Если вдруг так случилось, что вы думаете, что вы самый умный (или самый сильный, это часто путают), то важно понять, кто вы.

Варианта тут два: либо вы учитель/проводник, либо хулиган/террорист. Главные отличия между ними — в отношении к времени, труду и людям.

Учитель помнит, что его роль — помощь, наставление, воспитание. Ученик для него важнее результата; ученик и есть результат. Если ученик не справляется, учитель берёт на себя часть ноши: важнее дойти. Это приводит нас к ответственности. Учитель знает, что перед ним расстилается сад жизни, главный элемент в котором — отношения между людьми. Как писала Токарчук, цель каждого паломника — другой паломник.

Труд, таким образом, становится способом культивирования человеческого в человеке. Время — ресурс, необходимый для совершенствования. Кому-то надо больше времени, кому-то меньше, но всех нас время объединяет, позволяя встречаться и проводить время хорошо.

Ум или сила без ответственности ведут к нигилизму, террору и временщичеству. Когда цель становится важнее пути, всё видится тобой как ресурс и оценивается в категории выгодно/невыгодно. Эти же критерии применяются к другому человеку, и он становится инструментом, хорошим или плохим — вторично. Сад становится гектарами земли, которая будет означена рынком: ресурс ли это древесины, вишни или дач здесь понастроим.

Террорист не свободен: у него есть иная цель кроме человека. У него есть надсмотрщики: цель и время. Он спешит и нервничает. Он лукавит. Он выходит из себя от невозможности управлять другими: он не понимает, что другие люди живы, он забыл, что сам живой.

Он думает, что смысл деятельности лежит за её пределами.

Эта разница, кстати, выражена в сказках: мать и мачеха — садовник и менеджер соответственно.

Или в притче о стадах, где хозяин отличается от наёмного рабочего тем, что в случае прихода волков рабочий убежит, оставив овец на съедение, а хозяин будет их защищать до своей смерти.

Вспоминается ещё единственный признак взрослого: нежность. Ребёнок не нежен и не терпелив. Только взрослый

Таковы уроки, которые преподали нам наши товарищи. Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том и состоит, что оно объединяет людей: ибо ничего нет в мире драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком.

Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.

Антуан де Сент-Экзюпери
Планета людей

Читаю у Иллиеса: центробежная сила города слишком велика. Он расщепляет всё, что не спаяно на самом глубинном уровне.

Это сказано про Берлин 1913-го, но время и география мало что значит — город он и есть город.

Всё, что не спаяно, расщепится. Скорость передачи — она же скорость размытия — растёт, ветер сдувает плодородную почву, не скрепленную корнями.

Единственный способ выращивать сад — ухаживать за ним, подкармливать, помогать ему. Помнить, что этими плодами он кормит меня, а этими корнями держит землю, на которой стоит мой дом. Сад выращивает меня, спаивая с землёй и временем. Это я прорастаю.

Городу не нужны сады, городу нужны дрова и фрукты. Город не терпит засухи и болезни. Город даже сон не жалует. Не поддавайтесь, помните о своём саде. Помните себя

Девушка шепчет
Деду Морозу
В ватное ушко
Дедушка миленький
Забери меня отсюда

В страшное старое чёрное ухо
В темное детство
Лучше которого не было и нет

В тугую воронку
Прямиком на небо
Сыплющее камешками и пеплом
Бедами и несчастьями
Страданиями и страстями
Любовью

Мортимер Адлер в своём труде с подзаголовком «Руководство по чтению великих произведений» выделяет три вида чтения (для развлечения/информации/понимания) и два типа великих книг — теоретические и практические. Первые описывают какое-то явление мира и стараются его понять, вторые — грубо говоря, инструкции.

Это неплохая классификация, но она оставляет за бортом важнейшую, на мой взгляд, характеристику книги, которая и делает её великой (причём речь не о каноне, а о персональном опыте прочтения). Я говорю о способности книги давать жизнь — создавать особое ментальное пространство, в котором легче дышится, яснее думается, легче переносится жизнь со всеми её тяготами, скукой, пустотой и необязательностью.

