Если грубо, то культура - это продолжение и порождение машины (об этом прочитаем у Барта), ее способ вербовать себе живых людей. Эта культура — мертвая постольку, поскольку в ней нет любви. Любви в ней быть и не может, она существует по машинным принципам эффективности, главным из которых я назвал бы наказание за выход за пределы круга, очерченного культурой.

Одновременно с этим культура как сборник величайших практик людей, стремившихся быть живыми — это прекрасное поле форм для реализации психической энергии и обретения себя живого и любящего.

То есть живой художник жил, творил, любил, страдал, а культура приходит и берет его или не берет на корабль культуры. Но ему-то наплевать: если для него это способ жить, то он свободен от машины, машина может только обслуживать его в угоду себе самой: создавать конференции, обсуждения, каталоги, добавленную стоимость.

Проблема в том, что большинство людей не замечают за этой мертвой культурой живой мысли, которая и позволила создать то многообразие форм, которое мы имеем сейчас. Они думают, что есть реальные произведения искусства как объекты в мире, что это не оттиск психического, оставшийся в реальности при попытке художника обрести себя живого. Принимаем ожог за солнце, грубо говоря.

При этом задача искусства (если есть задача у оттиска) — разбудить, нашептать сон о жизни, заразить человека неудовлетворенностью реальным, чтобы он хотел большего.
Грубо говоря, культура действует как вирус или паразит: зомбирует нас и заставляет, как того муравья, залезать на самую высокую травинку и ждать, пока нас не склюнет пролетающий бог. Ну и что с того?

Для Пруста человека как такового не существует: человек есть не факт, а акт. Человек есть усилие быть человеком. Значит, человека в мире не существует, существует только усилие быть человеком. А сам по себе человек в общем-то есть кусок мяса, одаренный психическими способностями, не больше. К тому же, как говорили философы, зло изначально ему присуще. Пруст говорил, что если мы что-нибудь узнаем, то узнаем только в юности. Но к этому нужно, конечно, добавить, что он имел в виду следующую вещь: есть время узнавания, а есть время чтения в узнанном. То, чего мы не узнали в юности, мы никогда не узнаем. И прочитать что-либо мы можем только из того, что мы в юности узнали. И, конечно, основные впечатления, то есть впечатления бытия: справедливости-несправедливости, свободы-несвободы и т д., в юности переживаются. Так вот, одним из моих юношеских переживаний было переживание невероятной хрупкости и обреченности на гибель всякой свободы и красоты. Вы, наверно, тоже замечали, что если есть что-то красивое, то на нем печать стоит, что это должно погибнуть. Развязываются какие-то силы, которые, как в шахматной партии, неминуемыми ходами ведут красоту к гибели. (Кстати, первичные человеческие легенды — эпос всех стран легенды — эпос всех стран и народов, и наш грузинский эпос тоже, об этом говорит. Если есть дружба, то обязательно уже заложено в ней семя, зерно или яйцо змеи, и путем совершенно непонятных недоразумений — можно только удивляться, как это может быть, как можно было в это поверить, — люди поверят клевете, и все распадется.) И нет таких механизмов, которые сами по себе обеспечивали бы, чтобы красота длилась, свобода длилась и т д. Каждый раз мы своим усилием и риском должны воспроизводить. Но есть инструмент, который помогает человеку в этом усилии. Такой помощью в усилии является текст (в широком смысле этого слова). Большинство явлений культуры является такими приставленными к нам текстами, через которые мы должны опосредовать свои порывы и свои намерения. Иначе порывам и намерениям не на чем держаться.

#мерабдня #усилие #красота #бытьчеловеком

Говорить, что ты не смотришь сериалы, но только кино — то же самое что утверждать, что не читаешь романов, но только рассказы

Голос друга говорит и напоминает каждому человеческому существу, что быть свободным — это сердце всего, что он узнаёт как своё.

