Это был очень книжный год. Дело не в количестве прочитанного, а в бесконечно расширяющемся ощущении важности происходящего — во встречах и открытиях, разговорах и пометках на полях.

Уже неделю думаю над тем, как подводить итог — список? фавориты? микро-рецензии? Весь год я думал о канале и о вас, не понимая, как передать то, что делает со мной жизнь. С кем-то мы встречаемся вживую, с кем-то онлайн, и тогда становится возможен разговор о прочитанном, а любой разговор — всегда о прочитанном (или услышанном, что будет тоже пересказом), любое воспоминание — цитирование. Но этого недостаточно.

Наверное, это главный вывод года для меня — вся культура существует только для того, чтобы случился разговор с другим. Вся она — медиатор между нами, иногда не знающими, о чём поговорить кроме погоды. Книги — это только повод; всё — это только повод, чтобы обратиться к Тебе.

Всё, что мы делаем, имеет своим горизонтом встречу — с Другим и с другим Собой, открывающимся этим Другим. Забывая это, мы попадаем в узкое пространство целей и необходимостей, дел и дедлайнов, — в нём сложно дышать, а человек из Другого становится надсмотрщиком, чьего взгляда мы стремимся избежать. Вместо встречи происходят прятки, от которых рано или поздно устаёшь — ведь цель пряток — найти и быть найденным, зайтись возбуждённым хохотом.

Несмотря на то, что мы всё больше изолируемся (и дело тут не в пандемии, — посмотрите, это тренд последнего десятилетия, — многие ли из вас покупают семейные аккаунты и шерят стоимость с другими?), радость и азарт, выдающие вкус к жизни, мы обретаем во встрече или в возможности встречи — которую дарят путешествия, переход на новое место, вечеринки, случайно перехваченный взгляд на эскалаторе.

«Если нам ничего не обещали, то чего же мы ждём?»

Поэтому важно помнить, что за каждой книгой, сериалом, продуктом, стоят люди. Которые верят в своё творение, хотят им поделиться, которым важно, чтобы это было в мире. Любые наука, философия или искусство мертвы, если забывают о мотивации создателя, а она всегда — интерес, или, что то же самое, — любовь.

Внимательный взгляд способен увидеть.
Внимательный взгляд рождается из ценностей.
Внимательный взгляд наследует прошлому и видит будущее.

Поэтому начну я с людей, тех, кто вдохновляет, от встреч с которыми, живых и опосредованных, хочется вставать и идти. И я шёл, падая и поднимаясь, весь этот год. И вы, судя по тому, что читаете это, шли и поднимались. На кого опирались вы? Мой учитель при первой встрече спросил «чем спасаешься?», и эти люди — ответ.

Если вы не знаете их, считайте это подарком. Не от меня, а сквозь меня. Если знаете, считайте приветом.

Пишу в алфавитном порядке.
(!) отмечаю тех, кто жив. А это всегда значит, что всё ещё возможно.

