Весьма своеобразной была первая встреча двух крупнейших японских прозаиков прошлого века, принадлежащих к разным поколениям – Осаму Дадзая и Юкио Мисимы, состоявшаяся в 1947 году во время собрания кружка молодых писателей.
Литераторы, в том числе и Дадзай, вели оживленную беседу, попутно разбавляя ее алкоголем. Мисима же, дождавшись паузы в разговоре, резко повернулся к Осаму и, глядя писателю в глаза, с улыбкой сказал: «Мне не нравится, как вы пишете». Стоит отметить, что Осаму Дадзай уже тогда был известным и состоявшимся зрелым писателем, а Мисима – 22-летним юношей, только начавшим делать первые шаги на литературном поприще.
Впоследствии Юкио писал, что целью посещения этой встречи было исключительно желание выразить свою неприязнь к писателю лично, а спустя шестнадцать лет он вспоминал: «Дадзай пристально посмотрел на меня, потом слегка откинулся назад. Он выглядел так, словно его застали врасплох, однако тут же пришёл в себя и, слегка повернувшись в сторону Камэи, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: "Но он ведь здесь, не так ли, значит, должно быть, думает, что я достаточно хорош, - если бы ему не нравилось то, что я делаю, его бы здесь не было"».
Напоминает мне про еще одну подобную встречу, правда, там авторы были равны на ниве литературы: Юнгер и Селин встретились в Париже в 1942, первый был в то время офицером вермахта, второй же, хоть и был коллаборантом, на службу не пошел.
На встрече с немцами в Германском институте Селин ни с того ни с сего начал их обвинять в том, что они не могут в настоящий террор. Он недоумевал, почему немецкие войска “так мало истребляют евреев”, хотя в руках у них штыки, но они “не используют их на все 100 процентов”. “Если бы в Париж пришли большевики, они бы вас научили, как надо прочесывать все население, дом за домом, квартал за кварталом. Будь у меня штык, я бы знал, что с ним делать”, - утверждал он.
Юнгер после такой тирады решил, что француз просто поехал кукухой, и относительно вежливо описал его в дневниках: “Было поучительно слушать, как он бушевал. Битых два часа подряд из него извергалась чудовищная энергия нигилизма. Такие люди слышат одну единственную мелодию, но зато она пронизывает все их существо. Они похожи на стальные машины, которые прут вперед, пока их не выведут из строя”.
Угадайте, что об этой встрече написал Селин?
Правильно, ни слова.
И Дадзай о своей тоже.
Литераторы, в том числе и Дадзай, вели оживленную беседу, попутно разбавляя ее алкоголем. Мисима же, дождавшись паузы в разговоре, резко повернулся к Осаму и, глядя писателю в глаза, с улыбкой сказал: «Мне не нравится, как вы пишете». Стоит отметить, что Осаму Дадзай уже тогда был известным и состоявшимся зрелым писателем, а Мисима – 22-летним юношей, только начавшим делать первые шаги на литературном поприще.
Впоследствии Юкио писал, что целью посещения этой встречи было исключительно желание выразить свою неприязнь к писателю лично, а спустя шестнадцать лет он вспоминал: «Дадзай пристально посмотрел на меня, потом слегка откинулся назад. Он выглядел так, словно его застали врасплох, однако тут же пришёл в себя и, слегка повернувшись в сторону Камэи, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: "Но он ведь здесь, не так ли, значит, должно быть, думает, что я достаточно хорош, - если бы ему не нравилось то, что я делаю, его бы здесь не было"».
Напоминает мне про еще одну подобную встречу, правда, там авторы были равны на ниве литературы: Юнгер и Селин встретились в Париже в 1942, первый был в то время офицером вермахта, второй же, хоть и был коллаборантом, на службу не пошел.
