишутся картины и стихи, так длится жизнь.
Тело - струна, коснулся, и она натянулась.
Трепет.
Душа моя - струна, поёт твою песню.
Возможно ли закончить движение, начатое другим?
Только это и возможно.
Вопрос: легкие касания
Ответ: законченные движения
Вы не поймёте ни одной вещи... если вы не поймёте её места в общем единстве вещей видимых и невидимых, если у вас нет вселенской идеи, кафолической идеи. Даже для простого полёта мотылька необходимо всё небо. Вы не поймёте маргаритку в траве, если не понимаете солнца среди звёзд.
Поль Клодель
Введение к стихам о Данте
Поль Клодель
Введение к стихам о Данте
Привет, друзья!
Я занимаюсь тем, что читаю и обсуждаю с людьми умные и интересные книги о том, как устроен мир. Книги из разных сфер человеческого знания: от психологии и этологии до философии и кибернетики. Одна встреча в неделю, одна книга в месяц. За год мы качественно прочитаем 12 (или миллион) книг, каждая из которых упростит или безмерно усложнит повседневную жизнь и мышление.
Я набираю новые группы и приглашаю тех, кто хочет качественно иного опыта общения и мышления. Стоимость — 5 тысяч за 4 встречи.
Книги, которые мы будем читать, соответствуют нескольким критериям:
а) они оригинальны, то есть автор является либо основателем дисциплины, о которой пишет, либо предлагает новую на момент написания книги идею мира
б) они доступны для понимания каждому человеку без специального образования
в) они практичны, то есть содержат идеи, которые можно использовать в повседневной жизни
Мы будем говорить о том, что представляет собой человек, что за мир вокруг нас, почему люди воюют, а не танцуют, как понимать другого, откуда берутся желания и что с ними делать. Выясним, куда убегает время и что с нами делает искусство. Поймём, как читать книги так, чтобы они не забывались через неделю, а были нашими помощниками на протяжении жизни. Будем заниматься всем тем, что делает нас людьми.
Если хотите участвовать, напишите мне
Если у вас есть вопросы, задайте их
@vvtimkin
Я занимаюсь тем, что читаю и обсуждаю с людьми умные и интересные книги о том, как устроен мир. Книги из разных сфер человеческого знания: от психологии и этологии до философии и кибернетики. Одна встреча в неделю, одна книга в месяц. За год мы качественно прочитаем 12 (или миллион) книг, каждая из которых упростит или безмерно усложнит повседневную жизнь и мышление.
Я набираю новые группы и приглашаю тех, кто хочет качественно иного опыта общения и мышления. Стоимость — 5 тысяч за 4 встречи.
Книги, которые мы будем читать, соответствуют нескольким критериям:
а) они оригинальны, то есть автор является либо основателем дисциплины, о которой пишет, либо предлагает новую на момент написания книги идею мира
б) они доступны для понимания каждому человеку без специального образования
в) они практичны, то есть содержат идеи, которые можно использовать в повседневной жизни
Мы будем говорить о том, что представляет собой человек, что за мир вокруг нас, почему люди воюют, а не танцуют, как понимать другого, откуда берутся желания и что с ними делать. Выясним, куда убегает время и что с нами делает искусство. Поймём, как читать книги так, чтобы они не забывались через неделю, а были нашими помощниками на протяжении жизни. Будем заниматься всем тем, что делает нас людьми.
Если хотите участвовать, напишите мне
Если у вас есть вопросы, задайте их
@vvtimkin
Знаете, чем мне нравится литература? Она, среди прочего, ничего не продаёт.
И копирайтер, конечно, не имеет никакого отношения к Слову. А реклама к тексту.
Сегодня снижен порог чувствительности к слову — тем сложнее ехать в метро. Так много рекламы, что сложно думать с открытыми глазами.
Все эти вопли визуального не могут не влиять на нас: мы же и друг друга воспринимаем в дуальности продавец-покупатель. Это рождает настороженность и холодность. Не обвесят ли? Не продадут тухлинку? А если вообще не продают? Подозрительно.
Представьте вместо рекламы Тексты.
Представьте вместо плакатов полотна. Без просветительских пафоса и тирании. Just for nothing
И копирайтер, конечно, не имеет никакого отношения к Слову. А реклама к тексту.
Сегодня снижен порог чувствительности к слову — тем сложнее ехать в метро. Так много рекламы, что сложно думать с открытыми глазами.
Все эти вопли визуального не могут не влиять на нас: мы же и друг друга воспринимаем в дуальности продавец-покупатель. Это рождает настороженность и холодность. Не обвесят ли? Не продадут тухлинку? А если вообще не продают? Подозрительно.
