Кэндзи Миядзава, известный японский поэт и писатель, родился в богатой семье ростовщиков, последователей буддистского течения син-сю. С малых лет он и его любимая младшая сестра Тоси посещали встречи монахов и буддистских мыслителей, которые устраивал их отец.
Шло время, Кэндзи вырос, поступил и закончил местный сельскохозяйственный университет, но в том же году ему пришлось уехать в Токио, чтобы выхаживать Тоси, заболевшую во время обучения в университете. Она выкарабкалась, но через три года все же умерла от чахотки.

31 июля 1923 горюющий Миядзава отправился по железной дороге (из поста выше) с Хоккайдо на Южный Сахалин в поисках души Тоси. Он подумал, что она улетела куда-то на север, поэтому поехал до станции Сакаэхама (нынче закрытая станция в селе Стародубское), самой северной железнодорожной точки империи.
Считают, что именно поездка на остров и посещение Сакаэхамы вдохновили его на начало работы над своим главным произведением – романом о смерти «Ночь на галактической железной дороге» (銀河鉄道の夜).

На склоне сопки в селе Взморье с прибрежной стороны стоят мраморные ворота. В свое время они обозначали границы местного храма Хигаси Сироура - до войны село называлось Сираноко (так понимаю, топоним айнский).
Карафуто активно застраивался в те годы фабриками и комбинатами, люди все больше и больше прибывали на работу, поэтому в каждом городке строили храмы государственной религии. Интересно, что на этом острове они отличались весьма большими размерами.

Эти тории были установлены в 2600 императорском году (1940) в честь образования Великой Японской империи, которое широко отмечалось на всех подвластных ей территориях, и на левом столбе все еще осталось имя человека, который пожертвовал на них деньги - Такэо Янагия.

Храмовые постройки разобрали, Империя пала на колени, но тории, кажется, будут стоять вечно.

Люди с черными лицами (нет, не black lives matter), которые изобрели вьетнамские флешбеки еще до Вьетнама

В 1942 японцы еще не планировали начинать воинскую мобилизацию населения Тайваня, кроме войск снабжения и транспорта, но вскоре ситуация на фронте подпортилась так, что колонисты пошли агитировать даже местные горные племена, наводившие доселе на них страх ритуальными убийствами и каннибализмом.

Пропагандистская машина набирала обороты, и с каждым годом количество заявок стремительно росло — от жалких 12 тысяч в 1939 до 300 тысяч в 1943.
Количество же "добровольцев Такасаго", солдат из аборигенов, все еще находится где-то под грифом "совершенно секретно", но, предположительно, их было от 1800 до 6000 человек — довольно много для Тайваня, где аборигены составляли всего около двух процентов населения. Сами вояки называли главной причиной потенциальное повышение социального статуса до равного с людьми этническими японцами, медицинское обслуживание, бытие "солдатом самого Императора", ну и пайки. Некоторые из этих добровольцев даже переформировались в отряды камикадзе.

Тайваньские солдаты с отличием служили на Филиппинах, в Индонезии и Новой Гвинее, где они сражались с американцами и австралийцами, при этом применяя те самые пугавшие захватчиков практики охоты за головами, пытки и нанесение увечий еще живому врагу.
Охота за головами была обычным делом тайваньских аборигенов почти везде: хочешь напугать китайцев? пожалуйста! у вас эпидемия? принеси головы и обложи ими родное село, это же так замечательно и, говорят, помогает от болезней! поспорили? о, давайте не будем судиться, а просто отрежем кому-то голову! Самое душевное — чем больше у тебя было таких голов, тем легче тебе было жениться.

Офицеры, медики и связисты были японцами. Всем выдавали сетки, каски, пайки с рисом, печеньем и кофе, пистолеты типа 14, уже когда-то упомянутые мной винтовки Арисака тип 38 и ручные пулемёты тип 96. У японских офицеров имелись мечи син-гунто, добровольцы же выбрали для себя короткий тайваньский меч джуйто - его всегда носили в деревянных ножнах с отверстиями, чтобы не ржавел, а еще им можно было хорошо и рубить, и резать, и колоть.

