Доброе утро, в эфире Плохое Радио. Сегодня 25-е октября — день таможенника. Поэтому мы сегодня обсуждаем границы.

Лучше всего мое отношение к пограничникам и границам передают работы Ричарда Серра. Этот художник-минималист своими работами критиковал предшественников: Поллока, Ньюмана, Стилла, которые в своей борьбе с тотальностью, создавали работы без четких центров и ограничений. Серра же наоборот выхолостил из своего искусства всё, кроме границ. Любимым материалом художника были гигантские, необработанные, ржавые, как Новый Уренгой, стальные плиты.

Ричард Серра, "Наклонная Арка".

Муниципалитет Манхэттена решил засандалить себе на площадь под окнами арт-объект. По совету фонда поддержки искусства NEA, чиновники обратились к Ричарду Серра. Ричард тогда был немношко в деконструктивистском настроении. Ему хотелось уничтожать пространство. А тут, значит, муниципалитет. Ну Серра взял и уничтожил им пространство нахуй единым росчерком гигантской металлической плиты.

Менее чем за год, арт-объект заебал абсолютно всех. Чиновники муниципалитета пожалели о своих меценатских амбициях и зареклись думать о чем-то, кроме актов осмотра и проектов застройки. Потом был суд, решали - можно ли демонтировать объект искусства, если он всех раздражает. В качестве экспертов пригласили историков искусства, художников, критиков и даже одного психиатра. Утверждалось, что при артиллерийском обстреле города, снаряд непременно срикошетит от искусства прямо в окна муниципалитета. В итоге, после четырех лет борьбы с художественной концепцией, стальную плиту демонтировали.

Другое произведение Серра — Twain.

Тут любопытно даже не то, что сам Серра хотел выразить этим стальным Стоунхенджем, а то, что вид на арт-объект открывается из здания государственного суда и из высотки с офисами кредитного центра. Заебанные клерки подходят к окну, чтобы отдохнуть, а тут сломанный треугольник, от которого глаза чешутся.

ДА ЙОБ ТВОЮ МАТЬ, СЕРРА.

Вот так, короче, американский художник троллил американских чиновников, уничтожая им все пространство. И тут мы волшебным образом переносимся в Санкт-Петербург, на прогулочную аллею вдоль проспекта Космонавтов.

И вот скажите, как троллить русских чиновников русским художникам? Поэтому концептуальное искусство у нас не пользуется популярностью.

Слишком смахивает на реализм.

Извините за формат, но оно стоит того

— Касаясь общественного служения, Папа цитирует поэта — польского поэта Циприана Норвида, который писал: «Красота — для того, чтобы возбуждать энтузиазм в труде, труд же для того, чтобы возродиться». Как вы понимаете эту несколько загадочную фразу?

— Несомненно, это справедливое утверждение, но я привыкла несколько иначе видеть назначение красоты. Оно, как мне кажется, — в самом созерцании красоты. Последствия же этого созерцания — одушевленный труд или ещё что-то — уже вторичны. Первично же — просто присутствие красоты, её явление перед нами. Общение с красотой (которое, несомненно, предполагает немалый труд и школу) — всё-таки прежде всего праздник, то есть упразднение от труда. Своего рода аналог субботнего покоя. Или воспоминание о первоначальном счастье, об Эдеме, где ещё не было «недоброго труда».
Мне кажется, что обновление памяти о счастье, о чуде чистого счастья — важнейшее социальное служение искусства. Такая память, быть может, сильнее отвращает от зла, чем обыкновенный, запретительный морализм.
Но новейшее искусство как будто задалось целью не только не вспоминать о счастье, но и отрицать всякую его возможность, «разрушать иллюзии», травмировать и вглядываться в травмы.

Ольга Седакова
Беседа с Патриком де Ломье
Вещество человечности

Если у вас философское образование, у вас периодически спрашивают «в чем смысл жизни?». Люди, которые задают этот вопрос, делятся на два типа. К первому относятся те, кто просто не подумал прежде чем говорить, и те, кто воспринимает смысл в социально-бытовом ключе («что тебе больше всего важно / что особенно нравится»). Во втором случае у человека проблема, потому что вопрос о смысле встаёт только когда тот перестает быть самоочевидным.

«В чем» — это странная формулировка. Смысл жизни не заключается в чем-то, он или есть, или нет. Как решение уравнения или сексуальное влечение. Это вид оптики, состояние души и мышления. Ощущение смысла похоже на акт понимания — когда не связанные между собой бестолковые детали, винтики бытия, связываются воедино. Смысл позволяет ощущать себя частью чего-то большего, чем ты сам. Не зря однокоренные слова — замысел и промысл.

В этом состоянии ты всегда будешь самодостаточен в одиночестве. Оно может в любой момент пропасть, оставив тебя в аду дереализации, среди мертвых вещей. «Или, Или, лама савахфани».