На встрече с немцами в Германском институте Селин ни с того ни с сего начал их обвинять в том, что они не могут в настоящий террор. Он недоумевал, почему немецкие войска “так мало истребляют евреев”, хотя в руках у них штыки, но они “не используют их на все 100 процентов”. “Если бы в Париж пришли большевики, они бы вас научили, как надо прочесывать все население, дом за домом, квартал за кварталом. Будь у меня штык, я бы знал, что с ним делать”, - утверждал он.
Юнгер после такой тирады решил, что француз просто поехал кукухой, и относительно вежливо описал его в дневниках: “Было поучительно слушать, как он бушевал. Битых два часа подряд из него извергалась чудовищная энергия нигилизма. Такие люди слышат одну единственную мелодию, но зато она пронизывает все их существо. Они похожи на стальные машины, которые прут вперед, пока их не выведут из строя”.
Угадайте, что об этой встрече написал Селин?
Правильно, ни слова.
И Дадзай о своей тоже.
Как-то раз одна девушка написала Мисиме фанатское письмо, где (помимо дифирамбов) упомянула, что собирается посетить могилы Мори и Дадзая, на что он ответил ей: «Я, как и вы, уважаю Мори, так что передавайте ему и мое почтение, а Дадзая я терпеть не могу, и вообще, не ходите туда». Этой девушкой, как выяснилось, была Харуми Сэтоути, в будущем тоже известная писательница.
С днём рождения, последний самурай!
С днём рождения, последний самурай!
Некоторые цитаты Утиды Рёхэя из его книги «Про Россию»:
«Я никогда не испытывал враждебных чувств по отношению к славянам. Не произносил резких, неприятных слов в их адрес, не писал подстрекательных текстов, не играл на чувствах японцев, содрогающихся от страха перед Россией. Я буду счастлив, если действия России внутри страны и на дипломатическом поприще будут гуманны. Человечество должно быть мирным.»
«До сих пор многие русские революционеры собирались в Вене, Париже или Лондоне, наблюдали за положением дел на родине из эмиграции. Однако они не достигли такой степени организованности, чтобы повсеместно подняться на борьбу, и страдают от того, что положение не меняется. Мы проливаем слёзы от сочувствия к ним.»
«Мы, руководствуясь соображениями гуманности, отдадим собственные рубахи ста тридцати миллионам русским, чтобы они смогли выполнить свои революционные задачи.»
«По отношению к России, к русским у нас нет никаких дурных чувств. Грех лежит на русском правительстве. Мы с одинаковым сочувствием относимся к китайцам, корейцам, одинаково скорбим вместе с ними, и наши чувства к славянам ничем не отличаются от того, что мы испытываем по отношению к русским.»
«Славяне, ваши друзья придут с Востока. Осознайте это и будьте спокойны.»
«Для достижения цели, каковой является революция в России, мы не отказываемся и от военных операций. С помощью армии мы нанесём чувствительный удар по России и сокрушим варварские силы царской системы. Тогда угнетённый русский народ, быстро поднявшись по всей России, должен будет выразить японскому народу чувство благодарности. Это чрезвычайная мера для совершения революции в России.»
«Помощь голодающим — вопрос человеколюбия, он не связан с политикой. С точки зрения современных международных отношений, мы живём в странах с разным государственным строем. Но вопрос "нравится" или "не нравится" здесь ни при чём.»
Утида Рёхэй, хоть и имевший репутацию яростного русофоба, на деле желал солидарности с русскими, надеясь на то, что благодаря революции будет построена свободная Россия, центром которой станет Сибирь, а японцы и русские пойдут рука об руку по пути развития и процветания. За свою жизнь он успел выучить русский язык, создал общество «Кокурюкай», придерживающееся антицарских воззрений и Японо-российское общество. После Октябрьской революции Утида считал, что даже при различии социального строя странам-соседям необходимо иметь дипломатические отношения, и в годы голода направлял в СССР помощь с продуктами, одеждой и медикаментами.