Во время активных столкновений с японской армией американцами и австралийцами фиксировались нападения на отдельных солдат с применением холодного оружия. Тела пропавших не находили вовсе или обнаруживали после рейдов по местности со следами пыток и увечьями, а иногда вообще по частям.
На группы солдат больше двух человек нападали редко — диверсанты предпочитали набегать быстро и бесшумно, а бить – всегда жестоко. Ветераны японской армии указывали на привычку тайваньцев ходить босиком и мазать лицо сажей, в воспоминаниях их так и называют — "люди с чёрными лицами".

Вот вам на закуску — прошение о принятии в Императорскую армию, подписанное угадайте чем

Одним из таких добровольцев был Тэруо Накамура (его китайское имя так и осталось неизвестным) — он не узнал о капитуляции в сентябре 1945 и продолжал воевать не туда аж до 1974 года где-то в лесах Индонезии.

Его призвали в ряды Императорской армии как раз в ту волну 1943 года и отправили есть песок на остров Моротай. После окончательной победы союзников на территории Индонезии в январе 1945 радиосвязь между Токио и Моротаем исчезла, а Накамуре, проходившему службу в одном из спецподразделений, удалось избежать захвата в плен. Он убежал в джунгли, где построил себе хижину и завел себе огород с картошкой (иногда ел бананы с деревьев, конечно). Рядовой считал, что если о его существовании узнают, то сразу же сдадут войскам противника, а там пытки, тюрьма и прочие удовольствия военнопленных.

Нашему герою удавалось аж почти 30 лет играть в симулятор веселой фермы, но, вот незадача, в сентябре 1974 четыре индонезийских летчика обнаружили его укрытие. Потребовалось два месяца на переговоры с японским посольством в Джакарте — никто не знал, что делать с человеком, который более двадцати лет окучивал картоху в полной изоляции, и поверит ли он, что Вторая мировая война закончилась.

Одним прекрасным утром 18 декабря 1974 года сараюшку рядового окружили солдаты, которые размахивали флагом имперской Японии и пели национальный гимн. Тэруо выполз голышом с той самой винтовкой Арисака наперевес, отдал солдатам последние пять патронов, сложил оружие и сказал: «Мой командир приказал мне сражаться до самого конца».

Его отвезли в Джакарту, осмотрели, но кроме следов от малярии наш самурай ничего такого в джунглях не заработал, и в свои 55 лет выглядел лучше сверстников. Японское правительство вернуло рядового на родину в Тайвань. По словам самого Накамуры, то, чего он больше всего хотел – это вернуться живым к своей жене, но за то время, пока он отсутствовал, она, считая себя вдовой, снова вышла замуж. Вдобавок к этим печальным вестям Накамуре сообщили, что Тайвань уже не является ни японским, ни китайским, на что он ответил: «Я достаточно долго был японцем. Неважно, что Тайвань теперь другое государство». Японское правительство назначило Тэруо военную пенсию в 227 американских долларов в месяц (1100 долларов в наши дни).

Его депортировали домой, где он скончался через всего лишь три года.

У одной тайваньской блэк-метал группы Chthonic есть целый альбом про это подразделение, он так и называется, Takasago Аrmy. На его обложке один из добровольцев совершает у себя на лбу метку местных племён – несмотря на все обещанные плюшки японского подданства, воины не могли просто так забыть про своё наследие, из-за чего дошли с имперским начальством до запрета на любые символы.
https://m.youtube.com/watch?v=e_UkowmQs30

Коротко о том, как приторная история любви с религиозным подтекстом превратилась в психоделическую порнографию с прекрасным саундтреком.

Когда-то аниме-индустрия была большим мыльным денежным пузырем – чем не стеснялся пользоваться создатель Астробоя и владелец небольшой студии Mushi Осаму Тэдзука, обманывая своих клиентов относительно стоимости создания фильмов и заверяя, что они дешевле, чем кукольные представления. (ложь и провокация, но есть хотелось больше)
Кроме такого демпинга, Тэдзука создавал сериалы в своей студии, используя авансы одних, чтобы заплатить за другие, пытаясь словить хоть на что-то большие рекламные контракты или выгодную продажу прав за границу.

