Мы часто недооцениваем, как важно быть по-настоящему услышанными.

Это влияет и на представления о терапии. Клиенты нередко ожидают от встреч с психологом новых знаний, техник, методик, ответов на вопросы — вещей, безусловно, значимых, но всё-таки вспомогательных. Мне же одним из основных целительных факторов терапии видится именно возможность быть услышанными так, как нас редко слышат в обычной жизни.

В не-терапевтическом диалоге слушание часто идет параллельно с формулированием собственных мыслей (причём второе может заслонять собой первое). У окружающих не всегда есть достаточно времени, сил и внутренней устойчивости на то, чтобы погружаться в мир наших переживаний; и даже когда они готовы это делать, бывает непросто удерживаться от советов, интерпретаций или переключения внимания на собственный опыт. В этом нет ничего плохого: живой диалог, участники которого обмениваются идеями, искренне интересуются друг другом и при этом имеют возможность говорить о себе, многое может привносить в жизнь. И, разумеется, невозможно — и не нужно — ожидать от семьи, друзей и партнёров того же, что может дать психотерапия.

Но особенности терапевтического слушания — полный доступ клиента к вниманию терапевта; отход от бытовых оценок и разделения на плохое/хорошее в пользу глубокого безусловного принятия человека таким, какой он есть сейчас; отражение не только того, что произносится вслух, но и того, что умалчивается или подразумевается — обладают особой силой, помогающей человеку соприкоснуться со своим внутренним потенциалом. Опираясь на эту силу, мы обретаем силу в себе и становимся способны на то, что раньше могло казаться недостижимым. Обращаясь за помощью, люди часто даже не подозревают, как многое они могут сами, если дать им развернуться в подлинно безопасном и принимающем пространстве, которое способен обеспечить внимательный, заинтересованный и бережный слушатель.

Когда нас слушают и слышат, мы начинаем, потихоньку прислушиваясь, различать самый важный голос — свой собственный.

​​Посмотрела очень трогательный, грустный и светлый фильм — «Комната по соседству» с Тильдой Суинтон и Джулианной Мур, про дружбу, длящуюся до самого конца и продолжающуюся даже после него. Он совсем не идеальный — с немного неловкими, будто искусственными диалогами (для испанца Педро Альмодовара «Комната» стала первой англоязычной работой), порой странными монтажными склейками, не до конца воплощенными персонажами — но сила истории и невероятный магнетизм главных героинь, особенно Тильды Суинтон, от которой невозможно отвести взгляд, для меня перевесил все его недостатки.

Как любой хороший фильм про смерть (по сюжету одна подруга сопровождает другую в процессе добровольного ухода из жизни, которую уже начал забирать неизлечимый рак), «Комната по соседству» вызывает желание жить, причём жить особым образом: неспешно, наблюдая каждую минуту, наслаждаясь книгами, фильмами, разговорами на важные темы, объятиями с близкими людьми. В пересказе посыл фильма звучит банально — неизбежность смерти не означает, что мы должны сдаваться раньше времени, напротив, её осознание может помогать жить более полно и осмысленно; но, в конечном итоге, так звучат любые истины, способные оказывать на нас глубокое влияние.

В фильме также исследуются этические вопросы, связанные с эвтаназией, но лично я полностью поддерживаю право людей со смертельными диагнозами самостоятельно решать, как и когда должна завершиться их жизнь, поэтому этот пласт сюжета оказался для меня не самым важным. Важнее было прочувствовать силу человеческой связи между двумя героинями, связи, на символическом уровне выходящей за пределы смерти — очередное напоминание о том, что за маревом повседневных дел не стоит забывать о ценности подлинного контакта с другими. И встретиться с идеей о том, что существуют разные способы жить внутри трагедии: мы свободны выбрать надежду и стремление жить до последнего вдоха, так же, как свободны выбрать отчаяние. Хочется, вслед за главными героинями, продолжать выбирать первое.