У меня есть опыт обоих состояний, но из одного поверить в другое и его прочувствовать невозможно — кажется, что так будет всегда. Можно только рационализировать.

Последние два месяца я учусь в магистратуре ВШЭ «Литературное мастерство». Нас там ...ммм... учат писать прозу. Но это ладно: мы ещё и читаем.

Читаем так, что у меня уже из ушей лезет литература, чему особенно способствует то, что своё личное чтение-по-желанию я не забросил, напротив, темп чтения взвинтился вслед за жизнью. Так, у меня сейчас три читательских жизни: личная, университетская и великая, в рамках которой я готовлюсь к групповым встречам, на которых мы с учениками радостно грызём окружающую реальность.

В связи с чем я не могу не открыть канал, через который буду канализировать читательский опыт. Данный канал (который сложнее), по непонятным мне причинам, для этого не подходит.

Темп публикаций неизвестен никому, но может статься интенсивным и разнообразным, словно алфавитные карточки в ящике чужого стола: там соседи объединены буквой, здесь — временем. За последние два месяца я прочитал 26 книг, для каждой были предназначены своё состояние сознания, время и место прочтения. В общем, это будет шизофренический и глубокий трип, добро пожаловать!

https://t.me/literaturnee

Современный человек очень преувеличивает свой личный опыт, ничего за пределами «лично пережитого» он не хочет принимать на веру. Однако есть вещи, которые мы лично никогда не переживём.
Не каждому даруется личный опыт великих вещей. Почему же ему не знать об этом от свидетелей? Обучение поэтому необходимо.

Ольга Седакова
Душа изгнана из публичного

Такие тёмные дни, как сегодня, когда небо спускается на землю, особенно сложно переживать, если нет памяти. Памяти о лете, о счастье, о себе, о других, о главном.

Становится очевидно, что внутреннее и внешнее связаны, куда сильнее, чем привык думать. Что внешнее может быть, только если обеспечено (как фиатные деньги обеспечиваются золотым запасом, получая тем самым ценность) внутренним. В противном случае когда внешнее пропадает (отменили рейс, вечером нечего делать, образовался внезапный выходной или отключили интернет), оказываешься вот в этом ноябрьском вечере — холодном, чёрном и влажном.

Внешнего сейчас (да и всегда так было, наверное) так много, что внутреннее можно не то что не узнать, можно с ним не встретиться. Не услышать себя, свои желания, свои страхи. Бежать и делать вперёд мысли, вперёд вопроса «а надо ли?».

И тут мы встречаемся с парадоксом, болезненным и тёмным: если внешнее может быть обеспечено внутренним (например, когда я принимаю заслуженный отдых с благодарностью и осознанием его необходимости для будущего), то внутреннее само себя обеспечить не может; внешним оно тем более не обеспечивается, поскольку лежит глубже и порождает. И что делать? Как не растаять в черноте этой ночи?

Важно понять, что распад, разлом и кризис внутреннего — это проблема памяти. Потерянной памяти о смысле. И тут один путь: вспоминать. Гурджиев называл это recollection — вспоминанием себя. Шаг за шагом, через ритуалы и слепки, пробираться на ощупь обратно на свет. Для меня таким камланием являются тексты, для кого-то фотографии или картины, для третьих — музыка или готовка. Для маленького принца — уборка его планеты.

Шаг за шагом. Обратно, к себе.

Бог надежды приватного индивида расстраивает. Он в человеческие загородки не входит, он раздиратель городов, разрушитель человеческих нагромождений. Это ты спутывает расчёты личности, стирает границу, внутри которой она хотела обособиться. Она пришла за поддержкой к Богу, он её поправляет: это ты. Это здесь всякое, какое угодно, прежде всего сам Бог, к которому личность думает что пришла, а перед ней её проекция, в которой ей прежде всего узнать себя. Потом, любой человек и любая вещь не другие, не совсем другие, это ты. Другой человек не дальше от тебя, чем ты сам, и никакая вещь не дальше.

Это ты — приглашение раздвинуться, открыться всему. Пока неизвестно, как это сделать, но уже известно, что с мечтами о своём загороженном и укреплённом Я придётся расстаться. Приватная личность оказывается иллюзией.

Это ты можно назвать ещё отношением, принципом, структурой понимания в таком смысле, в каком философия оказывается понимающим принятием мира. По-настоящему принять, не присвоить, и значит ведь отдать себя другому, другого узнать собой и себя узнать другим. Это ты как формула принимающего понимания — другое название философии как призвания человека.

Человек, ищущий себе роль субъекта понимания, себя уже упустил. Кто кажется себе понятливым обладателем инструмента понимания, из понимания уже выпал. Человек находит не понимание при себе, а себя при понимании, если оно ему удастся.

