ЦИКЛ «ЗАПИСКИ ПРОФЕССОРА»
Почему Гепатит С?
Я уверен: у каждого человека есть своя миссия. Просто не всем она сразу выдается с инструкцией и печатью.
Мой путь в медицину был не самым прямым.
Некоторые коллеги с детства лечили кукол, играли в Айболита и с первого класса знали, кем станут. Это не моя история. Хотя пример был — моя мама, врач. Но вдохновение, как оказалось, приходит разными маршрутами.
После школы я поступил в сельскохозяйственный институт. Скорее всего, это был выбор отца — он работал в этой сфере.
А дальше начались интересные вещи, которые я до сих пор не знаю, как правильно назвать: рукой провидения или рукой мирового разума. Эта рука довольно быстро вывела меня из института и отправила в армию — на полную перезагрузку. Видимо, в сельском хозяйстве я бы принес меньше пользы, чем в медицине.
Именно во время службы у меня окончательно созрело понимание: я хочу быть врачом.
Придумано — сделано. Я поступил в медицинский институт.
Специальность выбрал инфекциониста. Вообще-то хотел быть гематологом, но в ординатуре не оказалось мест. Сейчас я точно знаю: это тоже было не случайно. Судьба аккуратно, но настойчиво подталкивала меня туда, где я был нужнее всего.
После института я попал в так называемую «желтую реанимацию». Профессиональный сленг, за которым скрывается суровая реальность: там лечились пациенты с исходами нелеченных гепатитов B и C.
Фактически, в первой половине своей профессиональной жизни я увидел финал инфекционных процессов, которые когда-то можно было остановить.
Это был бесценный опыт.
Почему Гепатит С?
Я уверен: у каждого человека есть своя миссия. Просто не всем она сразу выдается с инструкцией и печатью.
Мой путь в медицину был не самым прямым.
Некоторые коллеги с детства лечили кукол, играли в Айболита и с первого класса знали, кем станут. Это не моя история. Хотя пример был — моя мама, врач. Но вдохновение, как оказалось, приходит разными маршрутами.
После школы я поступил в сельскохозяйственный институт. Скорее всего, это был выбор отца — он работал в этой сфере.
А дальше начались интересные вещи, которые я до сих пор не знаю, как правильно назвать: рукой провидения или рукой мирового разума. Эта рука довольно быстро вывела меня из института и отправила в армию — на полную перезагрузку. Видимо, в сельском хозяйстве я бы принес меньше пользы, чем в медицине.
Именно во время службы у меня окончательно созрело понимание: я хочу быть врачом.
Придумано — сделано. Я поступил в медицинский институт.
Специальность выбрал инфекциониста. Вообще-то хотел быть гематологом, но в ординатуре не оказалось мест. Сейчас я точно знаю: это тоже было не случайно. Судьба аккуратно, но настойчиво подталкивала меня туда, где я был нужнее всего.
После института я попал в так называемую «желтую реанимацию». Профессиональный сленг, за которым скрывается суровая реальность: там лечились пациенты с исходами нелеченных гепатитов B и C.
Фактически, в первой половине своей профессиональной жизни я увидел финал инфекционных процессов, которые когда-то можно было остановить.
Это был бесценный опыт.
👍4❤1👏1
ПРОДОЛЖЕНИЕ: И именно тогда судьба решила пошутить со мной особенно тонко.
На очередном профосмотре у меня обнаружили гепатит С.
По молодости — или по глупости — я даже не подумал о том, что мне нужно лечиться. Зато начал иначе смотреть на пациентов. И мысль в голове крутилась навязчиво:
«Вот так же и я когда-нибудь могу оказаться здесь. С циррозом печени».
Лечиться я не стал.
Зато в голове появилась идея: изучить всех этих больных, разобрать истории болезней и написать докторскую диссертацию по циррозам печени. Кандидатскую я к тому времени уже защитил. Скажу честно — это была моя личная инициатива. Никто меня не уговаривал.
На тот момент я уже работал заведующим реанимацией в клинике инфекционных болезней ВМА.
И всё шло своим чередом, пока однажды не случился разговор, который в очередной раз резко изменил мой путь. Без подробностей. Мне предложили уволиться в один день.