#рекомендации

«У нас с партнёром открытые, качественные и доверительные отношения. Но мы не можем прийти к общему знаменателю в одном вопросе: открытые или моногамные отношения? Партнёру кажется, что ему было бы сложно ограничивать и меня и себя определенной стигмой. Мне понятна и даже близка эта концепция, но всё же от мысли, что у него будут романтические чувства к кому-то, кроме меня, мне тяжело и больно. В моногамных мне спокойнее и комфортнее (он это слышит, мы не открываем сейчас отношения). Всё равно одному из нас придется пойти на уступки? Как кому-то не стать жертвой?»

Привет! Вопрос правда непростой. Я думаю о том, что открытые отношения для разных пар могут означать очень разные вещи, от анархии отношений, когда никакое из партнёрств не выбирается как приоритетное, до совместных походов на кинки-вечеринки с заранее опрёделенными правилами и границами, без развития каких-либо отношений за пределами мероприятия. Контакты с другими людьми могут быть сфокусированы на сексе, тактильности, романтическом взаимодействии, быть более или менее свободными и глубокими — в зависимости от потребностей участников и соответствующих договорённостей. Есть вероятность, что через подробное обсуждение вы сможете найти формат, который по ощущениям мог бы устраивать вас обоих.

Но есть не меньшая вероятность того, что такой формат не найдётся, и тут очень важно прислушиваться к своим чувствам и не соглашаться на то, что не откликается внутри как «ваше». Любые значимые изменения внутри пары, особенно вовлекающие кого-то ещё, — это всегда риск, и ваши отношения так или иначе изменятся, даже если вы договоритесь «просто попробовать». Чувства к другим людям действительно могут возникнуть, даже если вы изначально планировали контактировать с новыми партнёрами лишь ограниченно. Готовы ли вы к этому риску? Стоит ли он того? Когда вы говорите о том, что вам «понятна и даже близка» концепция открытых отношений — значит ли это, что вы можете применить её к себе? Ведь далеко не всё, что кажется нам интересным в теории, хочется воплощать на практике.

К сожалению, бывает и так, что потребности партнёров в каком-то важном вопросе не совпадают, и не находится способа примирить их так, чтобы никто из участников не ощущал себя лишённым чего-то значимого. В этом месте перед вами или партнёром может встать нелёгкий выбор: что для меня важнее — удовлетворение потребности или отношения с человеком, и если второе, то смогу ли я оставаться с ним без внутреннего отторжения, не обвиняя его в своём решении и не страдая от последствий? Опять же, ответ на этот вопрос может звучать по-разному — главное, чтобы он был по-настоящему ваш.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно анонимно по ссылке или в личные сообщения: @existential101.

«Сексуализированное насилие в детстве и подростковом возрасте — это не просто использование тела человека, это уничтожение его психики. Такое насилие подрывает доверие ребёнка к миру, наполняет чувствами вины и стыда, ведь нередко для ребёнка единственным способом как-то осмыслить происходящее с ним становится самообвинение («если со мной такое делают, значит, со мной что-то не так»). Неудивительно, что и 15, и 20, и 30 лет спустя такие глубокие раны могут продолжать болеть»

Дала комментарий изданию «Бумага» в связи с историей о насилии в детстве, ужасающей в своей типичности: петербургская активистка Юлия Алимова рассказала о насилии со стороны градозащитника Алексея Ярэмы, которое происходило, когда ей было пятнадцать лет, а ему — сорок три. После публикации поста Юлии выяснилось (как, опять же, часто бывает), что она далеко не единственная пострадавшая. Автор насилия при этом благополучно живёт в Европе, где получил статус политического беженца.

Поговорили о том, какие именно действия считаются сексуализированным насилием, как возможность дать согласие на секс связана с возрастом, почему дети и подростки, растущие в неблагополучной среде, оказываются особенно уязвимы к насилию, и что заставляет людей спустя много лет помнить о травматических событиях и переживать их последствия.

#публикации

Начну немного издалека.

Идея этого поста родилась из видео под названием «Что случится, если экономика будет расти вечно?». В нём рассказывается о концепции degrowth (снижения роста) — альтернативе господствующей сейчас капиталистической модели, в которой экономический рост является основной целью. Парадигма degrowth предполагает, что если человечество перестанет использовать природу как ресурс для получения выгоды и начнёт, наоборот, подстраивать экономику под природу, отказавшись от стремления к бесконечному росту любой ценой, мы сможем эффективно бороться с изменениями климата, уменьшить разрыв между бедными и богатыми и в целом улучшить качество жизни людей по всему миру.

