Заметки на полях.
Разбираю листочки свои из Процесса. Я иногда что-нибудь записываю, а потом не помню, к чему это:)

Делюсь:
- мы можем слышать только когда сами тихи

- проявленность — из нарциссизма и одиночества. Когда я жажду проявленности, я хочу быть увиденным и влиять. Вместо того, чтобы наблюдать, видеть и слышать, творить и соединяться. В проявленности я отсоединяюсь: есть мир и есть я. Может быть, из боли незначимости когда-то давно, выросшей в сеть механизмов, чтобы с этой болью справляться. Но по сути - просто компенсация, а не исцеление. Человек, исцеливший боль незначимости не жаждет больше проявленности. Он просто живет и творит, и оказывается видим из-за своего огня, а не из-за потребности быть видимым.

Итак, дорогие, последний поезд для ваших друзей/знакомых, кто хочет "понюхать" Процесс — в предстоящие выходные курс "Начало".

Если кто-то говорит, что он хочет сразу на большой ПХ, то это с однйо стороны понятно, но с другой — эти два дня реально запускают уже процессы внутри. И эти два дня дают лучшую базу для самого большого ПХ, потому что
1) человек уже начинает думать в нужном направлении
2) не теряет времени во время ПХ на неодверие, так как за два дня уже становится понятно, как мы работаем
3) может стать понятно, что неохота на ПХ и не надо тратить тогда времени и денег.

У нас осталось 8 мест:))

Вот еще раз ссылка на мероприятие, зовите всех:)


https://hoffman-process.ru/essentials

Заметки на полях:
Близость

Меня догоняют мысли после вчерашней сессии с клиенткой. Запрос был: "я боюсь близости, у меня мало действительно близких связей".

Мне кажется, мы очень хорошо поработали, но, конечно, всего, что хотелось бы, в одну сессию не вставить. Я думаю про нее. Чего я вчера не сказала:

Ты ставишь близости условия. А близость никогда не может быть рынком. Близость — это решение. Это — глаза, которыми смотрю Я. Как только я встраиваю в свой взгляд сетчатку оценки на предмет подходит/не подходит, достаточен/недостаточен, — я делаю из человека объект. А близость возможна лишь с субъектом. Болезненный опыт не-близости в прошлом ограничивает нашу смелость. Оставаясь в тени страхов, я не даю себе пережить новый опыт. Обусловливаю его изначально старой системой измерения боли. Легкость и креативность могут быть очень целительны.

У кого-то старый опыт говорит: близость — это опасность. У кого-то — обязанность. Или использование. Или близость — это обслуживание. У кого-то близость — это ожидание предательства. Что пережили, то и прописали себе как данность. Пытаемся потом головой урегулировать, оправдывая своё видение, подстраховываемся, чтобы не оказаться снова в старой боли. А исцеления не происходит.

Нужен новый опыт. Он же возможен только, когда я сама на него решаюсь. Я доверяю. Я открываюсь, просто потому что я живу. "Вчера" не существует. Страхи мои — это убегание в будущее или сравнение с идеалом и иллюзией. Есть только мое настоящее, и в нем я могу действовать по-новому, я делаю это, оно не случается. Это я делаю. Я смотрю. Я слушаю. Я интересуюсь, Я восхищаюсь, Я верю. Я отдаюсь.

Хочется, кажется, писать дальше книжку про близость, она лежит на половине, а тема не устаревает.

Заметки на полях. Мама и дача

Я лет пять не была на даче у мамы. Так получалось - не получалось, все дела-дела. И вот она заболела. И вот она прошла через 16 химий и начала бегать по саду и ругаться, значит, — идет на поправку. Мы приехали с сыном на дачу. Он не был в России с 7-ми лет (сейчас мальчику 22 года), а тут аж два раза за год. Эта поездка с ним на дачу меня сильно встряхнула, впечатлила, заставила о многом задуматься.

Делюсь наблюдениями — моими любимыми „заметками на полях“.

Мама попросила нас снять старый сухой виноград со стены дома. Каждые пару минут она приходила „проверять“ и давать ценные советы.