Кто в основном покупает билеты? Взрослые. Как тогда заработать? Эротика! Доверившись веяниям артхауса и мнениям киноманов, Тэдзука решил нарисовать аж целую трилогию – секс-комедию «1001 ночь», непристойный эпос «Клеопатра: королева секса», а для финала – «Печальная Белладонна» по мотивам « La Sorcière » Жюля Мишле.

Руководил всеми тремя проектами аниматор Эйчи Ямамото, который в своих мемуарах очень сильно ругался на настигшую его карму Осаму Тэдзуки – не имея денег, Тэдзука взял их из бюджета «Клеопатры», чтобы заплатить за «1001 ночь», а из бюджета «Белладонны» для «Клеопатры». Ни один из фильмов не имел достаточного успеха и для «Белладонны» вышло «денег нет, но вы держитесь».

Казалось бы, что японец может рассказать о мрачном европейском Средневековье, ещё и на маленький бюджет? Но с первых же кадров вопрос снимается с повестки, стоит только увидеть эту прекрасную рисовку в духе Обри Бердслея (возможно, вы видели его иллюстрации к роману «Смерть Артура»). В глаза бросаются многочисленные отсылки к Климту, Шиле, даже к Рою Лихтенштейну, но не стоит ругать авторов за неоригинальность – эти аллюзии вне этого произведения не существуют, а если и существуют, то в другом контексте читаются совсем иначе.

Это – чистая психоделика семидесятых с японским акцентом. Да, в нем почти все изображения статичные, и критики высмеяли его как «лоскутный» фильм, но при всем этом некоторые образы настолько ядерные и настолько поехавшие, что посмотреть «Белладонну» – крайне достойный экспириенс. Фабула довольно проста: для того, чтобы получить возможность заключить брак, двое молодых и, разумеется, отчаянно влюбленных крестьян – Жан и Жанна, отправляются к местному барону за разрешением. Жестокий выбор – непомерно высокий налог или «право первой ночи», отданное сеньору, – вот та печальная реальность, с которой приходится столкнуться любовникам. Череда болезненно статичных кадров сменяется отвратительно динамичной, гротескной сценой изнасилования.
Один из наиболее завораживающих, на мой взгляд, моментов – это сцена с зеркалом, в стыдливом, чуть затемненном отражении которого мы видим Жанну, медленно смывающую с себя унизительную плату за венчание. Сцен, подобных этой, будет предостаточно, но именно она становится квинтэссенцией безысходности и отчаяния героини, и все это под джаз авторства Масахико Сато.

«Белладонна» была гвоздем в крышку гроба Mushi Pro, которая обанкротилась после провала в кассах. Это также ознаменовало паузу для эротики в аниме, пока в восьмидесятых годах появление видеоплеера не привело к новому буму.

А Ямамото был совершенно сбит с толку несколько месяцев спустя, когда стало известно, что его забытый фильм получил аплодисменты на Берлинском кинофестивале. Было ли это благословением или очередным напоминанием про все ужасы недофинансированного чистилища?
https://m.youtube.com/watch?v=c9LUA3NgQN0

Весьма своеобразной была первая встреча двух крупнейших японских прозаиков прошлого века, принадлежащих к разным поколениям – Осаму Дадзая и Юкио Мисимы, состоявшаяся в 1947 году во время собрания кружка молодых писателей.

Литераторы, в том числе и Дадзай, вели оживленную беседу, попутно разбавляя ее алкоголем. Мисима же, дождавшись паузы в разговоре, резко повернулся к Осаму и, глядя писателю в глаза, с улыбкой сказал: «Мне не нравится, как вы пишете». Стоит отметить, что Осаму Дадзай уже тогда был известным и состоявшимся зрелым писателем, а Мисима – 22-летним юношей, только начавшим делать первые шаги на литературном поприще.
Впоследствии Юкио писал, что целью посещения этой встречи было исключительно желание выразить свою неприязнь к писателю лично, а спустя шестнадцать лет он вспоминал: «Дадзай пристально посмотрел на меня, потом слегка откинулся назад. Он выглядел так, словно его застали врасплох, однако тут же пришёл в себя и, слегка повернувшись в сторону Камэи, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: "Но он ведь здесь, не так ли, значит, должно быть, думает, что я достаточно хорош, - если бы ему не нравилось то, что я делаю, его бы здесь не было"».

