Был такой врач Лодер Христиан Иванович. Практиковал он при Александре I и много чего хорошего сделал. Когда он устал от государственной службы, то построил в Москве, в районе Остроженки особняк, где организовал лечебницу для богатых людей

Основными методами лечения были долгие пешие прогулки, ванны, сон и приём минеральных вод

Пациентам становилось лучше, особенно женщинам с разными «нервными» расстройствами

Но простой народ ему такого метода не простил. И его пациентов начали звать лодырями, подразумевая, что они бездельники

Так это слово стало нарицательным

Но зато он пустил моду среди высших слоёв общества регулярно ездить «на воды» и совершать моцион

Прекрасная Ксения Канская своими словами о #РаботаГоря (в другой соц.сети):

Почему освобождению либидо от утраченного объекта предшествует гиперкатексис воспоминаний?

Всё-таки вернёмся к Фрейду. В частности, к его теоретизации траура и меланхолии - как двум ответам психики на утрату.
Возникает интересный вопрос: почему освобождению либидо (его отвязыванию) от утраченного объекта обязательно предшествует гиперкатексис воспоминаний? Ведь возвращение к воспоминаниям о связи с объектом причиняет колоссальную эмоциональную боль. В чём смысл? А в психике, как нам известно, всё имеет свой смысл и ничего бессмысленным не бывает.

Когда мы привязаны к человеку, в психике существует не одна-единственная ниточка связи, а целая сеть: сцены, слова, запахи, места, ожидания «он позвонит», «мы поедем», «он меня поймёт». На каждом таком узле лежит доля либидозной энергии — катексис. После утраты внешнего объекта сеть остаётся, как электрическая проводка в доме, из которого вынесли лампы: провода есть, а света уже нет. Освободить энергию — значит пройти по этой сети и снять заряд с каждого узла. И вот здесь становится понятным, почему освобождению либидо предшествует гиперкатексис.

Психическая связь не размыкается сама собой, если её не «активировать». Пока память о сцене блеклая и отодвинутая, она остаётся инертной: то, что не вызвано в сознание, нельзя переработать. Поэтому траур — это череда намеренных и невольных «вызовов»: мы снова и снова подставляем воспоминание под свет внимания и аффекта. Это и есть гиперкатексис — временное усиление заряда на конкретном представлении. Звучит парадоксально («зачем усиливать, если цель — отпустить?»), но иначе узел остаётся мёртвым грузом и потом возвращается симптомами. Активируя узел, мы делаем его пластичным и доступным для работы.

Дальше происходит столкновение активированного образа с реальностью. Вы вспоминаете воскресные разговоры и автоматически ждёте отклика — и его нет. Боль в этот момент не просто побочный эффект; она — инструмент. Она маркирует несоответствие между «так было» и «так больше не будет» и делает удерживание прежней связи слишком дорогим для психики. Под давлением этого несоответствия представление начинает перестраиваться: появляется слово, которое признаёт конец («больше не позвонит»), появляется рассказ («он был для меня тем-то»), появляются ритуалы, которые переводят живую связь в символическую форму. То есть активированный узел проходит через символизацию — получает имя, дату, границы — и только после этого связь может разомкнуться, а энергия, которой мы его «подсветили», возвращается в распоряжение Я. Вот почему после вспышек боли иногда ощущается небольшое облегчение: цикл «поднять — признать — назвать — отпустить» завершён для ещё одного фрагмента.

Если попытаться миновать фазу гиперкатексиса — «не думать», «отвлечься», «быть сильным» — сеть не распадается, а замирает. Тогда она начинает жить своей подпольной жизнью: всплывают внезапные приступы тоски «без причины», тело берёт на себя работу (бессонница, спазмы), память застревает на одном и том же месте. Парадоксальным образом избегание не освобождает либидо, а консервирует его связанным. Поэтому траур тянет к разговорам, фотографиям, «тем самым» улицам: психика инстинктивно подводит каждый узел под прожектор, чтобы затем его же и разрядить.

Важно и другое различие: гиперкатексис в трауре не равен пустой руминации. В трауре каждый возврат что-то меняет — в словах прибавляется точности, в образе — контуров, в теле — немного больше тишины. Тот же стимул через месяц «царапает» меньше: это признак, что энергия снята, а воспоминание поместилось в историю. Руминация же гоняет один и тот же фрагмент без признания утраты и без символизации; там заряд не убывает, а самооценка рушится — это уже соседство с меланхолией.

Итак, гиперкатексис — это не «жить прошлым», а технический шаг работы траура: чтобы отвязать либидо, узел надо сначала оживить, столкнуть с реальностью, оформить в слово и только затем — отпустить. Нельзя развязать узел, не взяв его в руки.