Советы были действительно ценными, потому что это — ее дом и ее виноград. И ее инструменты, и ее навыки, как она бы это делала, будь у нее силы. И, надо отдать ей должное, она не все время стояла рядом с нами и оставила нас работать, в чем я ощущала ее действительную внутреннюю работу над собой и борьбу с потребностью в контроле. Пока мы снимали виноград снаружи дома, она мариновала огурцы внутри дома, для нас же. Когда она подходила, она не просто давала советы, она ругалась. В самом прямом смысле слова. Она при этом, наверняка, воспринимала это иначе, но я как-то сильно отвыкла от такого образа общения со мной. „Господи! Ну что вы, нормально что-ли делать не можете?! Во дают! Вот же, — зачем ты?! Вот же есть другой секатор! Ну Даш! Ну что, как не местная! Осторожно, вы мне всю стену снесете! Куда ты полезла?! Так! Осторожно!!!“ И все эти слова не передают тона. Лицо, искаженное то ли солнцем, то ли недовольством, тревогой, опасностью, необходимостью, беспомощностью, раздражением, гневом — это все МОИ интерпретации. Она, наверняка, всего этого не имела ввиду. Создавалось ощущение, будто она как поймана в своем стиле общения, и нет у нее другого языка, она бы и хотела бы, но не получается.
Это откидывало меня, спустя какую продолжительность, в мое детство…

Потом я села в кресло на газоне. Спина и руки гудели. Она подошла, села рядом. Хотелось уюта и тепла. Тепло было, формы для него не было. И, спустя уже короткое время, ее внутренняя суета дали о себе знать: „чего сидеть-то, столько дел!“ О, как я помню это. В детстве единственным спасением было — слиться. На дерево. Или в лес к моим розовым незабудкам, писать дневник. Или за дом, там лежали дрова, на них можно было какое-то время посидеть и почитать книгу, пока я не была найдена и призвана к новым неотложным работам. Сегодня мне знакома до сих пор эта внутренняя суета: „чего сидеть-то, ведь столько дел!“ Мне не знакома скука, мне знаком запрет на безделье. И мой бунт против этого запрета: я буду делать то, что хочу, тогда, так и в такой скорости, как захочу! Я научилась свободе, но на это потребовалось много лет. И иногда, если не проследить, старое беспокойство вырывается переутомлением, просто потому что я могу даже не замечать, сколько всего я проделываю за единицу времени.

В то время, как мамина суета вызывала у меня просто любящую улыбку, ругань ее делала со мной что-то. Как быстро мы оказываемся в старом, ведь память наша держит в себе больше, чем мы можем контролировать. Но вот что было интересно: она вела себя одинаково по отношению ко мне и к моему сыну. Но ему её ругань не делала ничего. Он просто улыбался и продолжал. А на меня она влияла. Влияла по-разному, но из-за потребности не сваливаться в детскость, этот тип общения требовал от меня внутренней работы, и я уставала. Я замечала, как старые механизмы запускаются. Я чувствовала себя беспомощной, мне хотелось из любви к ней — помогать. И мне хотелось все бросить и уйти, как в детстве слиться с участка, взять велосипед и уехать „кататься“. Вот почему, вероятно, я не на велосипеде люблю кататься — он у меня стоит сейчас в подвале, катайся - не хочу. А потому что велосипед был возможностью продохнуть. И, когда я замечала сейчас за эти дни мои старые порывы, я ощущала, что могу выдохнуть. Она не изменилась — отчего бы? Она стала мягче, однозначно, но новый язык она не смогла для себя найти. И я люблю ее. И я — взрослая. И тогда я замечала, что сделал для меня Процесс Хоффмана тогда, много лет назад и продолжает делать по сей день. Я могу заметить, я чувствую старое, но я могу снова выйти. Посмотреть на нее и сказать ей: „Я тебя очень люблю!“ Это все. Она успокаивалась и уходила снова. Болело у меня внутри, очевидно, меньше, чем раньше. А у сына не болело вовсе — у него не было с ней своей истории.