Напоминает мне про еще одну подобную встречу, правда, там авторы были равны на ниве литературы: Юнгер и Селин встретились в Париже в 1942, первый был в то время офицером вермахта, второй же, хоть и был коллаборантом, на службу не пошел.

На встрече с немцами в Германском институте Селин ни с того ни с сего начал их обвинять в том, что они не могут в настоящий террор. Он недоумевал, почему немецкие войска “так мало истребляют евреев”, хотя в руках у них штыки, но они “не используют их на все 100 процентов”. “Если бы в Париж пришли большевики, они бы вас научили, как надо прочесывать все население, дом за домом, квартал за кварталом. Будь у меня штык, я бы знал, что с ним делать”, - утверждал он.

Юнгер после такой тирады решил, что француз просто поехал кукухой, и относительно вежливо описал его в дневниках: “Было поучительно слушать, как он бушевал. Битых два часа подряд из него извергалась чудовищная энергия нигилизма. Такие люди слышат одну единственную мелодию, но зато она пронизывает все их существо. Они похожи на стальные машины, которые прут вперед, пока их не выведут из строя”.

Угадайте, что об этой встрече написал Селин?
Правильно, ни слова.

И Дадзай о своей тоже.

Как-то раз одна девушка написала Мисиме фанатское письмо, где (помимо дифирамбов) упомянула, что собирается посетить могилы Мори и Дадзая, на что он ответил ей: «Я, как и вы, уважаю Мори, так что передавайте ему и мое почтение, а Дадзая я терпеть не могу, и вообще, не ходите туда». Этой девушкой, как выяснилось, была Харуми Сэтоути, в будущем тоже известная писательница.

С днём рождения, последний самурай!

Некоторые цитаты Утиды Рёхэя из его книги «Про Россию»:

«Я никогда не испытывал враждебных чувств по отношению к славянам. Не произносил резких, неприятных слов в их адрес, не писал подстрекательных текстов, не играл на чувствах японцев, содрогающихся от страха перед Россией. Я буду счастлив, если действия России внутри страны и на дипломатическом поприще будут гуманны. Человечество должно быть мирным.»

«До сих пор многие русские революционеры собирались в Вене, Париже или Лондоне, наблюдали за положением дел на родине из эмиграции. Однако они не достигли такой степени организованности, чтобы повсеместно подняться на борьбу, и страдают от того, что положение не меняется. Мы проливаем слёзы от сочувствия к ним.»

«Мы, руководствуясь соображениями гуманности, отдадим собственные рубахи ста тридцати миллионам русским, чтобы они смогли выполнить свои революционные задачи.»

«По отношению к России, к русским у нас нет никаких дурных чувств. Грех лежит на русском правительстве. Мы с одинаковым сочувствием относимся к китайцам, корейцам, одинаково скорбим вместе с ними, и наши чувства к славянам ничем не отличаются от того, что мы испытываем по отношению к русским.»

«Славяне, ваши друзья придут с Востока. Осознайте это и будьте спокойны.»

«Для достижения цели, каковой является революция в России, мы не отказываемся и от военных операций. С помощью армии мы нанесём чувствительный удар по России и сокрушим варварские силы царской системы. Тогда угнетённый русский народ, быстро поднявшись по всей России, должен будет выразить японскому народу чувство благодарности. Это чрезвычайная мера для совершения революции в России.»

«Помощь голодающим — вопрос человеколюбия, он не связан с политикой. С точки зрения современных международных отношений, мы живём в странах с разным государственным строем. Но вопрос "нравится" или "не нравится" здесь ни при чём.»

