Старик

Чирк Чирк

Старик, гербарий самого себя,
Сухой рукой откинув занавеску,
Нашептывает сизым голубям
Бессвязное с гримасами гротеска.

Он помнит, как намедни шелестел
На ветке под весенними лучами
Листком зеленым. Помнит горы дел,
Законченных  и брошенных в начале.

Не помнит только, как его зовут,
Но помнит, как одну девчонку звали.
Чужая женщина, что делаешь ты тут?
А я женат когда-то был на Вале.

У нас с ней  вроде были дочь и сын…
Вздыхает дочь, и сын, и Валентина,
Гербарно упакованные в сны
И в рамку с фотографией в гостиной.

Старик сбегает по ночам в туннель
С обшарпанными мрачными стенами,
Из странных кнопок выжимая трель,
Соседей из кроватей вынимая.

Отводят горемыку до двери
Квартиры,  где жена его встречает,
Прощенья просит и себя корит
За крепость сна от травяного чая.

А старику мерещится, что спит
И силится достать из мирозданья
Три тысячи имен океанид,
Семь языков,- обломки бывших знаний.

Наутро маму  громко позовет,
А не дождавшись, жалобно заплачет, --
Снует вокруг него чужой народ,
Хотят его ограбить, не иначе.

Наступит час, и он, сбежав в туннель,
Спасительную кнопку обнаружит,
И мама наконец откроет дверь,
Накроет стол и позовет на ужин.

Оригинал публикации

уходящему водолею

Света Носова

Прощай, дружок, небесный водолей.
С тобой мне было чище и белей.
И холоднее.
Что уже не важно.
И не войти мне в реку жизни дважды.
Но не жалей меня ты, не жалей.

Исходит жар от ленты новостной.
Но почему-то пахнет не весной,
а лишь тревогой, порохом и дымом.
И так внезапно и неотвратимо
стихает время. 
Как перед войной.
Молчит, как рыба..

Только знаки рыб,
любви и просыпающейся неги
теряются в седом лежалом снеге,
и только солнце сможет их отрыть…

Но солнца нет…
И хрупок мир, как лёд.
И по нему горящий год идёт.
Друг водолей, верни на землю вьюги
и потуши пожар на бранном юге.
Пожар смертей,
лишений
и невзгод.

Оригинал публикации

***

N.Reber

Вот из тумана месяц немедленно встаёт.
Расторгнутые веси, где были не вдвоём
то загустеют блёклым, то растеряют цвет,
как в запотевших стёклах художника Монет.
На ветренном перроне вздыхаю на ходу, 
зажат в твоей ладони фигуркою вуду.
Сейчас вонзится жало в незащищённый пах…
Уже не отражаясь в триптических прудах,
я тупо сгину в googl‘е , пропетый с облучка,
скукожившись до пули, до видеозрачка,
до идиотской строчки, не обращённой в стих,
и стану просто точкой или одной из них -
одной из точек зрений, забитых в небосвод,
продукт стихотворений, а не наоборот…
став линией отрыва, пробелом в частоте,
готов к большому взрыву и к вечной пустоте.

Оригинал публикации

Яд ва-Шем

Дарья Алексеева

для А.К.

Помнишь, как смягчали шаги невольно,
Робкий взгляд в глаза, не подав и вида…
Коридор на срезе был треугольным,
Как обломок скорбный щита Давида.

Промелькнула мысль озареньем шалым:
Может, жизнь свою я жила иначе?..
Это мне пять лет, это я устало
На ходу ладошку в ладони прячу!..

Чья-то жизнь и смерть стала черным томом
И пред памятью расступалось горе.
Мы словам каддиша едва знакомым
Горячо по-русски дуэтом вторим.

И как будто пепел стучал впервые,
И сердца в ответном сливались стуке.
В наших связках – их голоса живые,
Я бойца «Накам»-а сжимаю руки!..