Формулировка была предельно ясной:
— Дима, хочешь защищать у нас докторскую — пиши заявление на увольнение. Других вариантов нет.
Когда выбора нет, остаётся только один ориентир — внутренний голос.
Диссертация должна была увидеть свет. В ней я создал собственную классификацию циррозов печени.
В тот момент, который казался мне тяжёлым, жена (она тоже врач) сказала фразу, которую я запомнил навсегда:
«Ты ещё поймёшь, зачем это было. И скажешь спасибо тому человеку, который тебя отсюда выгнал».
Так и вышло.
Только благодаря этому у меня есть своя клиника и своё отделение инновационной гепатологии. Место, где меня не заставляют работать по приказам сверху, где я не обязан думать только протоколами и где могу посвящать пациентам столько времени, сколько нужно.
На очередном профосмотре у меня обнаружили гепатит С.
По молодости — или по глупости — я даже не подумал о том, что мне нужно лечиться. Зато начал иначе смотреть на пациентов. И мысль в голове крутилась навязчиво:
«Вот так же и я когда-нибудь могу оказаться здесь. С циррозом печени».
Лечиться я не стал.
Зато в голове появилась идея: изучить всех этих больных, разобрать истории болезней и написать докторскую диссертацию по циррозам печени. Кандидатскую я к тому времени уже защитил. Скажу честно — это была моя личная инициатива. Никто меня не уговаривал.
На тот момент я уже работал заведующим реанимацией в клинике инфекционных болезней ВМА.
И всё шло своим чередом, пока однажды не случился разговор, который в очередной раз резко изменил мой путь. Без подробностей. Мне предложили уволиться в один день.
Формулировка была предельно ясной:
— Дима, хочешь защищать у нас докторскую — пиши заявление на увольнение. Других вариантов нет.
Когда выбора нет, остаётся только один ориентир — внутренний голос.
Диссертация должна была увидеть свет. В ней я создал собственную классификацию циррозов печени.
В тот момент, который казался мне тяжёлым, жена (она тоже врач) сказала фразу, которую я запомнил навсегда:
«Ты ещё поймёшь, зачем это было. И скажешь спасибо тому человеку, который тебя отсюда выгнал».
Так и вышло.
Только благодаря этому у меня есть своя клиника и своё отделение инновационной гепатологии. Место, где меня не заставляют работать по приказам сверху, где я не обязан думать только протоколами и где могу посвящать пациентам столько времени, сколько нужно.
❤8👍2👏1
Всем добрый вечер! На странице Клиническая галерея нашего интернет-журнала «Редкие синдромы и трудные случаи» размещены новые интересные клинические материалы. См. по ссылке 👇
👍2
Почему я не люблю выражение «гепатит С»
Иногда коллеги улыбаются, когда слышат, что я снова говорю не «гепатит С», а HCV-инфекция.
— Дмитрий Леонидович, какая разница? Все и так понимают, о чем речь.
А для меня разница огромная.
Я вообще очень внимательно отношусь к словам. Особенно к тем, которые произносит врач.
Одно слово может успокоить человека.
Другое — напугать.
А третье — заставить годами смотреть не туда, где скрывается настоящая проблема.
Вот почему мне не нравится термин «гепатит С».
Слово «гепатит» сразу направляет наши мысли к печени. Так уж устроен язык. Даже человек, далекий от медицины, слышит этот диагноз и понимает: заболела печень.
Но давайте на минуту забудем медицинские учебники и просто включим здравый смысл.
Когда человеку ставят диагноз, что у него исследуют?
Печень?
Нет.
У него берут кровь.
И именно в крови находят вирус.
Не в печени.
Иногда коллеги улыбаются, когда слышат, что я снова говорю не «гепатит С», а HCV-инфекция.
— Дмитрий Леонидович, какая разница? Все и так понимают, о чем речь.
А для меня разница огромная.
Я вообще очень внимательно отношусь к словам. Особенно к тем, которые произносит врач.
Одно слово может успокоить человека.
Другое — напугать.