Мы с ним потом про это говорили. Я ему все это так и рассказала. И сказала, что мне еще раз становится очевидно, почему я не научила его русскому языку. А он ответил мне: да, у него нет истории с ней, и мы не знаем, как это было бы для него, если бы история была. Но русского он не знает и он прощает меня. А с бабушкой напрямую он общаться не может, только через меня как через переводчика. И да, я своим переводом смягчаю моменты, но на него у нее нет власти в ее ругани. У него есть хорошая тактика: он просто улыбается, любяще, и продолжает делать. Как же по-разному строятся наши отношения — между нами и нашими родителями — и между нашими детьми и нашими родителями…

Было еще много всего. Ее раздражение, будто поиск конфликта прежде чем мы уехали — ей было просто грустно очень, что мы снова уезжаем, и она не справлялась. Ее любовь и переживания, как нам будет на даче у нее, и поэтому настоятельные требования, чтобы я при дневном свете поднялась наверх, посмотрела бы, как там все для нашей ночевки. Ее гордость показать нам, как она научилась водить машину… „Мамочка — молодец?“, — спрашивала она нас.

Да, мамочка молодец. Я люблю мамочку. Пусть она живет. И я буду рассматривать ее вышивку гладью и просить сшить мне такой вот мешочек, слушать долгие рассказы про выставки гортензий в биологическом музее, убирать крапиву на даче и даже ходить в туалет, когда ей кажется, что пора. Это все не делает меня снова ребенком. Мы не знаем, сколько ей осталось. А в мои 47 лет я давно не ребенок, но ее ребенком я останусь навсегда. Пусть живет еще долго. Только бы химиотерапия её сработала.

Ветер

У меня в жизни есть ветер, — это такой повторяющийся сюжет из юности. Вначале был ветер, когда мне было 11, и мы приехали в Эстонию всей семьей к маминой подруге в Пярну. На пляже была коса из камней, и я убежала далеко вперед по этой косе шириной, вероятно, в метра полтора. И ветер был такой сильный, что мне казалось, он может меня сдуть, и я полечу. Но пришлось возвращаться.

А потом мне было 12 — и тот ветер был еще более существенен. Мы ехали по школьному обмену на поезде в Австрию. Нас выбрали 12, кажется, детей, и это была моя первая поездка из дома на „свободу“ от контролирующего ока родителей. Я стояла в коридоре, опустила окно, и в меня врывался ветер. Я вытянула руку, и я помню силу, с которой мне приходилось ветру противостоять, и хотелось кричать от счастья, несясь мимо скал и горных ручьев Карпат. И я не знала еще тогда, что меня ждет впереди, — у меня было только настоящее и оно было ликующе счастливым.

Сегодня я ехала в машине с Олей, Жозе и его мамой в ресторан в Ливорно (Тоскана). В старом рендж ровере я открыла окно, и сквозь меня рвался ветер. Я — счастливый человек, — святилось во мне. Я окружаю себя людьми, с которыми хочу быть, я переживаю близость. Я люблю и чувствую себя любимой. Я занимаюсь тем, чем горю и сама организую свой день. У моей работы есть бОльший смысл. И внутри я — все та же девочка, все в том же поезде, счастливая и свободная. Внутри у меня все тот же свет, что и был всегда. Меняется тело, меняются мысли, количество знаний и навыков, меняются эмоции. А проживание счастья, сейчас, именно в сейчас, не в планах, без условий, не в воспоминаниях, а в моменте сейчас — остается.

Променад у моря, машина и ветер прошли. А счастье осталось. Сейчас.

Дорогие друзья, анонс.

В моей заветной папке, которую я ношу все время с собой, есть листочек, на котором написаны большие планы. Типа свой семинар-отель. Написать книгу про близость и еще одну: про Процесс, и создать качественное обучение. Семинар-отеля нет, книга написана, но не про Процесс и не при желаемых обстоятельствах, а вот обучение создано и проводится — вот уже в четвертый поток.

Можно получить хорошее психологическое образование — и всё равно не иметь ясного понимания, как работать с конкретным человеческим запросом.