Адлер Мортимер
Адо Пьер
(!) Алексиевич Светлана
Алигьери Данте
(!) Ахутин Анатолий
(!) Баженова-Сорокина Александра
(!) Барскова Полина
Барт Ролан
Беньямин Вальтер
Берн Эрик
Бёлль Генрих
Бибихин Владимир
(!) Билецкий Богдан
(!) Боджек Хорсмен
Бодлер Шарль
(!) Брайсон Билл
Бродский Иосиф
(!) Воеводенко Александр
(!) Генис Александр
Герлинг-Грудзиньский Густав
Гессе Герман
(!) Гладких Валерий
(!) Голубович Ксения
(!) Григорьев Александр
(!) Гумбрехт Ханс Ульрих
Гурджиев Георгий
(!) Гусев Вадим
(!) Джон Элтон
Дикинсон Эмили
(!) Дробышевский Станислав
Ерофееф Венедикт
(!) Ёжиков Алексей
(!) Жижек Славой
(!) Зиборова Дарья
(!) Зойя Луиджи
(!) Ингельс Бьярке
(!) Иноземцев Андрей
(!) Кавкаев Максим
(!) Кадырова Гульшат
(!) Кармальский Игорь
(!) Киктенко Евгений
(!) Кинг Стивен
(!) Клейман Наум
(!) Когтева Анна
(!) Кораблин Денис
(!) Коровин Сергей
Кэмпбелл Джозеф
(!) ЛаБаф Шайя
(!) Лапенко Антон
Ле Гуин Урсула
(!) Лобанов Иван
Лоренц Конрад
(!) Лошак Андрей
(!) Лузан Наталья
Малапарте Курцио
(!) Мальцева Мария
(!) Мама
Мамардашвили Мераб
Мамфорд Льюис
(!) Марченко Мария
(!) Маханько Роман
Милош Чеслав
(!) Маценов Александр
(!) Михайлов Роман
(!) Морозова Алла
(!) Назаренко Денис
(!) Невская Екатерина
(!) Новиченков Артём
(!) Павловец Михаил
(!) Папа
(!) Парфенова Полина
Пастернак Борис
(?) Пелевин Виктор
Перлз Фредерик
(!) Подколзина Елизавета
Пропп Владимир
(!) Птушкин Антон
(!) Пустовит Александр
Пятигорский Александр
Рильке Райнер Мария
(!) Рокотян Корней
(!) Седакова Ольга
(!) Синицына Диана
(!) Слотердайк Петер
Сократ
(!) Сорокина Наталья
Стругацкие Аркадий и Борис
(!) Тарантино Квентин
Тарковский Арсений
(!) Тимкин Владимир
(!) Тимкин Егор
(!) Тимкина Анна
(!) Тимкина Екатерина
(!) Тимкина Мария
(!) Тихомирова Татьяна
Толстой Лев
(!) Третьяк Леонид
Успенский Пётр
(!) Фёдоров Сергей
(!) Фёдорова Ирина
(!) Филиппова Лидия
(!) Филоненко Александр
Хёйзинга Йохан
Ходасевич Владислав
Хоффер Эрик
Цветаева Марина
Чатвин Брюс
(!) Шевченко Максим
(!) Эллис Уоррен
(!) Юдин Михаил
(!) Юдковский Элиезер
Юнгер Эрнст
(!) Якеменко Василий
(!) Ялом Ирвин

Они говорят: сексуальное влечение, его сублимированные формы и так далее — а на самом деле всё наоборот, ибо куда там примитивному влечению равняться с могущественным, властным, смеющимся над нашим разумом божеством! Это всё равно как если бы река с множеством рукавов несла свои бурные воды, вдобавок прокладывая себе всё новые русла, и один из её рукавов считался бы причиной остальных.

Чеслав Милош
Земля Ульро

Я забыл Иосифа Александровича!!!

Люди лгут потому что не надеются на прощение

Почему-то мы как общество коллективно решили, что будет лучше, если миллионы людей станут тратить годы своей жизни, делая вид, будто заполняют электронные таблицы или готовят графические схемы для совещаний PR-отдела. Хотя вместо этого их можно было бы освободить и дать им возможность вязать свитера, играть с собаками, создавать музыкальные группы в гаражах, экспериментировать с новыми рецептами или сидеть в кафе, споря о политике и сплетничая о сложных полиаморных любовных интригах своих друзей.

Дэвид Гребер

Сегодня почему-то много пишу того, что с некоторыми натяжками можно назвать дневником. Скорее авторефлексия, чем хроника. В сознании, под ковром всегда кружатся какие-то вопросы, и иногда они выходят на поверхность светящимися шарами, на которые, конечно, можно не смотреть, но интересно ведь — что это? Почему светятся? На чём летают?

Сегодняшние темы — зачем и как писать, есть ли в раю литература и что делать с ленью.

Параллельно читаю избранные статьи Дашевского — сборник микро-рецензий на важные для него книги (на самом деле, это пишу я параллельно, в ответ; люблю, когда текст рождает мысли и, что не менее важно, оставляет пространство для них).

И вот, в реакции на «Дневник 1934 года» Михаила Кузмина нахожу ответ: «любой, даже самый благополучный дневник — хроника борьбы с несуществованием. А чтение такой хроники почему-то придаёт сил».

