Война и Мир — это не перетекающие, сменяемые друг друга состояния, это радикально разные состояния сознания. Мы путаем мир и перемирие, пусть оно и длительно как между двумя мировыми войнами. Перемирие — это приостановка войны, но это всё равно война. Мир — это невозможность войны, радикальная, существующая в единственном экземпляре во Вселенной — в отдельном сознании.

Война всегда вместе, группа на группу, войне нужны «мы» и «они», войне нужны ярлыки и категории. Войне нужны причины и следствия. Миру, или любви, или счастью, ничего этого не требуется, они полны собой, они вбирают и объемлют, оставаясь собой.

Книга Толстого не о боевых действиях и балах высшего света (или наоборот, кому как нравится). Она о преображении одного. И это единственное, что мы можем, что мы в силах.

Человек — это существо, для которого, во-первых, стержнем является усилие быть человеком, а во-вторых, — сознание, что всё хрупко и не имеет никаких надёжных механизмов, которые сами по себе обеспечивали бы, чтобы красота длилась, свобода длилась и так далее; каждый раз человек должен своим усилием и риском это воспроизводить.

Мераб Мамардашвили
Психологическая топология пути
Лекция 9

Есть, скажем так, любовь в двух смыслах. Есть любовь, в которой мы жалкие рабы других, или своих же собственных эмоций, или того, что мы считаем своими собственными эмоциями, — любовь, в которой мы лжём самим себе. А есть любовь, которой мы условно будем наделять то, что я называл классической душой, — любовь, которой можно любить, не проходя адский и бесконечный цикл погони за обладанием предметом любви, то есть любить вещь саму по себе, зная, что ею невозможно обладать. Одновременно это есть и спасение от смерти, потому что, как говорил Пруст, именно «привязанность к предмету влечёт за собой гибель собственника», того, кто привязан к предмету.

Мераб Мамардашвили
Психологическая топология пути
Лекция 9

<...>

Мне дарован язык,
Чтобы избавить от пут,
От романтической лжи
Мозг человека в толпе,
От лжи бессильных Властей,
Чьи здания небо скребут.
Нет никаких Государств.
В одиночку не уцелеть.
Горе сравняло всех.
Выбор у нас один:
Любить или умереть.

<...>

Уистен Хью Оден
Сентябрь 1, 1939

<...>

Маленький оборванец от нечего делать один
Слонялся по пустырю, птица
Взлетела, спасаясь от его метко брошенного камня:
Что девушку насилуют, что двое могут прирезать третьего,
Было аксиомой для него, никогда не слышавшего
О мире, где держат обещания.
Или кто-то может заплакать, потому что плачет другой.

<...>

Уистен Хью Оден
Щит Ахилла

Ненасильственные протесты гораздо чаще достигают своих целей, чем насильственные

Такой вывод можно сделать на основании анализа 622 заметных кампаний гражданского сопротивления по всему миру в период с 1900 по 2019 годы.

Источник

Я неправильно живу. Я ничего не делаю и очень поздно ложусь спать.

Читатель становится архивом для того, чтобы произвести новых читателей, это уже физиология, остановиться читать нельзя.
Иногда казалось, что единственный способ снова сделать это читаемым — переписать всё заново, как башмачкин, букву за буквой, язычок старательно высунут: как у котика, как у ботика. Обвести блёкнущие каракули, таким образом их обновив, привнеся в сегодня сам этот акт по-над-писывания.

Полина Барскова
Прощатель

С ума сойти, как на многое способен отвлекаться человек, которому скучно, боязно или стеснительно работать; сейчас, работая в деревне (над чем? увы, над правкой собственной рукописи!), я каждые пять минут придумываю, как бы отвлечься — например, убить муху, постричь ногти, съесть сливу, сходить по нужде, проверить, по-прежнему ли из крана течёт грязная вода (сегодня отключали водопровод), пойти в аптеку, поглядеть в саду, насколько созрели персики, посмотреть программу радио, соорудить подставку для своих бумажек и т.д.: ищу, за кем поволочиться.
(Такой эротический поиск связан с особой страстью, которую Фурье называл Переменчивой, Чередовательной, Порхательной.)