Можно глубоко изучить один психотерапевтический подход — и обнаружить, что не каждый запрос хорошо укладывается в его парадигму.

Можно собрать несколько сертификатов по отдельным методикам — и по-прежнему не видеть общей картины.

Именно поэтому мне так хотелось создать курс основ для работы. Родился курс «Базис». Это обучение основам психотерапевтической работы с людьми — с фокусом на понимание человеческой психики, возможной этиологии (то есть происхождения) психологических проблем и для ощущения ориентиров, какой подход в работе с клиентом может ему помочь. Я снова и снова убеждаюсь — помимо грубых ошибок в работе, — разные подходы могут вести к одной и той же цели — мы все хотим исцеления. И часто правильного или неправильного нет. Я могу смотреть сквозь разные очки, видеть и подсвечивать разное, и работать, и делать шаги к тому, чтобы клиенту стало легче.

Задача "Базиса" — дать системное понимание основ психотерапевтической работы, которое помогает ориентироваться в многообразии человеческих запросов и возможных способов работы с ними.

В программе:
— 18 онлайн-встреч в Zoom;
— по 2 часа на каждую встречу;
— т.е. 48 академических часов;
— свидетельство Института Хоффмана о прослушанном курсе «Основы психотерапевтической работы с людьми».

Для тех, у кого уже есть базовое образование или кто готовится получить образование в психотерапевтической или коучинговой профессии, есть формат «Базис+» — с дополнительной практической частью (плюс один час после каждого занятия) и возможностью после успешной сдачи экзамена получить сертификат о повышении квалификации «Основы психотерапевтической работы с людьми». На наших практических занятиях я делюсь живыми кейсами из практики, основываясь на многолетнем опыте моей работы с людьми, в том числе в контексте Процесса Хоффмана.

«Базис» не заменяет ни базовое психологическое образование, ни глубокое обучения конкретной психотерапевтической практике.

"Базис", скорее, — фундамент, который помогает увидеть психотерапевтическую работу шире одной школы, одной методики или одного набора техник.

Если вы работаете с людьми и хотите глубже понимать человеческие запросы и возможные подходы к работе с ними — будем рады видеть вас на «Базисе».

Старт: 21.10.2026,
Все подробности — здесь.

Заметки на полях.
Сложный клиент

Сложным клиента делают мои собственные ограничения. Например, потребность видеть свое влияние в том ключе, в котором я себе напредставляла, как бы я хотела. Ожидание, что человек возьмет то, что я ему даю — потребность в собственной значимости. И на самом деле — невИдение клиента. А еще с"сложным" его делает нечеткость в ощущении своих границ —  где я должна помочь, а где нужно оставить клиента самому переваривать, делать свои шаги. Отвлечение на то, какие мои чувства у меня клиент вызывает, с которыми я плохо справляюсь, и потому теряю фокус — служение заменяется на принятие на свой счет… „Сложным“ клиента делает и моя потеря способности быть искренней, когда клиент своими высказываниями, пассивной агрессией или даже просто взглядами и позами попадает в мою человечность, и в моем бытие в моменте смешиваются мои роли — терапевта и просто человека…

Мы ведем сейчас Процесс Хоффмана и рассказывали вчера про сочувствие. Для меня это очень интересная тема в исследовании себя самой. У сочувствие есть разные компоненты, вот некоторые из них:

1. Границы. Мы можем сочувствовать только тогда, когда мы знаем границу между болью клиента/другого человека, и моими чувствами. Если эта граница размыта, то мне легко впадать в переключение чужой боли на себя. Но тогда я не могу больше помочь, потому что начинаю сама страдать его болью. В сочувствии же я всегда знаю: я вижу боль другого человека, но и знаю — это не моя боль. И я желаю ему, чтобы его боль стала меньше.

2. Равноценность. Ни я, ни он не ценнее другого. Если же я делаю другого человека ценнее себя — я оказываюсь мученицей или жертвой. Если я воспринимаю себя саму как более ценную, — я превозношусь над другим человеком и подменяю сочувствие жалостью. А жалость унизительна.