А третье — заставить годами смотреть не туда, где скрывается настоящая проблема.
Вот почему мне не нравится термин «гепатит С».
Слово «гепатит» сразу направляет наши мысли к печени. Так уж устроен язык. Даже человек, далекий от медицины, слышит этот диагноз и понимает: заболела печень.
Но давайте на минуту забудем медицинские учебники и просто включим здравый смысл.
Когда человеку ставят диагноз, что у него исследуют?
Печень?
Нет.
У него берут кровь.
И именно в крови находят вирус.
Не в печени.
👍3
Если вирус свободно циркулирует в крови, значит каждую минуту он путешествует по всему организму.
Тогда возникает простой вопрос.
Почему мы решили, что интересует его исключительно печень?
Лично я за много лет работы так и не нашел убедительного ответа.
Да, печень действительно страдает чаще других органов. Это правда.
Но далеко не только она.
Именно поэтому уже много лет я сознательно использую другое название — HCV-инфекция.
Потому что оно честнее.
Оно напоминает и врачу, и пациенту одну очень важную вещь:
мы имеем дело не просто с болезнью печени.
Мы имеем дело с вирусной инфекцией всего организма.
Казалось бы, всего одно слово.
Но иногда именно одно слово полностью меняет взгляд на болезнь.
А вместе с ним — и подход к ее лечению.
Продолжение следует…
В следующей заметке я расскажу, почему хорошие печеночные анализы далеко не всегда означают, что можно спокойно жить и ничего не делать.
Тогда возникает простой вопрос.
Почему мы решили, что интересует его исключительно печень?
Лично я за много лет работы так и не нашел убедительного ответа.
Да, печень действительно страдает чаще других органов. Это правда.
Но далеко не только она.
Именно поэтому уже много лет я сознательно использую другое название — HCV-инфекция.
Потому что оно честнее.
Оно напоминает и врачу, и пациенту одну очень важную вещь:
мы имеем дело не просто с болезнью печени.
Мы имеем дело с вирусной инфекцией всего организма.
Казалось бы, всего одно слово.
Но иногда именно одно слово полностью меняет взгляд на болезнь.
А вместе с ним — и подход к ее лечению.
Продолжение следует…
В следующей заметке я расскажу, почему хорошие печеночные анализы далеко не всегда означают, что можно спокойно жить и ничего не делать.
👍6🔥2
Хорошие анализы — не всегда хорошая новость
Есть фраза, которую я слышу почти каждую неделю.
Пациент заходит в кабинет, улыбается и с облегчением говорит:
— Дмитрий Леонидович, у меня всё хорошо. Анализы печени идеальные.
И каждый раз я ловлю себя на мысли, что радоваться пока рано.
Парадокс?
На первый взгляд — да.
Мы привыкли считать: если показатели печени в норме, значит и болезнь ведет себя спокойно. Кажется, что можно расслабиться, раз в год сдавать анализы и жить дальше.
Если бы всё было так просто...
За много лет работы я заметил одну интересную закономерность.
Когда вирус активно разрушает клетки печени, организм хотя бы подает сигнал тревоги. Повышаются печеночные ферменты, врач настораживается, начинается обследование.
А вот когда печень молчит, многие считают, что опасности нет.
Есть фраза, которую я слышу почти каждую неделю.
Пациент заходит в кабинет, улыбается и с облегчением говорит:
— Дмитрий Леонидович, у меня всё хорошо. Анализы печени идеальные.
И каждый раз я ловлю себя на мысли, что радоваться пока рано.
Парадокс?
На первый взгляд — да.
Мы привыкли считать: если показатели печени в норме, значит и болезнь ведет себя спокойно. Кажется, что можно расслабиться, раз в год сдавать анализы и жить дальше.
Если бы всё было так просто...
За много лет работы я заметил одну интересную закономерность.
Когда вирус активно разрушает клетки печени, организм хотя бы подает сигнал тревоги. Повышаются печеночные ферменты, врач настораживается, начинается обследование.
А вот когда печень молчит, многие считают, что опасности нет.
🔥3👍2💯2
Но вирусу совершенно необязательно шуметь.
Иногда он действует тихо.
Очень тихо.