При чём же тут психология?

Мне кажется, что в современной мире на индивидуальном и общественном уровне происходят схожие процессы. Как человечество в целом эксплуатирует Землю ради добычи ископаемого топлива и производства товаров, так и отдельные люди привыкают эксплуатировать свои тела.

Мы растём в среде, где принято относиться к себе как к инструменту: игнорировать телесный и психологический дискомфорт ради достижения целей, стремиться к эффективности в ущерб своим желаниям и потребностям, отказываться от бытия в пользу бесконечного делания. Мы измеряем собственную ценность по шкале полезности, сводим её к количеству пунктов, вычеркнутых из списка дел. Теряем связь с сигналами своего тела и психики, потому что жизнь в согласии с ними делает нас неудобными членами общества и мешает достигать успеха в общепринятом понимании этого слова.

Эти идеи настолько глубоко проникают в нас, что даже когда мы пробуем отнестись к ним критически, это часто вызывает вину, стыд, ощущение собственной неполноценности (ведь если за весь день я не сделала ничего «полезного», значит, бесполезна и я сама?). Но продолжая жить в тисках стремления к «успешному успеху», мы неизбежно будем сталкиваться с последствиями в виде ухудшения физического и ментального здоровья, выгорания, снижения чувства осмысленности, наполненности и радости жизни. Наша психика и наши тела не предназначены для жизни в парадигме бесконечной эффективности так же, как наша планета не предназначена для жизни в парадигме бесконечного экономического роста.

Можно начинать с малого. Выделять время на то, чтобы посидеть на балконе и посмотреть на небо. Гулять по городу просто так, без плана и целей. Обращать внимание на то, удобная ли у меня сейчас поза. Читать для удовольствия, а не по работе. Делать паузы в непрестанном беге жизни, даже когда — особенно когда — кажется, что времени ни на что не хватает. Пусть это будут мои маленькие повседневные акты сопротивления — возвращение себе своей человечности вопреки системе, стремящейся к расчеловечиванию.

«Здравствуйте, каких правил вы придерживаетесь относительно случайной встречи с клиентами за пределами терапии? Как вам кажется, как должны себя вести обе стороны, чтобы это было этично?»

Привет! Начну с того, что психотерапевтическая этика распространяется на психологов, но не на клиентов — они свободны вести себя так, как считают нужным. Поэтому в ситуации случайной встречи мне кажется важным предоставить клиенту эту свободу. Я могу слегка улыбнуться, чтобы показать, что вижу и узнаю человека, но не стану здороваться первой на случай, если он этого не хочет (по любой причине — от нежелания рассказывать своему спутнику о том, что он ходит на психотерапию, до неловкости, связанной с выходом за пределы привычных ролей). При этом если наша встреча как-то затронула клиента, я, конечно же, предложу обсудить это на сессии.

Чтобы облегчить себе жизнь и избежать потенциальных сложных ситуаций, я выбрала не работать очно в Буэнос-Айресе, где сейчас живу. Русскоязычное комьюнити тут относительно небольшое, многие знают друг друга, и не хочется случайно выяснить, что мои клиенты общаются с моими друзьями, или столкнуться с клиентом на вечеринке. При этом никакая подстраховка не гарантирует стопроцентной защиты от подобных ситуаций — например, если я как психотерапевтка работаю с другими психологами, это создаёт риск пересечься с ними в учебной или супервизорской группе. В таких сложных случаях порой приходится выбирать из не самых лучших вариантов — либо завершать терапию, либо выходить из группы, чтобы не оказаться в ситуации двойных отношений, когда клиент одновременно выступает в роли коллеги или сокурсника.

Я знаю, что такое жёсткое соблюдение границ у многих вызывает ощущение чрезмерной осторожности — в конце концов, что такого ужасного может случиться, если я увижу своего терапевта в другом контексте? Но я верю, что именно границы взаимодействия позволяют терапевтическому контакту состояться. Чёткие правила и понятное распределение ролей создают ощущение безопасности и надёжности, внутри которого клиент может не бояться показывать себя в самых разных проявлениях. Нередко люди, нуждающиеся в терапии, испытывают трудности с пониманием своих и чужих пределов, и умение терапевта очерчивать и соблюдать границы, при этом не превращая их в бетонные стены, а оставляя место для обсуждения, может помогать клиентам яснее осознавать самих себя и полнее воспринимать окружающих.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно анонимно по ссылке или в личные сообщения: @existential101.