3. Слушать. Слушать другого, вместо того, чтобы навязывать ему свое видение, свою правоту, свои собственные потребности проецировать на него и бежать ему помогать, да мимо.

4. Любить. Любить себя в том числе. Потому что без доброжелательного взгляда я либо делаю другого человека объектом, бездушным набором проблем и схем, который надо починить. Либо начинаю отвергать его за какие-то его проявления, оценивать и создаю дистанцию холода между нами. Любовь же созидает целительное пространство. В том числе более подпитывающее меня саму.

Как прекрасно это звучит в теории:) И как интересно вспоминать про эти отдельные компоненты как в общении с другими людьми, так и в работе с клиентами. Мне кажется, навык смотреть глазами сочувствия — это одна из базовых настроек, если мы хотим чувствовать себя счастливыми с другими людьми. Не просто эмпатии и ни в коем случае не жалости. Сочувствия и любви.

Дорогие друзья, анонс

Продолжается набор на мою обучающую программу «Базис» - для людей, кто работает с людьми в терапевтическом контексте. И для всех, кому интересно «заглянуть» за кулисы психотерапевтической практики. Годовая программа онлайн, занятия прим. 1 раз в месяц. В последний раз со мной вживую, дальше мы будем продолжать обучения немного в другом формате: теория записывается сейчас в формате фильмов. А практика останется в реальном времени со мной.
В общем: слушайте/смотрите, о чем это.

Регистрация и подробная информация здесь

Заметки на полях. Клиент соматизирует.

Читаю материалы клиента. «Часто чувствует себя утомленной, мало энергии, тело очень сильно реагирует на все, что с ней происходит. Часто боится, что тело не выдержит, что сердце разорвется в переносном смысле, а в прямом — остановится, случится коллапс».

Это уже шестой клиент за последние полгода с подобными темами. Тенденция к соматизации, вероятно к ипохондрии. Проверяем, был ли клиент у врача — был. Врачи говорят, что все в порядке, тут или там могут быть вопросики, но все в пределах нормы. Однако, рассказывая про результаты обследований, клиент проявляет крайнее недоверие врачам и интерпретирует вот это вот „тут или там“ в сторону катастрофизации — печально смотря мне в глаза говорит: „ну вы же понимаете, что это может случиться с любой момент. Я знаю, что у меня слабое сердце“.
Скорее соматизационное расстройство. Или ипохондрия — в зависимости от того, что на первом месте у него стоит: симптомы или страх перед болезнью. Но так или иначе — одна из форм соматоформного расстройства. Почему это важно знать? Потому что в зависимости от того, в фокусе симптомы или страх, я буду с ними терапевтически работать.

Смотрим в детство. И так как это уже шестой клиент, у меня прослеживается система, как по учебнику. Она не линейна, и я ни разу не утверждаю, что это у всех так. Но в моей работе мне ооооочень интересно видеть именно это: предположить, что там могло быть в детстве, пусть клиент сам докрутит взаимосвязи в нашем сопровождении хорошими вопросами. И потом пойдем разозождествляться с симптомами и исцелять детство человека, опираясь на до-симптомную целостность.

Все эти многолетние материалы вылились в курс „Базис. Основы психотерапевтической работы с людьми“. Очень надеюсь, что учебник в итоге допишется с такими вот кейсами. Что-то это дело замедлилось немного с нашими Процессами… Кому-то интересно послушать, что говорит мой опыт, откуда могут быть такие страхи перед тем, что „тело/сердце/голова не выдержит“?

В детстве мог быть, например, недостаток любящего внимания матери. Субъективно для клиента, не зависимо от того, как там было по факту и/или, как там мама рассказывала. Из-за недостатка внимания, ребенок мог заболеть и внимание получить. Мозг запоминает: если я болею, у меня закрывается моя первичная потребность во внимании. Дальше ребенок может болеть — неосознанно — „специально“, чтобы внимания было больше. Во взрослом возрасте — тело может быть медицински здоровым, но память о том, что первичная потребность в любящем внимании удовлетворяется болезнью, — сохраняется.

Недостаток любящего внимания — но кто-то из родственников болеет, и ему внимание достается. Дальше по той же схеме.