Такие книги влюбляют в себя — именно в них мы находим те сокровенные части самих себя, о которых до прочтения могли и не догадываться. Я бы назвал это в книгах человеческим. То, что заставляет нас плакать, думать, возвращаться в мыслях к прочитанному; то, что замедляет или ускоряет, то, что воздействует на нас, ранит и мучает. То, от чего так легко сбежать в рациональное, то, о чём мы плачем психотерапевту, думая, что одиноки.

Это человеческое неописуемо, как и сам человек, оно низачем, это нельзя продать. Человеческое — самое болезненное для человека состояние, потому что, по словам потрясающего Малапарте (о нём я напишу отдельно), мы все — проститутки, которые только и делают, что пытаются понравится всем вокруг.

Книги, несущие в себе человеческое, пронзительны. Как красота несёт в себе вызов, который мы не можем проигнорировать и остаться собой, так и они горячим лезвием отпарывают омертвевшую кожу, жир, мышцы, анестезируя прекрасным и личным. Они делают тебя адресатом, ответственным за сообщение.

На заборе плохого не напишут

И про баскетбол https://m.sports.ru/tribuna/blogs/basket_reflection/2684853.html

Хочешь ли ты создать себе прекрасную жизнь?
О прошлом вовсе ты не должен заботиться,
Как можно меньше сердиться,
Настоящему беспрестанно ты должен радоваться,
Никакого человека не ненавидеть,
А будущее оставить Богу.

Гёте
Правило жизни

Влюбленность — восхитительное состояние, во многих отношениях оно полезно для нас. Любовь помогает нам быть великодушными и мужественными, раскрывает перед нами не только красоту любимого существа, но и красоту, разлитую во всем, и, наконец, контролирует (особенно вначале) наши животные половые инстинкты. В этом смысле любовь — великая победа над похотью. Никто в здравом уме не станет отрицать, что влюбленность лучше обычной чувственности или холодной самовлюбленности. Но, как я сказал прежде, опаснее всего следовать какому-то из импульсов нашей природы любой ценой, ни перед чем не останавливаясь. Быть влюбленным — вещь хорошая, но не лучшая.

Есть много вещей, которые меркнут перед влюбленностью; но есть и такие, которые выше ее. Вы не можете класть это чувство в основание всей своей жизни. Да, оно благородно, но оно всего лишь чувство, и нельзя рассчитывать, что оно с одинаковой интенсивностью будет длиться всю жизнь. Знание, принципы, привычки могут быть долговечны; чувство приходит и уходит. И в самом деле, что бы люди ни говорили, состояние влюбленности преходяще. Да и то сказать: если бы люди пятьдесят лет испытывали друг к другу точно то же, что в день перед свадьбой, их положение было бы не слишком завидным. Кто смог бы вынести постоянное возбуждение и пять лет? Что сталось бы с нашей работой, аппетитом, сном, с нашими дружескими связями? Но конец влюбленности, конечно — не конец любви.

«Просто христианство»

1/3

оля снимает мой портрет

в светлой студии на профсоюзной играет фрэнк оушен

давай попробуем на стуле, говорит она

садись так, как тебе удобно

но просто сидеть мне неудобно

забираюсь с ногами, обхватываю колени

почему я всегда залезаю с ногами

почему так правильно

меня будит володя

вставай, я накопал червей, взял комбикорм

володя — мой дядя, поздний ребенок

мне шесть, ему шестнадцать, у меня последнее лето перед школой, у него последнее школьное лето

на следующий год он уедет учиться в киев

в пять утра светло и прохладно

бабушка алла выгоняет худобу на двор

корова и телица уходят на день в череду

рыжий пёс на привязи лениво чешется и огрызается на сонных курок

в хливу нетерпеливо ревёт голодное порося

грецкие орехи во дворе в несколько обхватов

виноград плетется по жердям от дома к лёху и крэныце

такие яркие зеленые листья

южная буйная природа

мы пока не голодны

надеваем сапоги и куртки

берем удочки из лещины

грузила сами отлили из свинца

наш дом на лисовой вулице, и за воротами правда начинается лес

мальчишки: я, володя, смуглые и бритые братья сашко и богдан, кудрявый андрей гладущик, коренастый вова кабанчик

идём ватагой вдоль лесного ручья

храпанева пересохла, из леса мы направимся в сторону берегелей

бэ-рэ-хэ-ли — произносится певуче, не как на севере

берегели, сковородки, круглики, гнатовцы, новоселица, весёлое, миролюбное

тихие сёла со сказочными названиями где-то на западе украины

бери попутку из райцентра до мотрунок, а там десять километров пешком через поля по грунтовке