Образованные люди приучены к тому, что эстетические объекты, в том числе книги, имеют свою отдельную логику, свой мир. Что вот так прямо говорить читателю о том знании, которое они читателю сообщают, — это дурной тон, отсталость и примитивизм. А для Жирара это как раз важный пункт — то знание, которым обладают именно великие писатели. И слово «великие» тоже звучит как вызов. Ведь уже более ста лет отделять великих писателей от невеликих в науке считается дурным тоном. Считается, что если мы занимаемся делом, а не оханьем, то для нас одинаково важны, с одной стороны, неизвестный графоман и Пушкин, а с другой — ранний неудачный пушкинский стишок и «Моцарт и Сальери». А Жирар, идя против существовавшего вокруг него научного, структуралистского отношения к литературе, говорит: великие авторы потому и великие, что они дошли до какого-то знания. Он утверждает, что гениальность — это не природный феномен. Гениальность — это способность осознать те иллюзии, с которых ты неизбежно начинаешь.

Григорий Дашевский
«Критика из подполья» Рене Жирара
Беседа с Анной Наринской

Жирар постоянно говорит о том, как человек зачарован другим. В случае Достоевского — чаще всего именно тем, кого он ненавидит. Чем сильнее этот другой его обижает (или не замечает — и обижает этим незамечанием), тем более центральное место он начинает занимать в его мире. Скажем, в «Записках из подполья» офицер-обидчик занимает центральное место во вселенной автора, и тот ему все время хочет что-то доказать. В теперешнем мире интеллигентского сознания — та же зачарованность врагом: зачарованность властью и воплощающим эту власть человеком — Путиным. Это особенно заметно сейчас, когда интернет превращает эти отношения во всем видный театр, где либеральная интеллигенция зачарована Путиным, а охранители и левые зачарованы либералами. Все сами про себя считают, что думают о России, а на самом деле думают друг о друге. Это ведь тот же самый механизм — люди о Путине думают гораздо больше, чем о проблемах, которые их как ответственных граждан вроде бы должны занимать. С объекта — с России, с яблока — внимание смещается на твоего, как ты думаешь, врага, а на самом деле — на твое божество.

Григорий Дашевский
«Критика из подполья» Рене Жирара
Беседа с Анной Наринской
2012 год

Когда люди думают, что мир несовершенен, они, согласно Аристотелю, «заслуживают упрёка в том, что, хотя они и видели, что даже среди чувственно воспринимаемого так дело обстоит лишь у меньшего числа вещей, они таким же образом высказались о мире в целом. Ибо одна лишь окружающая нас область чувственно воспринимаемого постоянно находится в состоянии уничтожения и возникновения; но эта область составляет, можно сказать, ничтожную часть всего, так что было бы справедливее ради тех, [вечных], вещей оправдать эти, нежели из-за этих осудить те».

Люк Ферри
Краткая история мысли

Напоминай себе, что любишь смертное, любишь отнюдь не своё. Это дано тебе на настоящее время, не как не могущее быть отнятым и не навсегда, но как смоква, как виноград, в установленное время года, а если ты тоскуешь по ним и зимой, то ты глупец. Вот так и если ты тоскуешь по сыну или по другу тогда, когда тебе не дано, знай, что ты это зимой тоскуешь по смокве.

Эпиктет

Сегодня в 19:30 в зуме начинаем чтение небольшой, но очень важной книги — «Время и другой. Гуманизм другого человека» Эммануэля Левинаса, французского философа, прошедшего концлагерь, и задавшего вопрос — если другой отвергает меня, как я могу строить с ним отношения?

В ответе рождается философия ассиметричной, не-взаимной позиции, ведущей дальше, чем открытое взаимодействие Я-Ты Бубера. Что если другой — на самом деле Другой? Как мне тогда быть этичным? И как мне быть живым, если живым я становлюсь только в ответ?

Для участия напишите мне @vvtimkin

Очень мне нравится эта реклама в фейсбуке. И то, что мужицк- собака

Алхимика, кстати, надо два раза прочитать

Понимание в смысле умения вместить вещи предполагает принятие их как они есть по своему существу. Это подразумевается, когда мы говорим, что открыты миру. Понимание — такое умею и могу, которое заранее согласно с тем, что вещи не просто имеют право, но должны быть для меня самими собой. Понимание включает принятие вещи в согласии с ней. Согласное принятие не привходящее свойство, а существо понимания. Понимание не столько захват, сколько захваченность. Понимание в мире было бы невозможно, если бы вещам он оставляли возможность быть свободными.