Настолько тихо, что человек годами чувствует себя практически здоровым.
Именно поэтому меня никогда не успокаивают хорошие печеночные пробы.
Наоборот.
Они заставляют задать себе вопрос:
«А чем вирус занимается сейчас?»
Потому что, если он перестал беспокоить печень, это вовсе не означает, что он исчез.
Скорее всего, он просто нашел себе другое занятие.
За годы работы я убедился: HCV-инфекция умеет быть очень терпеливой.
Она не любит спешить.
Ей не нужно уложить человека в больницу завтра.
Иногда она годами работает незаметно, оставляя после себя проблемы совсем в других органах.
Поэтому, когда пациент говорит мне:
— Доктор, анализы хорошие.
Я всегда отвечаю:
— Это прекрасно. Но теперь давайте выясним, почему они хорошие.
Потому что иногда за красивыми цифрами скрывается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.
Именно поэтому в нашей клинике обследование никогда не заканчивается печеночными пробами.
Для меня хороший врач — это не тот, кто умеет радоваться красивому анализу.
Хороший врач — это тот, кто не перестает задавать вопросы даже тогда, когда все вокруг уже успокоились.
И, признаюсь честно, именно такой подход за много лет не раз помогал вовремя обнаружить заболевания, которые могли еще долго оставаться незамеченными.
Но об этом я расскажу в следующей заметке.
Потому что самое интересное — впереди.
Иногда он действует тихо.
Очень тихо.
Настолько тихо, что человек годами чувствует себя практически здоровым.
Именно поэтому меня никогда не успокаивают хорошие печеночные пробы.
Наоборот.
Они заставляют задать себе вопрос:
«А чем вирус занимается сейчас?»
Потому что, если он перестал беспокоить печень, это вовсе не означает, что он исчез.
Скорее всего, он просто нашел себе другое занятие.
За годы работы я убедился: HCV-инфекция умеет быть очень терпеливой.
Она не любит спешить.
Ей не нужно уложить человека в больницу завтра.
Иногда она годами работает незаметно, оставляя после себя проблемы совсем в других органах.
Поэтому, когда пациент говорит мне:
— Доктор, анализы хорошие.
Я всегда отвечаю:
— Это прекрасно. Но теперь давайте выясним, почему они хорошие.
Потому что иногда за красивыми цифрами скрывается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.
Именно поэтому в нашей клинике обследование никогда не заканчивается печеночными пробами.
Для меня хороший врач — это не тот, кто умеет радоваться красивому анализу.
Хороший врач — это тот, кто не перестает задавать вопросы даже тогда, когда все вокруг уже успокоились.
И, признаюсь честно, именно такой подход за много лет не раз помогал вовремя обнаружить заболевания, которые могли еще долго оставаться незамеченными.
Но об этом я расскажу в следующей заметке.
Потому что самое интересное — впереди.
👍4🔥4💯1
Вирус никогда не сидит без дела
Есть одна особенность HCV-инфекции, которая меня всегда поражала.
Вирус не умеет бездельничать.
Если уж он попал в организм, то обязательно найдет себе работу.
Иногда эту работу видно сразу.
Повышаются печеночные ферменты, появляются изменения на УЗИ, развивается воспаление печени. Всё понятно. И врачу, и пациенту.
Гораздо опаснее другая ситуация.
Когда вирус работает тихо.
Человек чувствует себя хорошо.
Печеночные анализы в норме.
Ничего не болит.
Создается ощущение, что болезнь словно уснула.
Но вирус не спит.
Он просто сменил адрес.
Есть одна особенность HCV-инфекции, которая меня всегда поражала.
Вирус не умеет бездельничать.
Если уж он попал в организм, то обязательно найдет себе работу.
Иногда эту работу видно сразу.
Повышаются печеночные ферменты, появляются изменения на УЗИ, развивается воспаление печени. Всё понятно. И врачу, и пациенту.
Гораздо опаснее другая ситуация.
Когда вирус работает тихо.
Человек чувствует себя хорошо.
Печеночные анализы в норме.
Ничего не болит.
Создается ощущение, что болезнь словно уснула.