Недостаток любящего внимания. Внутреннее: „ну и не надо“. Внутренняя потребность во внимании остается. Этот конфликт не осознается и не разрешается. Все неразрешенные внутренние конфликты выносятся рано или поздно в психосоматику. Притом тело может быть медицински здоровым, но становится полем для выброса эмоциональных болей.

Недостаток любящего внимания матери — недостаточная ценность себя как такового. Недостаточная возможность научиться рядом с ней называть свои чувства, чувствовать их и коммуницировать. Не развивается язык чувств. Притом, читая литературу, все слова могут быть понятны. Но на вопрос: что ты сам-то сейчас чувствуешь? — включается голова, а не чувства. Ответ: „не знаю, ничего“ — частый. Человек не может не чувствовать ничего. Но он может не иметь слов для чувств. В сильно выраженной форме это расстройство называется алекситемией, ею страдают примерно 10% всего человечества во всех странах. Это люди, которые не умеют называть свои чувства, и им кажется, что они ничего не чувствуют. Тогда, чтобы иметь возможность все-таки выражать свои чувства, тело может „заболевать“ — не обязательно медицински, нередко — по ощущениям. И это — классическая психосоматика — не можешь сказать словами, — говорит нам тело, — я покажу тебе симптомами.

Тревожная мама, таскающая по врачам — тело запоминает тревогу. Гиперопекающая мама — тело запоминает слабость и свою собственную беспомощность, болезненность.

И это только некоторые возможные схемы. Как оно сложится — мы не знаем. И все это — не линейно. Но важно что? — Если у вас/у вашего клиента есть тенденции к соматизации, — спросить, что там было в детстве, что касается заболеваний? Как мама начинала относиться ко мне, когда я заболевал? Что я наблюдал, если заболевали другие родственники? Мы найдем там кучу указаний, что гипертрофированная соматизация — это просто выученная история. И все, что выучено, может быть переучено.

Заметки на полях.
Равнодушие

Во время последнего Процесса меня как-то утром пронзило слово равнодушие. Равно-душие. Это — ровность моей души в ответ на какое-то событие или какого-то человека. Будто я ему „отвечаю“ — ты не трогаешь меня. Я остаюсь ровной.

Это больно. Равнодушие — это причинение боли другому. Или самой жизни. И, конечно, это — месть.

Мне когда-то было больно от того, что я поверила, любила, отдавалась, радовалась и печалилась вместе с кем-то, и — разочаровалась. Мне было больно из-за того, что я чувствовала и открывалась в своих чувствах, и меня ранили. Скорее всего это старая-старая боль, детская еще. И тогда что-то во мне сказало: не буду больше чувствовать, замкнусь, закупорюсь и в свое сердце больше не пущу. А если и буду пускать, то только при условии, если… И вообще буду поосторожней.

Равнодушие. Мы испытываем равнодушие к жизни и занятиям, которые нам не интересны. Но ведь бывают действительно неинтересные занятия? Вроде как да, бывают. Но их делает интересными или неинтересными не сам факт занятий, а мое к ним отношение. А рождение интереса или его отсутствие — ведь это я делаю изнутри. Так клиенты, которые сидят на Процессе во время первой половины вечера, во время введения, и говорят: „мне скучно“ — не потому так говорят, я думаю, что мы рассказываем скучно. А потому что они, примеряя наши слова к себе, находят стену, пустоту, — потому что чувствования закупорены. У кого-то из-за страха. У кого-то из-за привычки быть за маской безразличия. У кого-то из-за потребности оставлять себе власть над происходящим. То есть — опять страх.

Равнодушие к человеку — ах какое это больное наказание ему. Как мама, которая молчала часами, а мы ходили и не знали, как так сделать, чтобы она снова к нам обратилась. Равно-душие.

Но ведь, наказывая кого-то, мы наказываем самих себя. Ведь это наша душа остается холодной. Я мне хочется жить с горячей душой, горящей искрами любопытства, насыщенности.

Давайте, замечая равно-душие в себе, теребить свою душу искренним интересом к этому миру и людям.