Почти никогда не пишу отзывы сразу на чистых эмоциях, но тут прям хочется немного высказаться, даже прокричаться. Только что посмотрел «28 лет спустя», и это настолько мощно, что я весь фильм просидел оторванным от спинки дивана. Дэнни Бойл и Алекс Гарленд воссоединились, чтобы снова всем показать, что такое крутое кино (про зомби).
«Одно целое» — симпатичная экранизация мифа об андрогинах. Видел, что не всем понравилась линия с культистами, но ведь андрогин в принципе фигура мистериальная. Более того, на мой взгляд, это классный ироничный перевертыш: кем могут быть жрецы Эроса в нарциссическую эпоху? Только культистами. Так вот об этом.
То, как воспринимаются и обсуждаются фильмы, не менее симптоматично, чем сами фильмы. Например, реакции на фильм «Материалистка» куда нагляднее свидетельствуют об «агонии эроса» и «эрозии Другого», чем сам фильм, который не без наивности пытается предложить поверить в Эрос в условиях тотального потребления, конкуренции и этики успеха. Интересно, что обсуждающие даже не находят нужного языка (категорий), чтобы обосновать выбор героини Джонсон.
Схожим образом показательна презумпция созависимости в разговоре о фильме «Одно целое». Показательна, потому что ошибочна. Что собственно такого ужасного происходит в отношении героев? Ведь не то, что им приходится считаться с реальностью друг друга? Жить как прежде в новых условиях — идея сомнительная. Перестройку жизненного мира в той или иной степени предполагают отношения любого рода. Так что нет ничего более наивного, чем полагать, что во встречи с Другим можно сохранить status quo своего существования.
На поверку отношения героев первертивны только с позиции нарциссического субъекта, для которого мир предстает только в оттенках его самого. Боль и фрустрация — от того, что Тим и Милли пытаются жить в новом режиме со-бытия, ностальгирую по старому режиму автономии. Эрос же всегда катастрофичен для замкнутой системы самости. Неизбежно рушаться наши ожидания и представления, желание наталкивается на чужое желание, требование, дабы не превратиться в насилие, должно умолкнуть. Кто-то из великих сказал, что лик Другого всегда говорит: говори или убей. Другой по-определению некомфортен, неуместен (атопичен), он не вписывается в навязываемую ему систему координат, он не ассимилируется. Он не подчинен закону субъекта, его опыту, его амбициям, его бытию. По-настоящему Другой, а не тот, что редуцирован до зеркала, объяснен, измерен и коммодицирован (см. «Материалистка»), этакая удобоваримая инаковость. Встреча с Другим, не скатывающаяся в насилие, всегда приводит к потрясению. Это всегда вторжение невозможного, тайны, бессилия, а потому оно неизбежно тревожно. Другой не просчитывается, не подчиняется, он непредсказуем и своеволен. Поэтому подлинный эротизм — это всегда игра va banque. Язык хоррора, а тем более боди-хоррора как нельзя лучше подходит для передачи ломки самости, чувства тревоги и неуютности. Особенно для культуры, где телесность первична и тотальна.
В какой-то момент Тим и Милли понимают, что избегнуть трансформации они могут лишь тогда, когда кто-то из них умрет. Смерть действительно кладет предел автономии. Убить или умереть самому? Поняв, что каждый готов покончить с собой, они обнаруживают и решимость к радикальной открытости. Смерть в любви освобождает обоих. Здесь избавление от Эроса предстает как смерть Другого, а его утверждение совпадает со смертью себя. Насилие порождается режимом автономии, лишь открытость, экстатичность Эроса делает возможным подлинный опыт атопичной инаковости. Открытость требует отдавать (время, силы). Безусловно, такая трансформация сегодня крайне болезненна, но кажется мы стали забывать, что боль — это неизбежный спутник любой трансгрессии, а подлинный эротизм — всегда таков, да и что альтернатива не менее привлекательная — оставленность и самоудушение.
И последнее. Образы предельной связанности, болезному союза Эроса и Танатоса очень напоминают перформансы Абрамович и Улая. А фигура андрогина напоминает не столько о диалоге Платона, сколько об алхимическом концепте брачного союза и снятия противоположностей через смерть (нигредо) и воскресение (альбедо) влюбленных.
1 — Миниатюра андрогина из манускрипта «Восходящая Аврора».
2 — Марина Абрамович и Улай, «Отношения в пространстве» (1976).
3 — Марина Абрамович и Улай, «Отношения во времени» (1977).
4 — Марина Абрамович и Улай «Вдох / выдох» (1978).
То, как воспринимаются и обсуждаются фильмы, не менее симптоматично, чем сами фильмы. Например, реакции на фильм «Материалистка» куда нагляднее свидетельствуют об «агонии эроса» и «эрозии Другого», чем сам фильм, который не без наивности пытается предложить поверить в Эрос в условиях тотального потребления, конкуренции и этики успеха. Интересно, что обсуждающие даже не находят нужного языка (категорий), чтобы обосновать выбор героини Джонсон.
Схожим образом показательна презумпция созависимости в разговоре о фильме «Одно целое». Показательна, потому что ошибочна. Что собственно такого ужасного происходит в отношении героев? Ведь не то, что им приходится считаться с реальностью друг друга? Жить как прежде в новых условиях — идея сомнительная. Перестройку жизненного мира в той или иной степени предполагают отношения любого рода. Так что нет ничего более наивного, чем полагать, что во встречи с Другим можно сохранить status quo своего существования.