меня привозят в сковородки на лето из петербурга, андрея — из москвы. остальные — местные

этим селам по пятьсот лет

раньше здесь жили евреи и поляки

евреев убили, поляки стали украинцами

в лесу осыпавшиеся окопы и лисьи норы

вчора лэсиця знову вкрала курчатко, ругалась бабушка

бабушка — учительница в школе

иногда по советскому букварю она учит меня читать и писать

ручей выходит на опушку

круглые золотые поля, бесконечное синее небо

мы рыбачим на озере в ложбине меж полей

ивы, осоки, рогоз в человеческий рост

заходим по пояс в воду

караси в пакетах

припекает, и к полудню мы возвращаемся на обед

господарь вернулся, весело приветствует меня дедушка цезарь

цезарь — головный агроном колгоспу

(продакт-менеджер стартапа в области органического земледелия)

на нём и в жару поношенный костюм и кепка

карасей чистят, солят и отправляют сушиться на гори

осы любят солёную таранку, нужно закрыть покрепче дверь

дома говорят на смеси: немного украинского, русского, польского

к концу лета я розмовляю суржиком

бабушка приготовила для меня яичницу с тремя глазками

можно есть прямо с патэльни

слишком оранжевые желтки

рядом обжаренные вчерашние вареники с картоплей и сыром

самое вкусное — румяная корочка

бабушка алла — строгая и аккуратная, дедушка цезарь — мягкий и весёлый

если баловаться, бабушка позовёт ликаря тихоооновича

загадочный тихонович — самый страшный человек в селе

он живёт в большом белом доме у лесничества

у него растет самая сладкая шелковица

только не зовите тихоновича, я больше не буду

2/3

после обеда мы пережидаем жару дома

светлые комнаты, белёные стены, минимум мебели

не минимализм, а простота и бедность

на шкафу в володиной комнате сотни наклеек с трансформерами

у володи есть кассета какой-то новой группы иванушки

вечером он пойдет на дискотеку в сельский клуб

там иногда играют джангл (но мы ещё не знаем таких слов)

на кухне большая печь с чумазыми от сажи баняками

много банок с молоком

из сливок бабушка взбивает масло, из молока варит сыр

из оставшейся сыворотки можно печь хлеб и готовить для поросят

безотходное производство, правда сельской жизни

дедушка вспоминает старые истории

после войны по лесам прятались повстанцы

мужчин в сёлах почти не осталось

был страшный голод, в хлеб добавляли солому

однажды повстанцы пришли к ним домой

всех вывели во двор: его, маму, старших сестер

поставили на колени

забрали последнее из хаты и ушли

как-то выжили

уже юношей он хотел стать хирургом

на каникулах зернодробилка чуть не отрезала пару пальцев

пришлось оставить учебу в ленинграде

дедушка говорит, что не нужно загадывать

никогда не знаешь, юрчик, что произойдет дальше

но можно быть хорошим уже сейчас

улыбается

наш дом стоит в огромном садку

белый налив, черешни, сливы, персики, алыча

между деревьями сушится сено на зиму

ульи

лениво срываю огромное гладкое душистое жёлтое яблоко, кусаю один раз, насаживаю на палку, размахиваюсь и забрасываю далеко-далеко

здесь тысячи яблок, можно быть расточительным

дом стоит на вершине холма, и с опушки сада открывается вид на все сковородки

огороды с буряками, кукурузой и подсолнухами

большой луг на склоне

на высотах белёные хаты с угловатыми шиферными крышами утопают в яблонях

нужно кричать гай-гай, если увидел в небе шуляка

вечером володя уходит на дискотеку, а мы с ребятами помладше снова собираемся ватагой

идём на лесничество за чередой, вдоль покрытой лужами улицы, вниз в овраг, снова на холм

перелезь через забор лесничества — там запретная сладкая черноплодка

с местными детьми мы играем в хованки и пятнашки

прячемся за лесопилкой

бегаем по садку лесничего

отдыхаем в покосившейся беседке

случайно натыкаемся на тихоновича

настоящий тихонович совсем не страшный

просто серьёзный взрослый — как бабушка и дедушка

говорит, что мы можем есть его шелковицу

только с дерева не упадите

чёрная, сладкая, красящая губы шелковица — лучшая ягода

(через много лет я узнаю, что ботанически правильно этот плод называется многокостянка)