Но вирус не спит.
Он просто сменил адрес.
За годы работы я понял одну вещь: вирус HCV — плохой квартирант.
Он никогда не ограничивается одной комнатой.
Сегодня его следы можно найти в сосудах.
Завтра — в щитовидной железе.
Потом — в почках, суставах, коже, поджелудочной железе.
А иногда он выбирает самое коварное место — клетки иммунной системы.
Именно поэтому пациенты порой искренне удивляются.
— Дмитрий Леонидович, при чем здесь эндокринолог? У меня же гепатит.
Или:
— Зачем мне консультация онколога? Печень ведь почти идеальная.
Ответ всегда один и тот же.
Потому что я лечу не печень.
Я лечу человека.
Мне важно понять не только, как чувствует себя печень.
Мне важно понять, что за годы присутствия вирус успел сделать в организме.
Помню одну пациентку.
Десять лет назад у нее обнаружили вирус.
Печеночные пробы были нормальными.
Ей сказали:
— Не переживайте. Просто наблюдайтесь.
Она честно наблюдалась.
А спустя годы оказалась у онкогематолога с лимфомой маргинальной зоны селезенки.
Каждый раз, вспоминая эту историю, я задаю себе один и тот же вопрос:
А можно ли было изменить этот сценарий?
Я убежден, что во многих случаях — да.
В те годы еще не существовало современных препаратов.
Лечение было тяжелым.
Но оно было направлено против причины болезни.
А причина никуда не исчезала все эти десять лет.
Поэтому сегодня, когда у нас есть возможность полностью избавить человека от вируса, я считаю неправильным ждать, пока он проявит себя очередным осложнением.
Именно поэтому на первом приеме я всегда говорю пациентам:
— Мы будем искать не только вирус.
Мы будем искать всё, что он успел после себя оставить.
Потому что моя задача — не просто убрать вирус из анализа крови.
Моя задача — вернуть человеку здоровье.
Это разные вещи.
И именно поэтому я уже много лет называю это заболевание не гепатитом С, а HCV-инфекцией.
Потому что одно слово напоминает о печени.
А другое — о целом человеке.
————
Он никогда не ограничивается одной комнатой.
Сегодня его следы можно найти в сосудах.
Завтра — в щитовидной железе.
Потом — в почках, суставах, коже, поджелудочной железе.
А иногда он выбирает самое коварное место — клетки иммунной системы.
Именно поэтому пациенты порой искренне удивляются.
— Дмитрий Леонидович, при чем здесь эндокринолог? У меня же гепатит.
Или:
— Зачем мне консультация онколога? Печень ведь почти идеальная.
Ответ всегда один и тот же.
Потому что я лечу не печень.
Я лечу человека.
Мне важно понять не только, как чувствует себя печень.
Мне важно понять, что за годы присутствия вирус успел сделать в организме.
Помню одну пациентку.
Десять лет назад у нее обнаружили вирус.
Печеночные пробы были нормальными.
Ей сказали:
— Не переживайте. Просто наблюдайтесь.
Она честно наблюдалась.
А спустя годы оказалась у онкогематолога с лимфомой маргинальной зоны селезенки.
Каждый раз, вспоминая эту историю, я задаю себе один и тот же вопрос:
А можно ли было изменить этот сценарий?
Я убежден, что во многих случаях — да.
В те годы еще не существовало современных препаратов.
Лечение было тяжелым.
Но оно было направлено против причины болезни.
А причина никуда не исчезала все эти десять лет.
Поэтому сегодня, когда у нас есть возможность полностью избавить человека от вируса, я считаю неправильным ждать, пока он проявит себя очередным осложнением.
Именно поэтому на первом приеме я всегда говорю пациентам:
— Мы будем искать не только вирус.
Мы будем искать всё, что он успел после себя оставить.
Потому что моя задача — не просто убрать вирус из анализа крови.
Моя задача — вернуть человеку здоровье.
Это разные вещи.
И именно поэтому я уже много лет называю это заболевание не гепатитом С, а HCV-инфекцией.
Потому что одно слово напоминает о печени.
А другое — о целом человеке.
————
👍6👏1🤯1