Владимир Бибихин
Язык философии

Процесс писательства, как Вайс трактует его здесь, в преддверии работы над «Эстетикой сопротивления», — это ведомая посредством перевода памяти в письмена непрестанная борьба против «искусства забвения», столь же неотделимого от жизни, сколь печаль — от смерти. Писательство есть попытка наперекор «увёрткам» и «приступам слабости» «балансировать меж живых, вместе со всеми умершими в нас, вместе с нашей скорбью, с собственной смертью перед глазами», чтобы задействовать память, ведь она одна оправдывает выживание в тени горы виновности.

Винфрид Георг Зебальд
Эссе Сокрушённость сердца
Из книги Campo santo

Человек — существо, открытое истине; вернее, открытость истине только и даёт человеку осуществиться. Однако с приближением к истине понимание тоже возвращается к своей истине. Понимание в его полном размахе противоположно не непониманию, а расчёту. Понимание в своём существе — принятие, в том числе принятие непонятного.

Философия — принимающее понимание не в смысле усвоения мира, а в смысле допущения ему быть как он есть. Мир как он есть непонятен. Философия — принимающее понимание того, что миру нужно краями уходить в тайну. В том, чтобы сказать ему «не понимаю», нет отхода от понимания. Понимание продолжается в безусловном принятии непонятного. Понимание шире, чем присвоение.

Владимир Бибихин
Язык философии

Гадамер отождествляет герменевтику с тем узнаванием, о котором говорит древнеиндийская формула это ты. То, во что ты вглядываешься, чем захвачен, ты сам и есть. Всё настоящее в искусстве, в мысли обладает «доверительной интимностью» и узнаётся как своё. В такое узнавание я бросаю себя ещё и в том смысле, что с собой расстаюсь. Доверительная интимность, какою нас трогает произведение искусства, есть вместе с тем загадочным образом сотрясение и крушение привычного. Оно не только открывает, среди радостного и грозного ужаса, старую истину это ты — оно ещё и говорит нам: Ты должен изменить свою жизнь!

Владимир Бибихин
Язык философии

Возможно, проблема в том, что у нас сердце перестало дружить с головой. Мы забыли про этот самый кардиоцентризм. Как будто сердце больше не инструмент познания. Есть такой очень красивый афоризм: в мире самое большое расстояние, которое надо преодолеть – 30 см – между мозгами и сердцем. Можно любые путешествия совершить, но если этого не сделаем, все остальное будет неважным. Мне кажется, что проблема отличия знания от понимания не только в отсутствии проживаемого опыта, но и в том, что мы перестали ценить сердце в качестве того, с чего начинается познание. Если я вижу какую-то вещь, которую мне хочется познать, при этом у меня нет мурашек, и сердце мое быстро не бьется, и если я не удивлен, то познавать нечего. Никакая Википедия не спасет.
Познание начинается с удивления. А оно начинается с сердца.

А. Филоненко

Как бы ни инсценировались напряжения между защитниками убитых и живыми или выжившими, это не может помешать тому, что ксенология, последняя версия антинатурализма, рано или поздно также наткнётся на стену биосферных фактов. То, что начиная с Гуссерля привыкли называть жизненным миром, в действительности всегда включает в себя одновременно мир живых и мир мёртвых: все попытки различных культур дискриминировать сторону смерти всегда лишь повышает то напряжение абсурда, под которым находятся цивилизации. Чем более агрессивно выходит на авансцену биопозитивизм, тем более парадоксальным становится факт, что смерть в конце концов догонит всех. Бурно развивающиеся life sciences представляют собой новейшую версию этого менеджмента абсурда. Желая знать о жизни всё, чтобы ещё более энергично вступаться за жизнь (или за то, что они так называют), они мешают осознать, что в соответствии с природой своего предмета биология возможна лишь как биотанатология, что life sciences могут быть лишь life-and-death-sciences. Тот, кто говорит о биотопах, не принимая во внимание танатотопов, занимается дезинформацией.

Петер Слотердайк
Сферы III. Пена