…Ненавидеть – роскошь, простить – едва ли…
Только помнить их – имена и лица.
Не умом – душой, выходя, в журнале
Обещаю: больше не повторится…

Оригинал публикации

Вино из одуванчиков

Екатерина Ла

Летняя пьянящая мечта – теплое вино из одуванчиков…
Хочешь, точно книгу, прочитать - мир, неуловимый и обманчивый?
Хочешь раствориться в тишине, в синей глубине июля сонного,
В зазеркальной  призрачной стране, в золотистой пыльной невесомости?
Там, где крылья легкие шуршат, согревает солнечная лампочка,
Навсегда останется душа – яркая порхающая бабочка.   
Там, где блики быстрые летят, там, где облака белеют перьями…
…Упадешь столетие спустя в темное осеннее неверие –
То, где чудаки обречены на бездонность каменного морока,
То, где от стены и до стены бродят скрипы, отзвуки и шорохи,
Мысли – как стекла холодный хруст… памяти стакан, забытый в сумерках,
Полуполон или полупуст – не понять уже, и чувства умерли.
Что это, судьба или вина – не прочесть, слова и дни утрачены.
Выпито рассеянно до дна теплое вино из одуванчиков.

Оригинал публикации

солнце

Тиль Уленшпигель

тысячи
тысяч птиц
говорят со мной,
каждое утро
слышу их голоса.
нет,
я не Пта,
не ветхозаветный Ной,
просто я им
всегда отвечаю сам.

да,
наш язык не средство,
а Божий дар,
и говорить на нём -
как уйти в полёт.
звуков немного;
каждый из них - удар
сердца,
дыханье Бога,
огонь и лёд.

я засыпаю рано,
но лишь рассвет
небо раскрасит
всеми цветами Ра,
я выхожу из дома
и слышу всех -
тех, кто поёт,
сумев дожить до утра.

мне хорошо и радостно,
кот возьми!
я отвечаю
каждой из тысяч птиц,
мошек желаю,
в гнёздах птенцов возни,
мимо идя
людей недовольных лиц.

мне всё равно,
насколько я сед и стар:
сердце моё,
как чиж,
заключённый в сталь,
бьётся навзрыд,
когда от летящих стай
я узнаю,
что кто-то в пути отстал,

не долетел,
в крутое пике уйдя...
я им кричу,
чтоб крепче держали клин,
сбитых прицелов,
облачности,
дождя
робко прося
у птичьего Бога им.

тысячи
тысяч птиц
говорят со мной,
я не умру,
пока голоса звучат.

если меня
окутает тишиной,
стану ли птицей
в первых
твоих
лучах?

Оригинал публикации

Вопросы
Дельфин

(из т/с "химера")

Чьи это больные глаза,
Чья это тяжесть рук,
Срывающая тормоза,
Чей это вопля звук
Кто это предо мной
В изъеденных временем зеркалах,
Улыбка нежности ледяной
Жалость. Страх.
Что ЭТО знает о себе,
Откуда ОНО здесь вообще взялось,
Почему только в мольбе
Крепиться жизни-травинки ось.
За что всё это происходит с ним,
Что было сделано им не так,
И кто ведёт его среди острых льдин
Во тьмы мрак.
Ненависть - кровь любви
Хлещет за рваных ран края,
Буква одна горит
Я Я Я
Я буду в сто раз упрямее,
Я стану в миллиарды раз злей,
В безжалости крематория памяти
Синиц сжигая и журавлей.
Никто не будет прощен мною
И я чужих слёз о себе не жажду,
Есть правило одно для всех простое
Никто не живёт дважды.
А ты, которая со мной осталась,
Чья жизнь теперь привязана к ломаному грошу,
Сделай для меня ту самую малость
Сделай так, как я прошу
Куда течёт прозрачность моих глаз
Солёной патокой глубины воды,
Просачиваясь сквозь всех вас
Бездонными руслами пустоты.
Прекрасного сердца бьётся мышца
Толкает к вечности пропасти
Драться - первое чему надо было учиться,
Круша в себе хрусталя робости.
Без презрения без сожалений
Брать всё, что нужно, чужие жизни ломая
Не оставляя возможности для сомнений
В том, что любая душа гнилая.
Если вдруг завтра не станет меня
Не заканчивай битву
Ты прошепчи среди слёз и огня
Нашу молитву
Если вдруг завтра не станет меня
Белого хлопка
Одеждой оденься последнего дня
Жми на красную кнопку

https://m.youtube.com/watch?v=tmV7oxfRMYQ

Ангелам Донбасса
Ирина Каменская

Будет он холоден, болен и страшен,
Дождь, не успевший на летнюю тризну.
Так и не спевший, так и не ставший
Трапом на бот, отходящий от жизни.