Ролан Барт
Ролан Барт о Ролане Барте

Между
тем, что я думаю,
тем, что я хочу сказать,
тем, что я, как мне кажется, говорю,
тем, что я говорю,
тем, что вы хотите услышать,
тем, что, как вам кажется, вы слышите,
тем, что вы слышите,
тем, что вы хотите понять,
и тем, что вы понимаете,
стоит десять вариантов возникновения
непонимания.
Но всё-таки давайте попробуем...

Бернард Вебер

Тут ещё зазор между «думаю» и «думаю, что думаю»

Рискну сделать одно общее и, я бы даже сказал, несколько футурологическое замечание: на человечество неотвратимо надвигается страшная эпидемия. Имя болезни, от которой трудно излечиться и распространению которой не помешают ни карантины, ни все профилактические меры, предпринимаемые Всемирной организацией здравоохранения ООН, — Чума Серьёзности. В прежние исторические периоды, когда серьёзности требовали власть, идеология, мода, от неё можно было ещё как-то отвертеться, отлежаться в каком-нибудь лесу, университете, амбаре или подвале. Теперь с этим будет гораздо тяжелее. И самым тяжёлым синдромом этой болезни является серьёзность отдельного жителя Земли по отношению к самому себе. Серьёзность к государству, обществу, организации ещё можно как-то имитировать, но эту не сымитируешь. Только попробуй притвориться серьёзным, и очень скоро твоя серьёзность станет подлинной — выхода не будет.

Александр Пятигорский
О чудаках и эксцентриках, или Латвия не знает своих Арнисов

В этом смысле, есть большая разница между словами «изумительный» и «поразительный». Изумительный – это когда ты себя пытаешься вывести из ума. Как Мюнхгаузен. А поразительное – то, что в тебя вторгается. То, что тебя ранит. Вот красота – это всегда рана. Красота – очень требовательная вещь. Если ты увидел что-то красивое, то уже не можешь это развидеть. Она требует от тебя ответа.
Для современного человека «интересное» вытеснило «красивое». Мы все интересуемся интересным, но важно то, что оно не требует ответа. Ты просто увидел и говоришь «ну, интересно». А «красота» по-гречески – это вызов, поэтому красота от нас вечно что-то хочет. Мы не можем ее безответственно видеть. Для меня формула нахождения себя связана с красотой, которая вторгается в меня. Она и есть точка встречи
⠀
А.С.Филоненко

Мир во многом глагол, подвижность, зыбкость. Удерживают вместе его разрозненные части живые люди с их живыми отношениями — убери их, и распадётся связь времён. Я не очень сознательно, но изучаю эти связи, и каждый раз радуюсь, натыкаясь на очередное знакомство, укрепляющее мир.

Любимый мой Александр Моисеевич Пятигорский, книгу Дениса Кораблина о котором я сейчас читаю, знал, да-да, знал ещё одного любимого, Иосифа Бродского. Очень тепло от этого.

«сохранилось письмо, в котором тридцативосьмилетний философ  просит у Юрия Михайловича Лотмана протекции для 27-летнего Иосифа Бродского. «Его мне очень жалко, — пишет Пятигорский. — В такие годы я был почти что счастлив, и это, по-моему, рано для несчастья, если, разумеется, человек не несчастлив по натуре».

Взято отсюда

С точки зрения буддизма не только буддийская, но и всякая философия есть вещь, которой одним людям следует заниматься, а другим — безусловно, не следует ни в коем случае.

Александр Пятигорский

Сергий Жадан
Перевод Андрея Щетникова

***

Ибо всё зависит от нас:
Касаешься воздушной оболочки, смещаешь равновесие.
Всё, что мы потеряли, всё, что нашли,
всякий воздух, прокачанный через волынку лёгких —
какой в этом смысл без нашей боли и разочарования?
Что оно весит без нашей радости?

Касаешься её речей и понимаешь: за каждым словом,
за каждым поступком стоит невозможность вернуться.
Нами движут отвага и грусть —
невозвратимость любви и невнятность почти всех
тёмных пророчеств и предсказаний.
С нами происходит лишь то, чего мы желали,
или то, чего мы боялись. Вопрос лишь в том,
что перевесит — желание или страх.

Ночь будет звенеть музыкой в перепонках
наших пальцев, комната наполнится светом
принесённых с собой словарей.
Ибо главное — это умение говорить
мёртвыми языками нежности.

Свет состоит из тьмы,
и зависит
только от нас.