на закате идёт череда

десятки коров возвращаются из леса по грунтовой дороге

шумно: мычат, сталкиваются

наши коровы ходят этим маршрутом каждый день и знают, что на перекрестке у шелковицы нужно свернуть направо

3/3

на юге темнеет быстро, и к дому мы приходим уже в ночи

во дворе на костре дедушка греет воду и варит кашу для поросят

в хливу бабушка доит корову

поправляет сбившуюся косынку

корова живая и теплая, жуёт яблоки и траву из стойла, сопит, отбивается хвостом от мух

зупенысь, манько

в её больших глазах нет тупого равнодушия

на жердях толкаются птицы

утыкают головы под крылья

поросята с визгом едят готовую кашу

пса барсика на ночь отпускают с привязи — днём бы он задирал курок

к летней веранде приходит чёрная кэцька

шерсть и кости

бабушка гонит её, дедушка наливает ей в миску вчерашнего молока

бабушка алла — строгая, дедушка цезарь — мягкий, но правило есть правило: домой зверям нельзя

дедушка гладит мурулю и относит её на лёх ловить щурив

я пью молоко — теплое, процеженное через марлю, пахнущее сеном и коровой

смотрю в бесконечное черное небо с очень яркими звездами

когда-нибудь в серебристой ракете я полечу туда

с дискотеки возвращается володя, и пора в дом

жду на кухне, пока взрослые заняты приготовлениями на улице

монотонно о чём-то говорит радио

продолжается забастовка шахтёров на донбассе

после выборов президента россия вновь наносит авиаудары в чечне

идёт расследование причин катастрофы боинга-747 рядом с нью-йорком

начинаются летние олимпийские игры в атланте

стул деревянный и жесткий — на нём трудно долго сидеть

забираюсь с ногами, обхватываю колени, смотрю в одну точку

это был хороший день, и дальше будет только лучше

пойдем ловить шмелей в лесу

нарвём черешни в дальнем садку

поедем на велосипеде к водохранилищам

увидим старый замок в райцентре

это лето никогда не кончится

володя обещал, так и будет

я раскачиваюсь на стуле из стороны в сторону

почти засыпаю

мы спешно ужинаем

по очереди купаемся в большой круглой балии

сперва очень горячо, потом нормально

отправляемся спать

твердая кровать, твердая подушка; очень тяжёлое, очень теплое одеяло

потом правда было лучше

мы поймали шмелей и принесли их домой

мы гнали с дедушкой мёд и горилку

мы ходили на деревенскую свадьбу

мы ездили на велосипеде к большой воде

лето было навсегда, а потом приехали родители

помню мою маму: молодая весёлая девушка с ярко-зелеными глазами

когда я смотрю в зеркало, то удивляюсь, как же я похож на своего отца в те годы

но этих сковородок больше не существует

из села все давно разъехались, лисова вулиця опустела, в череду не отправляют коров

есть только моя память

истории, образы, фразы, предложения без начала и конца

они ускользают от меня

истираются, выгорают

и разве можно им теперь доверять

я не узнаю тех мальчишек в лицо

совсем разучился произносить те слова

могу только собрать эти ошметки в ладную историю

удобную для себя полуправду

но что-то сильнее забвения

как будто тело помнит и любит само без меня

те вкусы и запахи

ту яркость цветов

то ощущение пространства

тот быстрый темп ходьбы

те странные позы

поэтому я забираюсь на стулья с ногами, обхватываю колени и молча смотрю в одну точку

в светлой студии на профсоюзной играет фрэнк оушен

за окном простор и зимнее солнце

оля просит: на пленку выдержка длинная, посиди так ещё

Ты не видишь лица
Но знаешь, откуда он смотрит.
Самое сложное —
Повиноваться и отвернуться,
Зная, что за спиной
Стоит Он

Четверг — срединный день недели, в котором многое раззеркаливается или фокусируется.

Сейчас, например, подъезжаю к Казанскому, читаю Пятигорского о давлении исторического времени на наше сознание, а на соседнем пути блещущий новой зелёной краской паровоз разгоняет пары, а тендер, полный угля, маслянисто чернеет в этом уравнивающем тумане.