Я задержалась на людном причале.
Лица, обличия, сколько вас, чьи вы?
Волны роптали, люди молчали
Красноречиво и косноречиво.

А в высоте, непостижной, как радость,
Не разделенная с тем, кто… о Боже,
Солнце смеялось. Если так надо,
Я остаюсь, непостижное множа

На очевидную тщетность усилий
Не раствориться, покуда живая.
Дождь прибывает, дождь прибивает:
Кем-бы-мы-были-о-кем-бы-мы-были.

Оригинал публикации

Синица...
Дмитрий Артис

Полночь.
В небе
звёздный улей.
Поле белое
лоснится.
Развлекает
в карауле
сердобольная
синица,
и шевелятся усы
нашей
лесополосы.

В блиндаже
чужая нычка
переполнена
бычками.
Птичка
ростом невеличка,
а по воздуху
чеканит,
чтоб
уставший караул
от мороза
не уснул.

Сколько
клювиком
не щёлкай,
не возьму тебя
на мушку!
Время льётся,
как сгущёнка
в металлическую
кружку,
и как будто
сотню лет
нет войны
и смерти
нет.

Оригинал публикации

***
Наталья Возжаева

Смахнула паука.
Лежал–ногами дрыгал.
Прикончить не смогла –
не поднялась рука.
Живёт теперь в углу
поправившийся Игорь.
Пускай живёт – ну что
за дом без паука?
Тихоня-челночок
плетёт свою интригу,
Не прячется, когда
я подхожу к нему.
«Не спится, – говорю, –
привет, ну как ты, Игорь?»
Светлеет за окном
предутренняя муть.
Я молчалива – он
и вовсе безответен.
А вдруг причина в том,
что живы мы пока,
Что у того, кто всё
и всех создал на свете,
Жалеющего нас,
не поднялась рука?

Оригинал публикации

23 февраля
Ульяна Валерьевна

                на фото моя бабушка Заботина Дия Федоровна, в апреле 2023, Бог даст, бабушке будет сто.

Настоящих защитников Родины с праздником!

я сегодня была на цветочной базе
сколько их тут ароматных пестрых разных
не выбрать красота
Господи сделай так
чтобы не дарить цветы женщинам в этот праздник

***
Астя

На предплечье у Николая II
была татуировка дракона.
В те времена это было ново
и не вполне законно.
Будущий царь сделал наколку
в Японии.
Мастера затею не поняли
и рассудили по-своему:
не желая прямого зла ему,
набили коварного змея.

Иногда символ оказывается сильнее
того, кто присвоил его себе.

Николай проиграл в борьбе
с огнедышащей пастью,
страна замерла над пропастью,
Порт-Артур и монархия пали.
В ипатьевском полуподвале
он стоял у стены, устало
глядя в пустые, как оружейные дула,
зрачки рептилии,
не сознавая того, что фитиль
догорает, в то, что судьба обманула,
всё ещё до конца не веря.
История намекает, похоже:
нужно выбирать осторожнее
своего тотемного зверя.

Оригинал публикации

Город цвета хаки
Дарк Даниэль

Асфальт от гусениц танков – в «ёлочку».
А парни в хаки снимают «тёлочек»,
и каждый третий из них – с осколочным,
но – тьфу-тьфу-тьфу – на своих двоих.

Плюются пушки огне-драконами,
и стёкла сыпятся вниз с балконов,
а дезертиров здесь – по закону,
во имя умерших и живых. 