На поверку отношения героев первертивны только с позиции нарциссического субъекта, для которого мир предстает только в оттенках его самого. Боль и фрустрация — от того, что Тим и Милли пытаются жить в новом режиме со-бытия, ностальгирую по старому режиму автономии. Эрос же всегда катастрофичен для замкнутой системы самости. Неизбежно рушаться наши ожидания и представления, желание наталкивается на чужое желание, требование, дабы не превратиться в насилие, должно умолкнуть. Кто-то из великих сказал, что лик Другого всегда говорит: говори или убей. Другой по-определению некомфортен, неуместен (атопичен), он не вписывается в навязываемую ему систему координат, он не ассимилируется. Он не подчинен закону субъекта, его опыту, его амбициям, его бытию. По-настоящему Другой, а не тот, что редуцирован до зеркала, объяснен, измерен и коммодицирован (см. «Материалистка»), этакая удобоваримая инаковость. Встреча с Другим, не скатывающаяся в насилие, всегда приводит к потрясению. Это всегда вторжение невозможного, тайны, бессилия, а потому оно неизбежно тревожно. Другой не просчитывается, не подчиняется, он непредсказуем и своеволен. Поэтому подлинный эротизм — это всегда игра va banque. Язык хоррора, а тем более боди-хоррора как нельзя лучше подходит для передачи ломки самости, чувства тревоги и неуютности. Особенно для культуры, где телесность первична и тотальна.
В какой-то момент Тим и Милли понимают, что избегнуть трансформации они могут лишь тогда, когда кто-то из них умрет. Смерть действительно кладет предел автономии. Убить или умереть самому? Поняв, что каждый готов покончить с собой, они обнаруживают и решимость к радикальной открытости. Смерть в любви освобождает обоих. Здесь избавление от Эроса предстает как смерть Другого, а его утверждение совпадает со смертью себя. Насилие порождается режимом автономии, лишь открытость, экстатичность Эроса делает возможным подлинный опыт атопичной инаковости. Открытость требует отдавать (время, силы). Безусловно, такая трансформация сегодня крайне болезненна, но кажется мы стали забывать, что боль — это неизбежный спутник любой трансгрессии, а подлинный эротизм — всегда таков, да и что альтернатива не менее привлекательная — оставленность и самоудушение.
И последнее. Образы предельной связанности, болезному союза Эроса и Танатоса очень напоминают перформансы Абрамович и Улая. А фигура андрогина напоминает не столько о диалоге Платона, сколько об алхимическом концепте брачного союза и снятия противоположностей через смерть (нигредо) и воскресение (альбедо) влюбленных.
1 — Миниатюра андрогина из манускрипта «Восходящая Аврора».
2 — Марина Абрамович и Улай, «Отношения в пространстве» (1976).
3 — Марина Абрамович и Улай, «Отношения во времени» (1977).
4 — Марина Абрамович и Улай «Вдох / выдох» (1978).
1
«Чужой: Земля» бодрый, стильный и будоражащий. Ной Хоули почти идеально удалось совместить атмосферу космо-хоррора раннего Скотта, визионерство позднего и суровый экшен Кэмерона (а это вообще-то немного полярные эстетики). Почти — потому что поначалу двойные экспозиции быстро начинают надоедать, но если попасть в ритм, удается раствориться в этом сентиментальном ужасе. Радует и новая оптика (Неверленд) в разговоре о nonhuman и unhuman, а то библейско-мэришелливские образы уже немного приелись. Питерпэновщина к тому же хорошо сочетается с поэтичным монтажом, превращая встречу с ксероморфом в какой-то макабрический трип. Да и есть тут нечто из Кубрика про детство человечества, что расширяет аллюзии на «Франкенштейна»: помимо традиционного мотива демиургичнских амбиций, актуализируется и контекст age of coming. Ксеноморфы не только угроза, но и ресурс («Прометей», «Ромул»). Сидни Чендлер невероятно обаятельная и точная в образе. Следим дальше.
А еще из интригующего — оказывается, в будущем Россией правит Линч.
А еще из интригующего — оказывается, в будущем Россией правит Линч.
Шел на "Орудия" Зака Креггера с некоторым скепсисом, потому что опасался оверхайпа (как случилось с "Одно целое"), но и с надеждой, внушаемой бесконечными хвалебными отзывами, на рождение нового мастера ужасов: очень сильно люблю его "Варвара". Да и sophomore slump был возможен (недавний "Верин ее из мертвых" братьев Филиппу мне хоть и понравился, все же менее ровная и однозначная работа, чем "Два, три, демон, приди!"). Внезапный, но важный факт, делайте с ним, что хотите: Креггер (кстати, как и его коллега Джордан Пил) пришел в хоррор из комедии. В общем, фильм реально крутой. Вряд ли, полюблю его так же, как "Варвара", но Креггер работает с жанром настолько оригинально, насколько позволяет жанр. Более того, и это мегакруто, у Креггера, по всей видимости, хороший иммунитет к модным тенденциям (всему этому постхоррору), при этом кому нужна социалка и разного рода метафорика — все читается, но не обязывает. А еще фильм очень смешной, но не ощущается, как комедия. Подробнее еще напишу, а пока пошел смотреть "Эддингтон".