«Я никогда не испытывал враждебных чувств по отношению к славянам. Не произносил резких, неприятных слов в их адрес, не писал подстрекательных текстов, не играл на чувствах японцев, содрогающихся от страха перед Россией. Я буду счастлив, если действия России внутри страны и на дипломатическом поприще будут гуманны. Человечество должно быть мирным.»
«До сих пор многие русские революционеры собирались в Вене, Париже или Лондоне, наблюдали за положением дел на родине из эмиграции. Однако они не достигли такой степени организованности, чтобы повсеместно подняться на борьбу, и страдают от того, что положение не меняется. Мы проливаем слёзы от сочувствия к ним.»
«Мы, руководствуясь соображениями гуманности, отдадим собственные рубахи ста тридцати миллионам русским, чтобы они смогли выполнить свои революционные задачи.»
«По отношению к России, к русским у нас нет никаких дурных чувств. Грех лежит на русском правительстве. Мы с одинаковым сочувствием относимся к китайцам, корейцам, одинаково скорбим вместе с ними, и наши чувства к славянам ничем не отличаются от того, что мы испытываем по отношению к русским.»
«Славяне, ваши друзья придут с Востока. Осознайте это и будьте спокойны.»
«Для достижения цели, каковой является революция в России, мы не отказываемся и от военных операций. С помощью армии мы нанесём чувствительный удар по России и сокрушим варварские силы царской системы. Тогда угнетённый русский народ, быстро поднявшись по всей России, должен будет выразить японскому народу чувство благодарности. Это чрезвычайная мера для совершения революции в России.»
«Помощь голодающим — вопрос человеколюбия, он не связан с политикой. С точки зрения современных международных отношений, мы живём в странах с разным государственным строем. Но вопрос "нравится" или "не нравится" здесь ни при чём.»
Утида Рёхэй, хоть и имевший репутацию яростного русофоба, на деле желал солидарности с русскими, надеясь на то, что благодаря революции будет построена свободная Россия, центром которой станет Сибирь, а японцы и русские пойдут рука об руку по пути развития и процветания. За свою жизнь он успел выучить русский язык, создал общество «Кокурюкай», придерживающееся антицарских воззрений и Японо-российское общество. После Октябрьской революции Утида считал, что даже при различии социального строя странам-соседям необходимо иметь дипломатические отношения, и в годы голода направлял в СССР помощь с продуктами, одеждой и медикаментами.
"…мы уверяем, что подобного ужасного инцидента более никогда не повторится. Правительство извлекло уроки из происшедшего…"
До 1967 года в Японии не существовало законов, регулирующих выбросы в окружающую среду. Только вот появились они не на пустом месте.
Ещё в далеком 1906 Дзюн Ногути, молодой выпускник Токийского университета, подыскивая местечко для строительства карбидного завода под милым названием «Тиссо», обратил внимание на рыбацкий посёлок Минамата. Почему вдруг такая деревня? Чем беднее район, тем меньше денег ты будешь платить работникам, а пискнуть в ответ никто не посмеет. Местные за предложение ухватились обеими руками, потому что вариантов не вымереть с голоду у них было не сказать, чтобы много:вебкам, закладки и айти море да вот этот вот потенциальный заводик.
Завод заработал в 1908, в 1921 там начали производить аммиак (в заливе сдохла рыба), в 1932 принялись за ацетальдегид (привет ртуть), в 1944 Ногути умер. Но беды Минаматы только начинались.
Сначала взбесились кошки - носились по улицам, кидались на людей, дергались в конвульсиях. Потом к челленджу подключились птицы. Потом рыба. Потом люди. И в начале 1956 врачи нашли у многих местных поражение ЦНС, но никак не могли понять причины. К 1957 в больницах Минамата и Кумамото находились уже 52 человека с одинаковыми симптомами, 20 умерли.