Голос друга
Франсуа Федье

Возможно наслаждаться тем, что имеешь, — при этом зная, что мы ничего не имеем иначе как только в этот момент и что этот момент наслаждения держится только вниманием, которое его поддерживает: иначе говоря, памятью. Память — всегда память настоящего. Чем больше она поддерживает это настоящее, тем она лучше держится — и тем сильнее она держится в настоящем. Но в таком настоящем, которое не скрючилось над собой, а трепещет открытостью, ибо это настоящее, это присутствие хранит в себе такую модальность: иметь в настоящем всегда возможное воскресение того, что было, образуя таким путём в памяти возможность временения истинного времени.
Ибо то, что было, продолжает длиться при условии, что у нас достанет присутствия духа иметь его — одновременно — в нашем настоящем как то, чего больше нет. И это предполагает уже не только оплакивание ушедшего, скорбь по нему: напротив, это даёт место уникальной радости, радости воспоминания, которая приходит на помощь отсутствию.

Голос друга
Франсуа Федье

Ощущаю себя совсем рядом с сутью, с бытием, когда в окружении сияющего утра, словно при появлении мира, открываю глаза будто первый раз в жизни; полный изумления, я спрашиваю себя: что это? где я? — и еще: почему это, кто я, что я здесь делаю? Мой вопрос, конечно, не может иметь ответа, но я и не жду ответа. В тот самый момент, когда вопрос рождается во мне, я чувствую безграничную, „необоснованную" радость, и эта радость, этот восторг кажется подлинным ответом на вопрос, возникший во мне.

Эжен Ионеско

Пруст говорил, что тот, кто зациклен на фактах, рискует не увидеть законы. Факт в данном случае есть факт зла. Человек нечувствительный — это зло, да? Вот если я вижу так, я могу не увидеть законы. Увидеть законы — значит остановить бесконечность. В каком смысле? А в том, что факты, если я вижу только их, бесконечны. На один факт есть всегда другой факт, и все факты истинны, потому что никакое зло не делается в мире без интенции добра. Мы знаем, что злой человек никогда не чувствует себя злым, он всегда в своём мире преследует какую-то истину. Сила зла всегда есть сила преследуемой внутри зла истины, то есть той, которая видится. И бесполезно произносить проповеди, бесконечно делить мир на злых и хороших, не будучи способным увидеть законы.

Мераб Мамардашвили
Психологическая топология пути
Лекция 7

Человеку, чтобы стремиться к добру, нужно уже иметь его в себе. Стремление человека к добру есть выражение действия некоей силы, которая стремится к самой себе. Она — или есть, или её нет, и внешних причин для этого быть не может; более того, вообще нет причин. Причины есть для зла, а причин для добра нет.
Какова может быть причина добра? По определению, в области добра, то есть нравственности, нет никаких причин, или нет других причин быть нравственными. Я нравствен — и всё — без причин. Если есть причины, то мы вообще вне сферы нравственности, это какой-то другой феномен, это уже не феномен морали; феномен морали очерчен явлениями, в которых нет причин для морали. Вот там, где нет причин, там и мораль; если нипочему, то там совесть.

Мераб Мамардашвили
Психологическая топология пути
Лекция 7

Теоретически безошибочная возможность достичь счастья существует: она заключается в том, чтобы верить в неистребимое начало в себе и не пытаться постичь его.

Уистен Хью Оден
Человек без «я»

Анекдоты как голуби — никто не знает, откуда они берутся.

В каком-то смысле, вся наша жизнь - автопортрет

На протяжении жизни время обращается к человеку на разных, так сказать, языках: на языке невинности, любви, веры, опыта, истории, усталости, цинизма, вины, распада и т.д. Из всех этих наречий язык любви, судя по всему, есть lingua franca. Его словарь вмещает в себя все другие языки, а высказывания на нём осчастливливают любой предмет, сколь бы неодушевлённым он ни был. К тому же отмеченный данного языка вниманием предмет приобретает священное, заповедное почти значение, подтверждая как характер отношения к объектам наших страстей, так и истинность библейского указания на предмет того, что есть Бог. Любовь, в сущности, есть отношение бесконечного к конечному. Обратное ему порождает либо веру, либо поэзию.

Иосиф Бродский
Муза плача

Что такое кот на самом деле? В Италии или в Риме, особенно в Риме, это очевидно: кот — это сокращённый лев, так же, как мы — сокращённые христиане, в миниатюре.

Иосиф Бродский

Это я смотрю интервью с поэтом, прогуливающимся по Венеции и проводящим нам экскурсию по городу и своим мыслям

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5