Утида Рёхэй, хоть и имевший репутацию яростного русофоба, на деле желал солидарности с русскими, надеясь на то, что благодаря революции будет построена свободная Россия, центром которой станет Сибирь, а японцы и русские пойдут рука об руку по пути развития и процветания. За свою жизнь он успел выучить русский язык, создал общество «Кокурюкай», придерживающееся антицарских воззрений и Японо-российское общество. После Октябрьской революции Утида считал, что даже при различии социального строя странам-соседям необходимо иметь дипломатические отношения, и в годы голода направлял в СССР помощь с продуктами, одеждой и медикаментами.

«Дом в Минамата, в котором снова появились кошки», статья из Асахи-симбун, 1968.
В городке Минамата префектуры Кумамото из-за одной болезни к началу 60-х годов погибли все кошки.

"…мы уверяем, что подобного ужасного инцидента более никогда не повторится. Правительство извлекло уроки из происшедшего…"

До 1967 года в Японии не существовало законов, регулирующих выбросы в окружающую среду. Только вот появились они не на пустом месте.

Ещё в далеком 1906 Дзюн Ногути, молодой выпускник Токийского университета, подыскивая местечко для строительства карбидного завода под милым названием «Тиссо», обратил внимание на рыбацкий посёлок Минамата. Почему вдруг такая деревня? Чем беднее район, тем меньше денег ты будешь платить работникам, а пискнуть в ответ никто не посмеет. Местные за предложение ухватились обеими руками, потому что вариантов не вымереть с голоду у них было не сказать, чтобы много: вебкам, закладки и айти море да вот этот вот потенциальный заводик.

Завод заработал в 1908, в 1921 там начали производить аммиак (в заливе сдохла рыба), в 1932 принялись за ацетальдегид (привет ртуть), в 1944 Ногути умер. Но беды Минаматы только начинались.
Сначала взбесились кошки - носились по улицам, кидались на людей, дергались в конвульсиях. Потом к челленджу подключились птицы. Потом рыба. Потом люди. И в начале 1956 врачи нашли у многих местных поражение ЦНС, но никак не могли понять причины. К 1957 в больницах Минамата и Кумамото находились уже 52 человека с одинаковыми симптомами, 20 умерли.

Взяли пробу воды из залива. Селен, таллий, марганец, медь, свинец, ртуть. «Тиссо» заявил, мол, моя хата с краю, и продолжил производство. Люди в ответ продолжили массово травиться. Врачи начали расследование, в ответ компания начала шантаж, подкупы и откаты. Помогало это все до 1959, власти приняли меры. Экономический департамент префектуры Кумамото запретил продажу рыбы, добытой в заливе, а прекрасные владельцы порешали проблему тем, что вместо залива Минамата начали сливать отходы в реку Минамата... которая впадает в залив Минамата. великолепный план, просто охуенный, если я правильно понял, надежный, блять, как швейцарские часы

Завод продолжал пыхтеть. Бабахнуло у местной деревенщины так, что они осадили завод. Компания откупилась весьма дешево - крохотные компенсации и установка фильтров, на чем доехала до 1968, не прекращая использование ртути в работе.
К 1970 уже шесть тысяч человек с симптомами «болезни Минаматы» проходили врачебное освидетельствование и ждали комиссий.
По мнению специалистов, «болезнью Минаматы» были поражены в той или иной степени 100 тысяч жителей префектур Кумамото и Кагосима. С 1955 по 1958 год 6 процентов детей родились в Минамата с церебральным параличом (против 0,2 в среднем по стране). Семь лет спустя после прекращения на заводе производства ацетальдегида в поселке были обнаружены 40 новорожденных с полным набором признаков «болезни Минаматы» — от потери речи до судорог.

Согласно современной правительственной статистике, пострадали 2955 человек, из которых 1784 умерли. Лишь в 2004 году Верховный суд Японии признал государство виновным в загрязнении окружающей среды, и вынес решение о выплате пострадавшим компенсации. Именно по этому поводу было сделано заявление, вынесенное в эпиграф. Почему правительство? Потому что всё вышеописанное было прямым следствием политики поощрения производства. Вот такая тёмная сторона японского экономического чуда.
Компания «Тиссо» жива и по сей день.

1977, Кувана, префектура Мие
Магазин рыболовных снастей. И гусь.