Взяли пробу воды из залива. Селен, таллий, марганец, медь, свинец, ртуть. «Тиссо» заявил, мол, моя хата с краю, и продолжил производство. Люди в ответ продолжили массово травиться. Врачи начали расследование, в ответ компания начала шантаж, подкупы и откаты. Помогало это все до 1959, власти приняли меры. Экономический департамент префектуры Кумамото запретил продажу рыбы, добытой в заливе, а прекрасные владельцы порешали проблему тем, что вместо залива Минамата начали сливать отходы в реку Минамата... которая впадает в залив Минамата. великолепный план, просто охуенный, если я правильно понял, надежный, блять, как швейцарские часы
Завод продолжал пыхтеть. Бабахнуло у местной деревенщины так, что они осадили завод. Компания откупилась весьма дешево - крохотные компенсации и установка фильтров, на чем доехала до 1968, не прекращая использование ртути в работе.
К 1970 уже шесть тысяч человек с симптомами «болезни Минаматы» проходили врачебное освидетельствование и ждали комиссий.
По мнению специалистов, «болезнью Минаматы» были поражены в той или иной степени 100 тысяч жителей префектур Кумамото и Кагосима. С 1955 по 1958 год 6 процентов детей родились в Минамата с церебральным параличом (против 0,2 в среднем по стране). Семь лет спустя после прекращения на заводе производства ацетальдегида в поселке были обнаружены 40 новорожденных с полным набором признаков «болезни Минаматы» — от потери речи до судорог.
Согласно современной правительственной статистике, пострадали 2955 человек, из которых 1784 умерли. Лишь в 2004 году Верховный суд Японии признал государство виновным в загрязнении окружающей среды, и вынес решение о выплате пострадавшим компенсации. Именно по этому поводу было сделано заявление, вынесенное в эпиграф. Почему правительство? Потому что всё вышеописанное было прямым следствием политики поощрения производства. Вот такая тёмная сторона японского экономического чуда.
Компания «Тиссо» жива и по сей день.
До 1967 года в Японии не существовало законов, регулирующих выбросы в окружающую среду. Только вот появились они не на пустом месте.
Ещё в далеком 1906 Дзюн Ногути, молодой выпускник Токийского университета, подыскивая местечко для строительства карбидного завода под милым названием «Тиссо», обратил внимание на рыбацкий посёлок Минамата. Почему вдруг такая деревня? Чем беднее район, тем меньше денег ты будешь платить работникам, а пискнуть в ответ никто не посмеет. Местные за предложение ухватились обеими руками, потому что вариантов не вымереть с голоду у них было не сказать, чтобы много:
Завод заработал в 1908, в 1921 там начали производить аммиак (в заливе сдохла рыба), в 1932 принялись за ацетальдегид (привет ртуть), в 1944 Ногути умер. Но беды Минаматы только начинались.
Сначала взбесились кошки - носились по улицам, кидались на людей, дергались в конвульсиях. Потом к челленджу подключились птицы. Потом рыба. Потом люди. И в начале 1956 врачи нашли у многих местных поражение ЦНС, но никак не могли понять причины. К 1957 в больницах Минамата и Кумамото находились уже 52 человека с одинаковыми симптомами, 20 умерли.
Взяли пробу воды из залива. Селен, таллий, марганец, медь, свинец, ртуть. «Тиссо» заявил, мол, моя хата с краю, и продолжил производство. Люди в ответ продолжили массово травиться. Врачи начали расследование, в ответ компания начала шантаж, подкупы и откаты. Помогало это все до 1959, власти приняли меры. Экономический департамент префектуры Кумамото запретил продажу рыбы, добытой в заливе, а прекрасные владельцы порешали проблему тем, что вместо залива Минамата начали сливать отходы в реку Минамата... которая впадает в залив Минамата. великолепный план, просто охуенный, если я правильно понял, надежный, блять, как швейцарские часы
Завод продолжал пыхтеть. Бабахнуло у местной деревенщины так, что они осадили завод. Компания откупилась весьма дешево - крохотные компенсации и установка фильтров, на чем доехала до 1968, не прекращая использование ртути в работе.
К 1970 уже шесть тысяч человек с симптомами «болезни Минаматы» проходили врачебное освидетельствование и ждали комиссий.