Представьте вместо рекламы Тексты.
Представьте вместо плакатов полотна. Без просветительских пафоса и тирании. Just for nothing
Важно понять
Страх, в чём бы он не проявлялся, есть в первую очередь страх.
Страх есть чувство страха, а не объект страха.
Я — Страх — Объект, причём страх испытывается мной, а не исходит от объекта.
Мозг же устроен так (или нас научили так думать), что объект «страшный».
Таким образом мы придаём страху объективность и делаем его реальным.
Не понимая этого, от страха не освободиться.
Как? Любовью и трудом.
Трудом, направленным в самую глубину, туда, где сидит страх.
Страха много, он в каждом из нас. Для его маскировки мы придумываем ритуалы, рутину, границы. Мы отказываемся мечтать, думать широко, чувствовать.
Страх шепчет, что я никому не нужен.
Что то, что я делаю, я делаю зазря.
Что я свободен и никому ничего не должен.
Что я могу отдыхать и надеяться, что всё само как-то устроится.
Страх знает мои слабости. Он слеп и бьёт наотмашь. А я рад подставиться — ведь если страх объективен, то что я могу с этим поделать.
Страх там, где я привык.
В тех словах, что я повторяю.
В тех же мыслях, что и вчера.
Страх дарит забвение.
Страх успокаивает.
Страх питается мной.
Страх дарит фантазии.
Страх шепчет о величии и забывает упомянуть труд. Он показывает фокусы и восхваляет обёртку. Он говорит, что простая, мелкая и необходимая работа жизни — не для меня. Пусть этим занимаются другие.
Надо только немного подождать.
Закрой глаза.
Я тебя не брошу, говорит страх. Кому ещё ты нужен?
Не пытайся ничего изменить.
Ты уже достаточно сделал.
Страх, в чём бы он не проявлялся, есть в первую очередь страх.
Страх есть чувство страха, а не объект страха.
Я — Страх — Объект, причём страх испытывается мной, а не исходит от объекта.
Мозг же устроен так (или нас научили так думать), что объект «страшный».
Таким образом мы придаём страху объективность и делаем его реальным.
Не понимая этого, от страха не освободиться.
Как? Любовью и трудом.
Трудом, направленным в самую глубину, туда, где сидит страх.
Страха много, он в каждом из нас. Для его маскировки мы придумываем ритуалы, рутину, границы. Мы отказываемся мечтать, думать широко, чувствовать.
Страх шепчет, что я никому не нужен.
Что то, что я делаю, я делаю зазря.
Что я свободен и никому ничего не должен.
Что я могу отдыхать и надеяться, что всё само как-то устроится.
Страх знает мои слабости. Он слеп и бьёт наотмашь. А я рад подставиться — ведь если страх объективен, то что я могу с этим поделать.
Страх там, где я привык.
В тех словах, что я повторяю.
В тех же мыслях, что и вчера.
Страх дарит забвение.
Страх успокаивает.
Страх питается мной.
Страх дарит фантазии.
Страх шепчет о величии и забывает упомянуть труд. Он показывает фокусы и восхваляет обёртку. Он говорит, что простая, мелкая и необходимая работа жизни — не для меня. Пусть этим занимаются другие.
Надо только немного подождать.
Закрой глаза.
Я тебя не брошу, говорит страх. Кому ещё ты нужен?
Не пытайся ничего изменить.
Ты уже достаточно сделал.
Мир знает эту историю. Охотничье ружьё. Кетчам, 1961, в возрасте 61 года. Не так уж и давно. Похоже, Хемингуэй умер гораздо раньше. Может, так и есть.
Трагедия тут — сама американская ситуация, когда человек обязан быть победителем. Всё остальное неприемлемо. И когда победитель спускается с пьедестала, у него не остаётся ничего. Победителю ничего не достаётся.
Хочнер заканчивает свою книгу: «Эрнест всё верно понял: человек создан не для пораженья. Человека можно уничтожить, но не разгромить».
Нет, Эрнест всё перепутал: человек создан для пораженья. Человека можно и уничтожить, и разгромить. Если Человек удовольствуется лишь верхней ступенькой, а не спуском с неё, Человека можно разгромить и уничтожить, разгромить и уничтожить, уничтожить и разгромить. Только когда Человек научится сохранять то, что может, он будет не весь разгромлен и не весь уничтожен.
Чарльз Буковски
Старый пьянчуга, которому больше не везло
Трагедия тут — сама американская ситуация, когда человек обязан быть победителем. Всё остальное неприемлемо. И когда победитель спускается с пьедестала, у него не остаётся ничего. Победителю ничего не достаётся.