Взрывают землю стальные «градины»,
вся юность у пацанов украдена,
войны расплющивает громадина
горняцкий город из тысяч роз.

Пожары, дым и блокада водная. 
А парни в хаки уходят взводами –
пусть будут лёгкими их походы,
а смерть сломает десяток кос.

Оригинал публикации

Ты покалечил все мои одуванчики
Света Хохломская

Ты покалечил все мои одуванчики,
Ты все ромашки мои на чаи заварил,
И разревелся, как делают глупые мальчики,
И, утомленный слезами, свалился без сил.

Я под откос пустила твои паровозики,
Я (на одной ноге) обскакала твои терема,
И всем солдатикам бравым испачкала носики,
В армии танков и пушек теперь до хрена.

Жалуйся маме и папе, и Нинке без бантика,
Можешь мячом, мною проткнутым, бить по стене.
Знай, никогда, никогда не падет моя Аттика,
Я на метле по-над клевером, как на коне.

Ты на качелях сидишь с показным равнодушием,
сосредоточенно так ковыряешь в носу,
а я с кулечком ирисок, убойным оружием,
в праздничном платье божью коровку пасу.

Пьешь молоко и лениво листаешь журнальчики,
Звонко смеешься над кошкой, а я вот грущу… –
Ведь ты покалечил все мои одуванчики!
И никогда! ни за что! я тебя не прощу.

Оригинал публикации

Другое измерение...
Лёля Лето

Сквозь тонкую призму стекла
зима, разомкнувшая веки,
бросала в лицо человека,
нечаянной радостью, снег.
И детский заливистый смех
катился по гулким ступеням,
в пролётах мелькали колени
создания лет четырёх.

А небо роняло горох
и мелкий, и крупный, и средний,
в последнюю зимнюю среду
к подъезду – под самый порог.
На блюдце остался пирог
и мама кричала: «Настасья!»
Снежинку снимая с запястья
/ как мало ведь надо для счастья /
девчушка шептала: «Иду.» 

По тонкому, хрупкому льду...
В другое совсем измеренье,
где принято прятать колени,
где гнётся всё ниже ветла.
Лишь снег, белый-белый,
как прежде...

Оригинал публикации

Али
Лета Гордеева

Ему было четырнадцать, ей - тринадцать.
Он теперь обжился на юге Франции,
Денег хватает, их целый ворох,
Бизнес хороший, стукнуло сорок.

Он писал ей дрожавшей юной рукою,
А она отвечала, и мир был полон
Светлых надежд. Потом были встречи,
Зори, закаты, мечты о вечном.

А сейчас подрастают чудные дети,
И жена - красавица. Сам он, заметьте,
Жаловаться не смеет: "Увольте,
Всё хорошо!" - как у всех в Европе.

Тянет, правда, за стол, как прежде, ночами -
Снова ей написать и спросить, жива ли.
Адреса нет - Али остаётся
Ввериться тьме под антибским солнцем,

Просыпаться в холодном поту от мысли
О далёкой чеченской войне... Жениться?
Так умоляла она тогда, но
Тот не посмел - семья уезжала.

И горели мосты дыханием смерти.
Годы текли, от любимой ни вести.
Стало быть, время многое лечит,
Но человек - хорошо, что не вечен.

Оригинал публикации

Письма домой
Алексей Музыкин
(Чёрный Георг)

Ночь скрывает холмы за рекой, но на том берегу
Виден отблеск костров, где сжигают солому и битум.
Наступать! – говорит генерал, и солдаты бегут,
Заполняя пространство телами живых и убитых.

Я бегу и стреляю, стреляю и снова бегу,
Различая усталость в таких же измученных лицах;
Им оскал мертвецов сквозь пустыню потресканных губ
Безразличен сейчас, но когда-нибудь сможет присниться.

Безразличен и я, потому что, как все, измождён.
Если здесь упадёшь, через миг о тебе позабудут…
Генерал защищает свободу, но много ли он
Видел этой свободы в своих изнурительных буднях?..