По мнению специалистов, «болезнью Минаматы» были поражены в той или иной степени 100 тысяч жителей префектур Кумамото и Кагосима. С 1955 по 1958 год 6 процентов детей родились в Минамата с церебральным параличом (против 0,2 в среднем по стране). Семь лет спустя после прекращения на заводе производства ацетальдегида в поселке были обнаружены 40 новорожденных с полным набором признаков «болезни Минаматы» — от потери речи до судорог.
Согласно современной правительственной статистике, пострадали 2955 человек, из которых 1784 умерли. Лишь в 2004 году Верховный суд Японии признал государство виновным в загрязнении окружающей среды, и вынес решение о выплате пострадавшим компенсации. Именно по этому поводу было сделано заявление, вынесенное в эпиграф. Почему правительство? Потому что всё вышеописанное было прямым следствием политики поощрения производства. Вот такая тёмная сторона японского экономического чуда.
Компания «Тиссо» жива и по сей день.
Хагивара Сакутаро называют отцом современной японской поэзии. Он происходил из довольно обеспеченной семьи, однако молодого человека куда больше интересовали поэзия и музыка, нежели какое-нибудь более почтенное занятие. Довольно рано его танка начали появляться в журналах, он занимался игрой на мандолине и одно время мечтал стать профессиональным музыкантом.
Ему было 24 года, когда он в очередной раз разочаровался в жизни, бросил учебу и написал в письме домой: "Христианство и буддизм - две большие лжи, призванные успокоить человека. Раз уж нет во вселенной Бога, естественно, нет ни греха, ни зла, ни добра", а "раз жизнь бессмысленна, лучше жить веселее чем кончить жизнь страдая".
После чего с чистой совестью предался грехопадению.
Надо сказать, удалось на славу - молодой поэт после очень плотного творческого взаимодействия с женщинами и алкоголем тяжело заболел и впал в чудовищную депрессию, и беднягу все время преследовали мрачные галлюцинации о "совокуплениях с деревьями и растениями".
Ему было 24 года, когда он в очередной раз разочаровался в жизни, бросил учебу и написал в письме домой: "Христианство и буддизм - две большие лжи, призванные успокоить человека. Раз уж нет во вселенной Бога, естественно, нет ни греха, ни зла, ни добра", а "раз жизнь бессмысленна, лучше жить веселее чем кончить жизнь страдая".
После чего с чистой совестью предался грехопадению.
Надо сказать, удалось на славу - молодой поэт после очень плотного творческого взаимодействия с женщинами и алкоголем тяжело заболел и впал в чудовищную депрессию, и беднягу все время преследовали мрачные галлюцинации о "совокуплениях с деревьями и растениями".
Тут-то и попала ему в руки последняя литературная новинка - перевод "Братьев Карамазовых".
Достоевский произвел на него неизгладимое впечатление, правда воспринял он его по началу довольно своеобразно:
"...У меня есть тайная, сокровенная идея о злодеянии и преступлении, которая служит причиной моей переклички с Достоевским... Среди всяких деяний, по-моему, самым духовным является преступление, ибо в момент совершения преступления человек может стать не только индивидуалистом, но и встретиться с богом истины, если он сможет беспощадно обнаружить земную ложь и сорвать маску с человечества"
В то время он писал довольно мрачные стихи, вошедшие впоследствии в его первый сборник "Вою на луну".
Однако 19 апреля 1916 все неожиданно изменилось. Он словно очутился в раю, его охватило непередаваемо прекрасное ощущение тепла и покоя. Молодой человек незамедлительно раскаялся во всех грехах - ведь в видении перед ним предстал сам Достоевский, сообщивший: "твои грехи отпущены".
После чего, положив руку на сердце юноши, добавил: "Я хорошо понимаю тебя, несчастного человека. Знаю всю твою боль, твою муку и то, чего ты ищешь. Не надо печалиться из-за этого. Ты вовсе не злой человек. Наоборот, я искренне сострадаю тебе..."
