Посмотрели со студентами «Гражданина Кейна». Очень крутое кино, смотрится и обсуждается вполне современно. Мотив собирательства/присвоения — одна из лучших иллюстраций лакановского желания и objet petit a. Но хотел сказать два слова про другой любимый момент.

Когда говорят про многожанровость «Гражданина Кейна» и, среди прочего, упоминают хоррор, то в первую очередь вспоминают, конечно, об открывающей сцене: возвышающийся над местностью готический особняк, в котором Кейн в одиночестве, подобно графу Дракуле, доживает свои дни. Но в фильме также есть совершенно крутой джампскейр с попугаем. Каждый раз на нем немного вздрагиваю. Это, конечно, одна из лучших его находок. Хотя сам Уэллс (лукавил он или нет, кто знает) сильно упрощал значение этого эпизода (но это его дело, не наше). На вопрос зачем, от отвечал:

ОУ: Чтобы разбудить.
ПБ: В буквальном смысле?
ОУ: Да. Уже поздний час получается, так что самое время взбодрить тех, кто начал клевать носом [смеется].
ПБ: Только для этой цели?
ОУ: Для театрального эффекта, если уж говорить красиво. Можно сказать, что он создает музыкальный момент, мне хотелось какого-то краткого восклицания. Так что цель у него есть, а вот значения нет. Получилось удивительно, из-за каких-то неполадок с комбинированной съемкой сквозь глаз птицы видно обстановку сзади.
ПБ: Всегда думал, что это специально.
OУ: Мы не поняли, почему так вышло. Какая-то случайность. Я попугаев очень люблю.
ПБ: В «Мистере Аркадине» [фильм Уэллса 1955 г.] тоже есть попугай.
ОУ: Да, и у меня в Испании дома такой красавец живет.

Технически интересный ход, но немного странно будить зрителя за девять минут до конца, да еще и после и без того громкой и экспрессивной сцены. Вопль попугая работает скорее эмоционально-драматически — как разрывающий мунковский крик; это точка, когда история срывается на фальцет. А некоторая неестественность (даже просто композиционная) делает эту сцену по-настоящему жуткой.

У меня это лето прошло под знаком Стивена Кинга (прочитал несколько романов, много малой формы, смотрел экранизации). В кино 2025 г. — тоже в некотором роде год Кинга. В начале феврале вышла «Обезьяна» Осгуда Перкинса. Летом — «Жизнь Чака» Майка Флэнагана, а совсем недавно — «Долгая прогулка» Фрэнсиса Лоуренса. Впереди — «Бегущий человек» Эдгара Райта. А сейчас стартовал сериал «Добро пожаловать в Дерри» Энди Мускетти (приквел первого и второго «Оно» десятых годов). Пару слов о последнем.

Первый эпизод «Добро пожаловать в Дерри» выглядит эффектно и бодро. Мускетти умудряется дважды шокировать за серию. Но это и настораживает: часто после такого бодрого старта начинаются провисы. Да и честно, сериал хоть и увлекает, но пока не влюбляет (может быть, пока рано судить). В конце ноября выйдет пятый сезон «Очень странных дел» (к это моменту можно будет увидеть 5 серий «Дерри», это больше половины), так что интересно будет посмотреть, как это еще будет выглядеть на контрасте: и там, и там подростки ездят на велосипедах по захолустной Америке и противостоят абсолютному злу на фоне холодной войны. Планируются еще второй и третий сезон: если в первом действие происходит в 1962 году, то в последующих — в 1935 г. и, соответственно, в 1908 г.

«Франкенштейн» как-то не впечатлил. Дель Торо шел к проекту долго, мы долго ждали, и материал ему к лицу. Но, наверное, это самая неатмосферная работа готического мастера: фильм — простите, тут не удержаться от каламбура — выглядит таким же искусственным и лоскутным, как и чудовище, о котором он рассказывает. Честно, не помню настолько поверхностной (речь не столько об истории, сколько текстуре) картины в его фильмографии, где даже тени не имеют глубины. Про прибавочные смыслы и диалог с романом: монстр — буквально продукт войны, созданный на деньги торговца оружием и собранный из частей павших солдат. Замах есть, но дальше этих деталей мысль не разворачивается, разве что сливается с психоаналитическим парафразом детства Виктора, что-то там про тирана отца и насилие, которое порождает насилие. В общем слишком общо и никакой глубины. В идентичности монстра все это не реализуется никак. А вообще-то хотелось бы более сложной проработки мотива его «неприкаянности». Кто виноват-то? Получается, опять Ланистеры со своими семейными проблемами.

По поводу детства Франкенштейна. Обычно эта часть истории совсем исключается из любых медитаций на тему «нового Прометея», хотя для Шелли — это важнейшая часть, которая рифмуется с последующим «взрослением» монстра. Шелли вступает в очень интересный диалог с традицией воспитательных романов эпохи Просвещения. В экранизации эту часть оставили, но, видимо, об ошибках в воспитании Голливуд может говорить лишь на уровне психологических клише. А из приятно-тематического — вот такую открытку привезла мне из заморских стран подруга.