Владимир Бибихин
Узнай себя

Будучи одновременно творцом и тварью отечественной действительности, русский язык является формой существования, телом тоталитарного сознания.

Быт всегда обходился без слов: мычанием, междометиями, цитатами из анекдотов и кинокомедий. Связные слова нужны власти и литературе.

Русская литература — способ существования в России нетоталитарного сознания. Тоталитарное сознание с лихвой обслуживалось приказами и молитвами. Сверху — приказы, снизу — молитвы. Вторые, как правило, оригинальнее первых. Мат — живая молитва тюремной страны.

Указ и матерщина — это отечественные инь и ян, дождь и поле, детородный орган и влагалище. Вербальное зачатие русской цивилизации.

На протяжении жизни поколений тюремная действительность вырабатывала тюремное сознание. Его главный принцип: «сильнейший занимает лучшие нары». Это сознание выражалось в языке, который призван был обслуживать русскую жизнь, поддерживая её в состоянии постоянной, бесконечной гражданской войны. Когда все живут по законам лагеря, то задача языке — холодная война каждого с каждым. Если сильный обязательно должен побить слабого, задача языка — сделать это словесно. Унизить, оскорбить, отнять пайку. Язык как форма неуважения к личности.

Русская реальность выработала язык оголтелой силы и унижения. Язык Кремля и лагерный сленг улицы имеют одну природу. В стране, живущей по неписаному внятному закону — место слабейшего у параши — наречие адекватно реальности. Слова насилуют. Опускают.

Михаил Шишкин
В лодке, нацарапанной на стене

Дитрих Бонхеффер, немецкий пастор и богослов. Участвовал в антигитлеровском сопротивлении и был казнён. Он написал небольшую вещь, которая называется «Через десять лет». На немецком опыте он показывает, что произошло с человеком за 10 лет тоталитаризма. Осознать то, что сделалось с человеком, — это первая задача.

Если говорить о советском периоде, то эта «антропологическая катастрофа» ещё не осмыслена. Советская система была огромным воспитательным лагерем. Хотели создать «нового человека». И в школе, и в детском саду происходила жесткая индоктринация.

Человек назывался «сознательным», только если он готов исполнять всё, что ему велят сверху — и не слишком размышлять об этом. Но такой «новый человек» лишён возможности думать о чём-нибудь сложном и глубоком.

Одна из самых страшных примет этого человека — недоверие. У нас всегда ищут каких-то скрытых мотивов, слушают не прямые слова, а подтекст (что он имеет в виду?), всё время что-то подозревают. А доверчивый человек, который принимает то, что ему говорят, за чистую монету, он в этой системе — как бы глупец.

И посттоталитарные годы, пожалуй, ещё усилили эту стихию недоверия друг к другу и вообще ко всему. Про какие авторитеты можно говорить, когда всё поставлено под подозрение?

Человека слишком долго учили не доверять — это даром не проходит. При таком недоверии не может возникнуть общества. Потому что общество — это взаимодействие людей, которые друг другу доверяют.

Ольга Седакова
«Можно жить дальше»

Почти всё время мы ходим по поверхности. Не ходим даже, а находимся — находим себя в поверхностности. Вернее, обнаруживаем, поскольку поиск (следствие которого находка) имеет активную природу, невозможную без глубины. Не идём глубже, хотя именно этого хотим больше всего. Глубина мало того что даёт объём и новую перспективу, только она дарит альтернативу и возможность действия.

Знание сменилось мнением, основание которому детское «потому что», без глубины и соотнесённости. «Я так думаю» бесперспективно; задать себе вопрос «почему я так думаю» — первый шаг в глубокую кроличью нору мышления.

Бодрствующему самосознанию, которое хочет держать всё под контролем, ВБ [Владимир Бибихин] противопоставляет самозабвенную захваченность. Как в детской захваченности игрой или горем, как в захваченности любовью или музами, человеком — в главном — движет не контролирующее сознание, а скорее уж инстинкт, чуткость, доверчивая вовлеченность в происходящее без страха и надежды, что вовремя подхватят. В этих событиях сквозь человека, не считаясь с ним, проходит ток божественной силы, спонтанное движение бытия, которое ВБ называет «софийным автоматом». Это захватывает, и надо только уметь схватить, ловко поймать, усвоить послушно внемлющим умом смысл и слово происходящего. Такое если бывает, — то в философии и поэзии.

Так Анатолий Ахутин пишет о Владимире Бибихине. И именно это (захваченность) произошло у меня с образом автора, так привлекательно описанным. Я будто ощутил вызов своим убеждениям, импульс к их деконструкции. Подчинившись этому влечению, я в тот же день нашёл у букинистов «Язык философии». Начал читать, а там такая красота:

Какой экологии ждать от человека, делающего грязь при первом прикосновении к вещам. Первое такое прикосновение — мысль и слово.