Достоевский исчез, напоследок назвав Сакутаро "мое жалкое дитя".
Три дня его не покидало ощущение счастья. Он посвящал Достоевскому стихи, писал, что "Федор Михайлович научил меня истине: сущность счастья заключается в любви".
Потихоньку его жизнь вошла в нормальную колею, экзальтированный восторг прошел, но вместе с ним исчезли и болезненные галлюцинации прошлого. Впоследствии он сохранил благодарное отношение к великому русскому писателю: "только после прочтения романа "Братья Карамазовы" я познал существо Бога и любви, и уверовал в них. До этого мое мировоззрение было мировоззрением атеиста, нигилиста или демониста"
Будучи одним из наиболее ярких представителей эпохи модерна, Хагивара Сакутаро оставил после себя несколько поэтических сборников и литературно-критические работы, во многом определившие развитие японского стиха в 20 веке.
Достоевский произвел на него неизгладимое впечатление, правда воспринял он его по началу довольно своеобразно:
"...У меня есть тайная, сокровенная идея о злодеянии и преступлении, которая служит причиной моей переклички с Достоевским... Среди всяких деяний, по-моему, самым духовным является преступление, ибо в момент совершения преступления человек может стать не только индивидуалистом, но и встретиться с богом истины, если он сможет беспощадно обнаружить земную ложь и сорвать маску с человечества"
В то время он писал довольно мрачные стихи, вошедшие впоследствии в его первый сборник "Вою на луну".
Однако 19 апреля 1916 все неожиданно изменилось. Он словно очутился в раю, его охватило непередаваемо прекрасное ощущение тепла и покоя. Молодой человек незамедлительно раскаялся во всех грехах - ведь в видении перед ним предстал сам Достоевский, сообщивший: "твои грехи отпущены".
После чего, положив руку на сердце юноши, добавил: "Я хорошо понимаю тебя, несчастного человека. Знаю всю твою боль, твою муку и то, чего ты ищешь. Не надо печалиться из-за этого. Ты вовсе не злой человек. Наоборот, я искренне сострадаю тебе..."
Достоевский исчез, напоследок назвав Сакутаро "мое жалкое дитя".
Три дня его не покидало ощущение счастья. Он посвящал Достоевскому стихи, писал, что "Федор Михайлович научил меня истине: сущность счастья заключается в любви".
Потихоньку его жизнь вошла в нормальную колею, экзальтированный восторг прошел, но вместе с ним исчезли и болезненные галлюцинации прошлого. Впоследствии он сохранил благодарное отношение к великому русскому писателю: "только после прочтения романа "Братья Карамазовы" я познал существо Бога и любви, и уверовал в них. До этого мое мировоззрение было мировоззрением атеиста, нигилиста или демониста"
Будучи одним из наиболее ярких представителей эпохи модерна, Хагивара Сакутаро оставил после себя несколько поэтических сборников и литературно-критические работы, во многом определившие развитие японского стиха в 20 веке.
Тем временем, по словам сына, Хаяо Миядзаки опять возвращается в режиссуру
https://www.indiewire.com/2021/02/hayao-miyazaki-came-out-retirement-live-1234614579/
(мне бы такой энтузиазм в работе, боженька, пожалуйста!)
https://www.indiewire.com/2021/02/hayao-miyazaki-came-out-retirement-live-1234614579/
(мне бы такой энтузиазм в работе, боженька, пожалуйста!)
11 февраля 1889 года была принята первая Конституция Японской империи (вступила в силу 29 ноября 1890 г.) (大日本帝國憲法, современными иероглифами: 大日本帝国憲法), известная также как Конституция Мэйдзи.