Где-то колокол бьёт, возвещая канун Рождества,
И надтреснутый звук тонет в выстрелах, криках и стонах.
Генерал наблюдает в бинокль, как ночная листва
Отражает багровые вспышки далёкого шторма.

Вот жужжит и проносится пули тугая оса.
Всё равно, лучше так, чем от тифа в больничной кровати.
Обещаю домой непременно письмо написать.
То письмо, для которого времени, знаю, не хватит.

Оригинал публикации

время Марфы
Ирина Ремизова

военный барабан грозы
в домашнем шуме не расслышать:
бормочет прялка, тесто дышит,
гремят лужёные тазы,
 
но свет мерцает сквозь покров
вручную сотканного быта –
сестра беспечна, гости сыты
и веселы, и брат здоров.

ей хорошо внутри кольца
подённых радостей и мает –
и хлеб печёт, и пеленает
младенца или мертвеца.

пока она силком хлопот
насущных спутана, как птица,
в кувшине время золотится –
кузнечик, угодивший в мёд.

покуда мёртвые мертвы,
живой живёт, пока живётся,
не зная, что вот-вот сорвётся
стрела с незримой тетивы.

Оригинал публикации

сушь
Ирина Ремизова

как тебе, девица, спится?
если несладко – не спи.

ходит высокая жница
по приручённой степи,
оборотясь к суховею
ржавым железным лицом.

пахнет пшеница шалфеем,
донником и чабрецом.
прячется хлеб по амбарам:
кто припозднился – сожгли.
смётаны накрепко жаром
серые губы земли.
что-то в небесной копилке
звякнет – и вновь ни глотка,
только трещотка кобылки
да щебетанье сверчка.

перемешались колосья
так, что своих не найдёшь.
лезвие свистнет – не спросит,
кто ты – ячмень или рожь.
дробью, а может быть, дрожью
выбьют наружу – а тут
тихие мельницы Божьи
мелют, как будто прядут.

Оригинал публикации

Слова о войне
Пётр Матюков
(Курухуру)

Несколько таких разных слов о войне

Сорок третий

В 43-м, в сосновом, глухом бору,
Там, где мох несказанно мшист,
Шел мой дедушка, шел и увидел вдруг -
У березы стоит фашист.

Так случилось (случается так порой
На просторах Святой Руси),
Что мой дедушка был пионер-герой,
И винтовку с собой носил.

Закричал фашист: “Я ведь свой! Зачем?
Погоди, застряла нога!”
Только дед мой немецкий не знал совсем,
И прикладом сразил врага.

И внезапно поняли я и дед,
Что лежит на земле партизан,
Просто был он фашистом в тот день одет,
Но об этом поздно сказал.

А потом из кустов выходил Ковпак,
В черной кожанке, словно грач,
Говорил (и деду, и мне): “Дурак,
Он предателем был, не плачь!”

Выходили еще партизаны (пять),
Мы стояли, разинув рот,
В 43-м война повернула вспять,
Это был переломный год.

В концлагере

Ты все поймешь - вон какой взрослый!
В школу бы... В сентябре...
Мы - как деревья, нам вырежут звезды,
Ножиком по коре.
Знаешь, там наверху - беспечно,
Печи - это ведь грех,
Мальчик, деревья уходят в печи,
Чтобы попасть наверх.
Там, наверху, звезды летают,
Алые мотыльки.
Знаешь, навсегда попадают
В печи истопники.

* * *
и падал снег и падали бинты
как будто раненые куклы вуду
и я стоял в прицеле темноты
как никогда стоять дай бог не буду
и падал снег и почернела твердь
от факелов
людей и книг сожженных
и мне давали выбор
или смерть
или надсмотрщиком прокаженных
воронки черные и белые бинты
и красные разорванные маки
я был как ты но я увы не ты
и я совсем не чувствовал атаки
меня пронзали пули
штык вспорол
меня навылет очередь прошила
а я стоял как в ролике дирол
и мне совсем совсем не больно было
и только позже
на исходе дня
я вдруг очнулся или догадался
что я стою у вечного огня
лишь потому что ты за нас сражался

Оригинал публикации