Джим Додж
Перевод Шаши Мартыновой

БЕЗЫСКУСНЫЕ НАСТАВЛЕНИЯ И ПАНИБРАТСКИЕ СОВЕТЫ ЮНОШАМ

Не ешь сбитое на трассе животное, которое можно закинуть в багажник.
Перед патрульными на трассе жопу не заголяй.
Большие ставки при малых деньгах — обычно к проигрышу.
Не путай Благую Весть с церковью.
Никогда не сдавай семью или друзей.
Не живи там, где не можешь поссать с крыльца.
Не всё простое — легко.
Не хочешь её — не свисти ей вслед.
Не влезай между двух собак, когда они месят пыль.
При параноиках не бормочи.
Никогда не спи с женщиной, которая делает тебе одолжение.
Если тебе всё ясно, значит, ты не понимаешь, что к чему.
Любовь всегда жёстче, чем кажется.

Мы убеждены в непредсказуемости мышления, непредсказуемости самого факта, что случится та или иная мысль, тот или другой сознательный опыт. Однако возможно порождение установки на то, чтобы рассматривать самого себя как материю эксперимента, рассматривать свою жизнь как то, в чём могут быть созданы такие условия, при которых мог бы самостоятельно возникнуть эксперимент нового сознательного опыта, в принципе не получаемого из других сознательных опытов, не выводимого из них.

Мы убеждены и в том, что наше мышление о сознании не есть просто опыт, подобный опытам над вещами или вещными структурами, то есть знаковыми системами, в границах которых мы живём, а есть само по себе проявление нашей собственной природы. И проблема расширения сознательной жизни, установки на сознательную жизнь в конце концов сводится к тому, чтобы настроить себя камертоном как инструмент сознательной жизни, в которой могут случаться какие-то новые сознательные опыты, какие-то новые события.

Одной из посылок такой настройки является отказ от важнейшей установки европейской культуры на сохранение последовательного и постоянного тождества себя с самим собой, установки вечно сохранять и не потерять себя в потоке смены состояний сознания во времени и в их разнообразии в пространстве.

Символ и Сознание
Александр Пятигорский
Мераб Мамардашвили

...он [Герцен] обогатил русскую общественную повестку двумя ставшими потом крайне популярными подходами, даже (да простит меня читатель за оценочную интонацию) трюками. Первый — строить собственные рассуждения о самых разных предметах, основываясь на том, что сказала о них «власть». Это способ своего рода капитуляции, передачи инициативы другой стороне, оставления за собой сомнительной роскоши реагировать на действия визави, что, безусловно, удобнее и приятнее, нежели, рискуя, предлагать нечто своё.

Так уже в самом начале русской публичной общественной дискуссии в неё был заложен элемент, ведущий к её деградации, к подмене «обсуждения» и «разговора» набором реакций, скорее эмоциональных, нежели рациональных. Крайний случай этого мы видим в России сегодня, когда недовольные нынешним режимом довольствуются критическим комментарием к тому, что говорит и предпринимает власть, не будучи в состоянии предложить нечто своё, новое, важное для всего российского общества, а не только комфортное для себя самих.

Вторая черта русской общественной дискуссии и общественного мнения, которая ведёт своё происхождение от Герцена, — это создание своего рода «экспортного варианта» самих себя для западного потребителя. Придать себе больше драматизма, даже трагизма, говорить от имени якобы существующего «мы» — как Герцен в цитированном отрывке пишет о «нас», «испытывающих гнев» и мечтающих «вырваться навсегда из этой тюрьмы», — наконец, представить сложные процессы, происходящие в общественном мнении России, как исключительно простые, как борьбу Абсолютного Добра («мыслящие люди») с Абсолютным Злом («деспотическая власть»). Эта черта также оказалась весьма живучей, и её проявления можно обнаружить до сего дня.

Результат оказался двойственным — и по обоим направлениям печальный. Подобного рода упрощения, необходимые для формирования «образа для внешнего использования», вводят в заблуждение прежде всего тех, кто этот образ формирует. Они сами начинают верить в него, и рассуждать, и думать в этих категориях. Конечно, реципиент также оказывается дезориентирован — в его сознании возникает образ проклятой и прекрасной страны, трагически навсегда разделённой между Злом Торжествующей Власти и Добром Страдающего Общества. Из чего делается вывод, что достаточно каким-то образом убрать первый элемент системы, и второй восторжествует. Как мы знаем, дело обстоит совсем не так.

Кирилл Кобрин
Разговор в комнатах: Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России