Она являлась основным законом Японской империи в 1890-1947 годах. Помимо определения основ правового статуса императора и органов исполнительной власти устанавливала перечень основополагающих прав и свобод японских подданных, вводила в систему государственных органов обладавший законодательной властью парламент, нижняя палата которого избиралась населением, а также учреждала независимый суд. Принятая 11 февраля 1889 года, Конституция стала одним из важнейших итогов комплекса политических реформ, проведённых в ходе реставрации Мэйдзи. В соответствии с общим духом модернизации страны по западным образцам большое влияние на содержание Конституции оказали конституционные акты европейских стран, прежде всего Пруссии и других германских государств. Краткость Конституции не позволяла охватить все области конституционного права, в связи с чем она выполняла роль источника права лишь отчасти, в определённой мере являясь политической декларацией; более подробная регламентация соответствующих вопросов осуществлялась текущими законами и императорскими указами.
В результате принятия Конституции Мэйдзи Япония стала второй страной в Азии (вслед за Османской империей), которая ввела у себя конституционную форму правления и заложила основы представительной демократии. Несмотря на расширенный характер императорских прерогатив, сравнительно небольшие полномочия парламента и влияние внеконституционных институтов, нормы Конституции были одним из механизмов дальнейшей либерализации японского государственно-общественного строя в период демократии Тайсё, включая создание первых партийных кабинетов и введение всеобщего избирательного права, а включение в Конституцию положений о правах и свободах подданных стало важным прорывом для традиционного общества с многовековым коллективистским укладом.
В то же время эта Конституция в силу лаконичности своих правил и других особенностей конституционно-правового регулирования так и не смогла стать сколько-нибудь существенным препятствием на пути сметающего все военно-бюрократического режима 1930-х годов, а также массовых ограничений прав и свобод, возможность осуществления которых, между прочим, прямо предусматривалась её положениями.
Она являлась основным законом Японской империи в 1890-1947 годах. Помимо определения основ правового статуса императора и органов исполнительной власти устанавливала перечень основополагающих прав и свобод японских подданных, вводила в систему государственных органов обладавший законодательной властью парламент, нижняя палата которого избиралась населением, а также учреждала независимый суд. Принятая 11 февраля 1889 года, Конституция стала одним из важнейших итогов комплекса политических реформ, проведённых в ходе реставрации Мэйдзи. В соответствии с общим духом модернизации страны по западным образцам большое влияние на содержание Конституции оказали конституционные акты европейских стран, прежде всего Пруссии и других германских государств. Краткость Конституции не позволяла охватить все области конституционного права, в связи с чем она выполняла роль источника права лишь отчасти, в определённой мере являясь политической декларацией; более подробная регламентация соответствующих вопросов осуществлялась текущими законами и императорскими указами.
В результате принятия Конституции Мэйдзи Япония стала второй страной в Азии (вслед за Османской империей), которая ввела у себя конституционную форму правления и заложила основы представительной демократии. Несмотря на расширенный характер императорских прерогатив, сравнительно небольшие полномочия парламента и влияние внеконституционных институтов, нормы Конституции были одним из механизмов дальнейшей либерализации японского государственно-общественного строя в период демократии Тайсё, включая создание первых партийных кабинетов и введение всеобщего избирательного права, а включение в Конституцию положений о правах и свободах подданных стало важным прорывом для традиционного общества с многовековым коллективистским укладом.
В то же время эта Конституция в силу лаконичности своих правил и других особенностей конституционно-правового регулирования так и не смогла стать сколько-нибудь существенным препятствием на пути сметающего все военно-бюрократического режима 1930-х годов, а также массовых ограничений прав и свобод, возможность осуществления которых, между прочим, прямо предусматривалась её положениями.
И, собственно, не в последнюю очередь конституцию приняли именно 11 февраля – день основания японской государственности (建国記念の日 – «кэнкоку-кинэн-но-хи»). В этот день в 660 году до нашей эры взошёл на престол первый император Японии – Дзимму.