Хочнер заканчивает свою книгу: «Эрнест всё верно понял: человек создан не для пораженья. Человека можно уничтожить, но не разгромить».
Нет, Эрнест всё перепутал: человек создан для пораженья. Человека можно и уничтожить, и разгромить. Если Человек удовольствуется лишь верхней ступенькой, а не спуском с неё, Человека можно разгромить и уничтожить, разгромить и уничтожить, уничтожить и разгромить. Только когда Человек научится сохранять то, что может, он будет не весь разгромлен и не весь уничтожен.
Чарльз Буковски
Старый пьянчуга, которому больше не везло
Что-то во мне всегда протестовало против двух расхожих (а потому, как это бывает, непродуманных) истин: «Век живи, век учись, а всё равно дураком помрёшь» и «Горе от ума». Особенно когда ими пользуются не нежно-примиряюще, а снисходительно, оправдывая собственное расхождение с идеалом.
Конечно, никто не идеален, но тут дело не в этом недостижимом, а в отказе от попытки, от усилия мышления.
Можно сказать, что дураками умирают те, кто стали дураками. Про детей сказать «дурак» язык не повернётся. Он может не знать, но он не дурак. Это приоткрывает смысл слова: дурак — это сознательные усилия (не осознанные, но сознательные), направленные на собственную и чужую дурость.
Так же и «ум», от которого горе — не тот ум, которым родители с радостью меряют своего ребёнка: «он у меня умненький». Это ум механистический, причинный, разнимающий мир на причины и следствия, вынимающий жизнь из явлений. Мёртвый ум схем. Ум знающий, но не понимающий. Это, конечно, путь трагедии.
Конечно, никто не идеален, но тут дело не в этом недостижимом, а в отказе от попытки, от усилия мышления.
Можно сказать, что дураками умирают те, кто стали дураками. Про детей сказать «дурак» язык не повернётся. Он может не знать, но он не дурак. Это приоткрывает смысл слова: дурак — это сознательные усилия (не осознанные, но сознательные), направленные на собственную и чужую дурость.
Так же и «ум», от которого горе — не тот ум, которым родители с радостью меряют своего ребёнка: «он у меня умненький». Это ум механистический, причинный, разнимающий мир на причины и следствия, вынимающий жизнь из явлений. Мёртвый ум схем. Ум знающий, но не понимающий. Это, конечно, путь трагедии.
Я живу пусть не век, но понимаю, что учиться я начал лишь недавно, 3-4 года всего, уже закончив и школу, и университет. Учёба неотделима от фигуры учителя и знака сосредоточенной работы, которые сами по себе являются символами учёбы. Сообщаемые знания — вторичны, поскольку всё есть во всём.
Один из главных элементов моей учёбы — глубокое чтение и обсуждение прочитанного. Обсуждение может иметь форму беседы, а может и письма. Комментарии на полях и написанные эссе — та же беседа, диа-лог, разворачивание различных точек зрения и их совместный танец.
Любая осмысленная и направляемая работа даёт результаты. Главный результат — качественное изменение опыта жизни и опыта работы же.
Недавно обомлел, увидев изменение своего опыта читателя. Я веду дневник прочитанного, куда заношу тексты, авторов и свои оценки прочитанному. Есть высшая оценка. А теперь следите за руками, только цифры:
год - количество прочитанных книг - количество высших оценок
2013 - 95 - 9
2014 - 136 - 2
2015 - 85 - 5
2016 - 97 - 2
2017 - 96 - 32
2018 - 75 - 22
2019 - 66 - 34
Как говорится, за жизнь нужно прочитать всего десять книг, но, чтобы их найти, надо прочесть тысячи.
Годы хаотичного чтения дали в сумме меньше перестраивающих жизнь и сознание книг, чем последние три года системного чтения. И дело совсем не в книгах, но в том, как их читать. Не что, а как. Потому как книга-то одна.
Чтение этой книги, тему которой составляет человек, точнее — благородство человека, а материю — символ и сила, на привычном языке называется «изучением истории культуры» и даже «культурологией». На более прямом языке это чтение называется участием в истории: в истории человеческой природы, истории человека символического. Эту книгу писали люди, известные нам по именам и безымянные для нас, те, кто отливали первые бронзовые фигурки в нурагах и расписывали греческие вазы, те, кто изобретали арфу, пели и сказывали о Короле Артуре... Их призванием было, как сказал Гёте в своём «Завещании», «предвосхищать благородные души». На место этих предвосхищённых душ нам и придётся встать, если, как говорил Пастернак, больше некому. (Ольга Седакова, Символ и сила)
Один из главных элементов моей учёбы — глубокое чтение и обсуждение прочитанного. Обсуждение может иметь форму беседы, а может и письма. Комментарии на полях и написанные эссе — та же беседа, диа-лог, разворачивание различных точек зрения и их совместный танец.