Не надо думать, что область исследования можно выбирать. Простор академической деятельности на самом деле воображаемый. Это мнимая свобода — заниматься тем или другим предметом, поднимать ту или другую тему, создавать новую философскую дисциплину. Мы упустим так время и самих себя в нашем настоящем отношении к философии, которая увлекая, соблазняя, отпугивая нас уже успела, в чем мы редко признаемся, задеть нас в том, что для нас самое существенное, что есть мы сами. Вся актуальность философии в том: она что-то делает с нами, говорит важное, единственным образом касающееся самого нашего существа, хочет открыть нам нас чтобы мы нашли себя. Обращение философии к нам, к нашему существу и есть ее язык. Если она говорит нам о том, что для нас, мы знаем и чувствуем, открывает нас самих, то прежде всего надо все-таки вслушаться в ею говоримое. Малейшая примесь распорядительности с нашей стороны сделает наше занятие бессмысленным. Язык философии это не предмет и не тема исследования, это то, в чем мы хотим расслышать наш родной язык, заглушенный наружным шумом.

Константин Потапов. Зимнее о море, рыбах и любви.

-

Ветер приносит дары и вести,
всё наносное теряет в весе,
волны доходят перил и лестниц,
рыбак выбирает сеть.

В воздухе соль. Южный ветер в силе.
Выйдешь из дома – исчезнешь в синем.
Если что петь, то вконец осиплым.
Если любить, то всех.

Всё очень просто. Коль дом твой – остров
будь ему верен. Любую особь
выгони с берега в шторм и осень.
Слушай, о чём зюйд-вест.

Он об одном. Если дан был голос,
значит, теряй: близких, веру, гордость,
тёплый ночлег, обретай готовность
сняться с любимых мест.

Что твоя участь? Плацкарты, трюмы.
Тёплая водка пластмассовых рюмок.
Вечный шансон. Чей-то пошлый юмор.
Долгий январский трип.

Слушай волну. Улыбайся всяким.
Слушай волну. Жми ладонь писакам.
Слушай волну. Убивай косаток.
Остров – это внутри.

Ветер приносит дары и вести,
такое случается при зюйд-весте,
всё наносное теряет в весе,
нервы обнажены.

Можно, конечно, запрятаться в контур
лампы, пить чай, не покинуть комнат,
что-то карябать, зачёркивать, комкать,
верить восторгам жены.

Но если ветер и птичьи перья,
если затоплены все ступени,
если забыл, каково быть первым,
если губами снег,

значит, ты – остров. Твой ветер в силе.
Выйди из дома. Исчезни в синем.
пой на ветру, но вконец осиплым.
И полюби. Но всех.

2015

-

Доброе утро всем, кто поет на ветру.

Человек всегда относился ко Времени враждебно. Пространство, материю — этих удавалось как-то приручить. Время оставалось тем же дикопервобытным. С тех пор как человек заглянул в дали Вселенной, услышал тиканье мировых часов, отсчитывающих миллиарды лет, увидел, как рушатся галактики, — Время, пожалуй, стало еще страшней.

Меня поражала у Любищева смелость, с какой он обращался с плотью Времени. Он умел ее осязать. Он научился обращаться с пульсирующим, ускользающим «теперь». Он не боялся измерять тающий остаток жизни в днях и часах. Осторожно он растягивал Время, сжимал его, стараясь не уронить, не потерять ни крошки. Он обращался с ним почтительно, как с хлебом насущным; ему и в голову не могло прийти — «убивать время». Любое время было для него благом. Оно было временем творения, временем познания, временем наслаждения жизнью. Он испытывал благоговение перед Временем.

Оказалось, «что жизнь вовсе не так коротка, как это считается. Дело тут не в возрасте и не в насыщенности трудом. Урок Любищева состоит в том, что можно жить каждой минутой часа и каждым часом дня, с постоянным напором отдачи. Жизнь — долгая-предолгая штука. В ней можно наработаться всласть и успеть многое прочитать, изучить языки, путешествовать, наслушаться музыки, воспитать детей, жить в деревне и жить в городе, вырастить сад, выучить молодых…

Жизнь спешит, если мы сами медлим.
Ведь мы живем какими-то избранными моментами и запоминаем лишь сгустки жизни. Полчаса — для нас это не время. Мы признаем только целые моря Времени, его расчищенные, свободные от обстоятельств и случайностей площади. Там мы готовы развернуться. Меньшее нас не устраивает, мы сразу же ссылаемся на помехи, на обстоятельства. О, могущество независимых от нас обстоятельств, властных, оправданных! На них так удобно переложить ответственность…

Даниил Гранин
Эта странная жизнь