(от @emptymail)
(от @emptymail)
Late night Shōwa
Хагивара Сакутаро называют отцом современной японской поэзии. Он происходил из довольно обеспеченной семьи, однако молодого человека куда больше интересовали поэзия и музыка, нежели какое-нибудь более почтенное занятие. Довольно рано его танка начали появляться…
Немного интересных фактов про японского поэта эпохи модерна Хагивара Сакутаро, про которого я писала чуть раньше:
Он профессионально играл на мандолине и гитаре, и трепетно любил музыку. Он также занимался и написанием музыки для мандолины.
С 16 лет поэт увлекался фотографией – особенно Сакутаро любил делать панорамные снимки.
Еще Хагивара занимался фокусами и иллюзиями – он состоял в сообществе фокусников-любителей и с удовольствием изучал новых фокусы в качестве хобби на протяжении всей жизни.
Писатель был большим любителем детективов, в частности, поклонником произведений известнейшего автора детективов Эдогавы Рампо, его современника, которому Сакутаро посвящал восхищенные эссе и отзывы.
Сакутаро терпеть не мог жару и очень плохо переносил ее, зато был устойчив к холоду, чем искренне гордился.
Хагивара был очень честным и прямым человеком и совершенно не умел лгать или интерпретировать что-то в свою пользу. И, к тому же, обладал мягким и слабым характером – например, не мог как следует отказать кому-либо на просьбу одолжить денег.
Будучи весьма малодушным человеком, очень расстраивался, если о его произведениях неблагоприятно отзывались. Были случаи, когда он настолько падал духом после этого, что по несколько дней не выходил из дому. Еще он очень терялся, когда к нему приходили незнакомые люди. У него была быстрая и немного нечеткая манера говорить – темп его речи выравнивался немного только под воздействием алкоголя. В разговорах он обычно стоял с потупленным взглядом, и только изредка неожиданно поднимал голову на мгновение, заглядывая в глаза собеседнику.
Когда дочери Хагивары были маленькими, он рассказывал им сказки перед сном, и среди них одной из самых частых была "Алиса в стране чудес" Кэролла, которую сам Хагивара любил с детства. Вообще, судя по воспоминаниям, Сакутаро очень любил дочерей (а их у него было 4 от двух разных жен) и уделял им много времени.
Он профессионально играл на мандолине и гитаре, и трепетно любил музыку. Он также занимался и написанием музыки для мандолины.
С 16 лет поэт увлекался фотографией – особенно Сакутаро любил делать панорамные снимки.
Еще Хагивара занимался фокусами и иллюзиями – он состоял в сообществе фокусников-любителей и с удовольствием изучал новых фокусы в качестве хобби на протяжении всей жизни.
Писатель был большим любителем детективов, в частности, поклонником произведений известнейшего автора детективов Эдогавы Рампо, его современника, которому Сакутаро посвящал восхищенные эссе и отзывы.
Сакутаро терпеть не мог жару и очень плохо переносил ее, зато был устойчив к холоду, чем искренне гордился.
Хагивара был очень честным и прямым человеком и совершенно не умел лгать или интерпретировать что-то в свою пользу. И, к тому же, обладал мягким и слабым характером – например, не мог как следует отказать кому-либо на просьбу одолжить денег.
Будучи весьма малодушным человеком, очень расстраивался, если о его произведениях неблагоприятно отзывались. Были случаи, когда он настолько падал духом после этого, что по несколько дней не выходил из дому. Еще он очень терялся, когда к нему приходили незнакомые люди. У него была быстрая и немного нечеткая манера говорить – темп его речи выравнивался немного только под воздействием алкоголя. В разговорах он обычно стоял с потупленным взглядом, и только изредка неожиданно поднимал голову на мгновение, заглядывая в глаза собеседнику.
Когда дочери Хагивары были маленькими, он рассказывал им сказки перед сном, и среди них одной из самых частых была "Алиса в стране чудес" Кэролла, которую сам Хагивара любил с детства. Вообще, судя по воспоминаниям, Сакутаро очень любил дочерей (а их у него было 4 от двух разных жен) и уделял им много времени.