Любая осмысленная и направляемая работа даёт результаты. Главный результат — качественное изменение опыта жизни и опыта работы же.
Недавно обомлел, увидев изменение своего опыта читателя. Я веду дневник прочитанного, куда заношу тексты, авторов и свои оценки прочитанному. Есть высшая оценка. А теперь следите за руками, только цифры:
год - количество прочитанных книг - количество высших оценок
2013 - 95 - 9
2014 - 136 - 2
2015 - 85 - 5
2016 - 97 - 2
2017 - 96 - 32
2018 - 75 - 22
2019 - 66 - 34
Как говорится, за жизнь нужно прочитать всего десять книг, но, чтобы их найти, надо прочесть тысячи.
Годы хаотичного чтения дали в сумме меньше перестраивающих жизнь и сознание книг, чем последние три года системного чтения. И дело совсем не в книгах, но в том, как их читать. Не что, а как. Потому как книга-то одна.
Чтение этой книги, тему которой составляет человек, точнее — благородство человека, а материю — символ и сила, на привычном языке называется «изучением истории культуры» и даже «культурологией». На более прямом языке это чтение называется участием в истории: в истории человеческой природы, истории человека символического. Эту книгу писали люди, известные нам по именам и безымянные для нас, те, кто отливали первые бронзовые фигурки в нурагах и расписывали греческие вазы, те, кто изобретали арфу, пели и сказывали о Короле Артуре... Их призванием было, как сказал Гёте в своём «Завещании», «предвосхищать благородные души». На место этих предвосхищённых душ нам и придётся встать, если, как говорил Пастернак, больше некому. (Ольга Седакова, Символ и сила)
Рыночная экономика, конечно, сильно влияет на наши отношения с миром.
В природе, например, нет выходных. Нет кредитов. Даже торговаться с природой невозможно. Нельзя выспаться впрок или скинуться здоровьем. Невозможно вырастить яблоко так, как мы сдаём сессии, нельзя не любить то, что ты делаешь: не любя это, ты отрицаешь часть мира, которая содержится в этом деле, отрицаешь тем самым весь мир, деля его на любимое и нелюбимое.
Мы придумали мир, который расчертили на клеточки и опутали нитями причинно-следственных связей. Назначили ответственных и получаем ренту.
Многие забыли то, что известно каждому ребёнку до того, как его разучат значимые другие. Что в мире нет неважного, что все взаимосвязано. Что ценно не только то, за что хвалит мама/папа/начальник, но то, ценность чего рождается внутри меня, когда я способен увидеть мир в чашечке цветка. Когда любая палка сгодится за автомат (не любая, конечно), любой не-от-мира-сего стеклянный шарик завораживает. Тем сильнее завораживает, что он низачем, и что взрослые (некоторые), похоже, могут позволить себе то, что папа называет баловством.
Это, конечно, не апология детства. Оно не нуждается в моем заступничестве. Это о том, что единственное, что у нас есть — это то, что есть сейчас. Вот эта погода, вот эти люди, вот это тело, вот такая сумма денег в кошельке.
Ну и, конечно, о том, что мы все свободны
В природе, например, нет выходных. Нет кредитов. Даже торговаться с природой невозможно. Нельзя выспаться впрок или скинуться здоровьем. Невозможно вырастить яблоко так, как мы сдаём сессии, нельзя не любить то, что ты делаешь: не любя это, ты отрицаешь часть мира, которая содержится в этом деле, отрицаешь тем самым весь мир, деля его на любимое и нелюбимое.
Мы придумали мир, который расчертили на клеточки и опутали нитями причинно-следственных связей. Назначили ответственных и получаем ренту.
Многие забыли то, что известно каждому ребёнку до того, как его разучат значимые другие. Что в мире нет неважного, что все взаимосвязано. Что ценно не только то, за что хвалит мама/папа/начальник, но то, ценность чего рождается внутри меня, когда я способен увидеть мир в чашечке цветка. Когда любая палка сгодится за автомат (не любая, конечно), любой не-от-мира-сего стеклянный шарик завораживает. Тем сильнее завораживает, что он низачем, и что взрослые (некоторые), похоже, могут позволить себе то, что папа называет баловством.
Это, конечно, не апология детства. Оно не нуждается в моем заступничестве. Это о том, что единственное, что у нас есть — это то, что есть сейчас. Вот эта погода, вот эти люди, вот это тело, вот такая сумма денег в кошельке.
Ну и, конечно, о том, что мы все свободны