Река времён

Начала вчера читать книгу Сергея Хачатурова «Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры» и это, надо сказать, оказалось похоже на разговор по душам с потрясающе эрудированным собеседником — ужасно интересно и бонусом, простите за это выражение, терапевтично. Просто в текущей новостной повестке «руинотерапия» — это, кажется, лучшее, что мы могли бы себе прописать, поэтому горячо рекомендую к прочтению.

А показать я вам хочу упоминаемую ещё в предисловии книги синхронистическую таблицу-карту, которая висела на стене в кабинете Державина в его новгородском имении Званка, когда за три дня до своей смерти он написал акростих «На тленность»:

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Русского варианта этой карты Фридриха Штрасса под названием «Der Strom der Zeiten» в хорошем качестве мне найти не удалось, зато англоязычный лежит в Вики в разрешении 12,391 × 20,404 пикселей(!), что позволяет рассмотреть её во всех подробностях. Понятно, что она отражает представления о «реках истории», сложившиеся к началу XIX века и во вполне определённой западноевропейской трактовке. Но тут, мне кажется, дело не в стопроцентной точности и достоверности, а в самой силе этого образа и возможности немного синхронизировать в голове важные исторические процессы и явления.

Я вообще очень люблю таймлайны и всегда пичкаю ими учеников и студентов, а про этот, почему-то не знала. Та же «Хронологическая диаграмма древней, современной и библейской истории» Адамса, кажется, более известна. В общем, это, как минимум, просто очень красиво. А еще залипательно — самое то для пятничной прокрастинации😉.

#книжное@knossoslab

🔠 Очень Древняя Греция

Et in Arcadia ego

Все в той же вышеупомянутой книге о руинах, автор обращает внимание на занятный сюжет, темой которого стало вынесенное в заголовок латинское изречение.

Исходной, видимо, была форма Et in Arcadia ego sum, то есть «И в Аркадии я есть». Причем местоимение «я» относится здесь именно к Смерти, которая обращается к нам с напоминанием, что и в самом счастливом и беззаботном месте, в идиллической Аркадии, всех ждёт когда-нибудь неминуемый конец. Собственно, сюжет картин Николя Пуссена «Аркадские пастухи» 1630 и 1639 года, самые знаменитые из серии её живописных воплощений, именно об этом: пастухи и загадочная женщина разглядывают саркофаг или кенотаф с какими-то надписями или, как на более раннем полотне Гверчино — даже более выразительный, чем надгробие, череп.

Второй вариант звучит уже скорее от лица умершего: Et ego in Arcadia fui, то есть «И я был в Аркадии». Хотя у нас в языке она больше известна строка «И я в Аркадии родился» как цитата из стихотворения Фридриха Шиллера «Resignation» (1787) в переводе М. А. Дмитриева (1826). И вот это «родился», мне кажется, как-то ощутимо меняет регистр, несмотря на всё ещё ощутимую элегическую меланхолию. Такая аркадия, как в римской лирике и на картине Маковского.

Кажется, Гёте, который сделал эту фразу девизом своего Итальянского путешествия (мы его недавно вспоминали в контексте разговора о пробковых макетах), имел в виду как раз этот идиллический пласт — встреча с античностью как погружение в красоту Аркадии в вергилиевском её варианте.

Но греческая мифология на тему Аркадии отнюдь не так пасторальна. Вспомним Ликаона, аркадского царя непростой судьбы. Псевдо-Аполлодор приводит наиболее подробную версию, в которой Зевс приходит в Аркадию, притворившись простым путником, чтобы проверить, правда ли 50 сыновей Ликаона «превосходили всех людей своей нечестивостью и заносчивостью».

Те позвали его, чтобы оказать ему гостеприимство, закололи юношу из числа местных жителей и, смешав внутренности убитого с мясом жертвенного животного, предложили это блюдо гостю. Но Зевс перевернул стол (и это произошло в том месте, которое ныне называется Трапезунт) и поразил своим перуном Ликаона и всех его сыновей, кроме самого младшего Никтима.

Согласно Овидию (Met. I, 198), Зевса угостил человеческим мясом сам Ликаон. Эратосфен (Catas-ter. 8) сообщает, что Ликаон зарезал своего внука Аркада, которого Зевс затем перенес на небо и превратил в созвездие. У Павсания (VIII, 2) мы находим рассказ о человеческой жертве, которую принес Ликаон на алтаре Зевса Ликейского, за что был превращен в волка (обратите внимание, что на приложенной к посту гравюре 1589 года с иллюстрацией к «Метаморфозам» у него уже волчья голова). Так что Ликаон, ликантропия и Аркадия удивительным образом оказываются связаны. Поэтому, кстати, предполагается, что культ Зевса Ликейского сопровождался в глубокой древности человеческими жертвами. Вот такая занятная дихотомия образа Аркадии живет в нашей с вами культуре и кажется, есть в этом что-то для неё важное и симптоматичное.

#книжное@knossoslab

💀 Очень Древняя Греция