Почему присутствие важнее техник

Я училась и продолжаю учиться травматерапии у разных специалисток, в процессе обучения и обсуждений знакомясь с разными, порой довольно категоричными и противоречащими друг другу идеями. Экспозиция (многократное погружение в травматическое событие и его пересказ в мельчайших подробностях) помогает справиться с избегающим поведением — говорят одни. Экспозиция ретравматизирует — говорят другие. Экспозиция работает при ПТСР, но не подходит при кПТСР — говорят третьи. Споры часто ведутся именно вокруг техник — какие, как и когда лучше использовать.

Погружение в эти дискуссии нередко оставляет меня в полной растерянности: сталкиваясь с противоречиями во мнениях авторитетных для меня людей, я начинаю сомневаться в том, что умею, и борюсь с тревожным желанием срочно записаться ещё на пятьдесят учёб, чтобы точно выяснить, как надо.

А потом я возвращаюсь к реальной работе с живыми людьми, которая раз за разом подтверждает одно и то же: без глубокого и подлинного присутствия в контакте с человеком напротив меня никакие техники, как бы виртуозно я ими не владела, не имеют смысла. Терапевтическая интуиция, то есть способность почувствовать, что может помочь конкретному человеку прямо сейчас — разговор или пауза в нём, обращение к чувствам или рефлексия, поддержка или конфронтация, структура или гибкость — напрямую рождается из переживания нашей связи в моменте, из моей настроенности как на клиента, так и на собственный внутренний голос, который знает, как надо, куда лучше, чем учебники или протоколы.

Я ни в коем случае не имею в виду, что теоретическая подготовка не важна — безусловно, моя интуиция опирается и на знания, и на предшествующий опыт. Скорее, мне хочется напомнить самой себе, что психотерапия — не уравнение, которое можно решить, придя к единственно правильному ответу, но отношения, уникальный сценарий которых мы пишем по ходу дела.

Одному и тому же человеку в разные периоды жизни могут помогать разные вещи. То, что подойдёт одному, окажется бесполезным или даже вредным для другого. Универсальные решения, какими бы соблазнительными они ни казались, существуют только в школьном учебнике математики. Психотерапия же всегда будет предлагать множество вариантов ответа на один вопрос — и ставить перед нами больше вопросов, чем давать ответов.

🌾 «Невозможно узнать о человеке всё и не проникнуться к нему симпатией»

🌾 «Любопытный парадокс психотерапевтического процесса: чтобы выполнить свою работу, специалисты стараются увидеть пациентов такими, какие они есть, что означает приметить их уязвимые места, шаблоны поведения и проблемы. Пациенты, конечно же, хотят, чтобы им помогли — а еще они хотят понравиться. Другими словами, они хотят спрятать свои уязвимые места, шаблоны поведения и проблемы»

🌾 «Если я чему-то научилась, будучи психотерапевтом, так это тому, что большинство людей — довольно ненадёжные рассказчики»

— «Вы хотите поговорить об этом?», Лори Готтлиб

#цитаты

Пока все вокруг (включая меня) слушают и обсуждают новый подкаст Насти Красильниковой, поделюсь с вами ссылкой по теме. Я дала интервью для подкаста «С тобой всё так» о сексуализированном насилии в детстве и подростковом возрасте. Мы обсудили мифы, статистику, последствия, поговорили о том, как строится терапия травмы, какие юридические возможности есть у переживших насилие и как каждый из нас может поддерживать тех, кто столкнулся с этим тяжёлым опытом.

Когда я была подростком и со мной происходили вещи, похожие на то, о чём рассказывают пострадавшие от действий Мирона Фёдорова девушки, вокруг практически не говорили ни об абьюзе, ни о согласии, ни о дисбалансе власти в отношениях. Мне понадобилось много лет для того, чтобы сформулировать для себя (всё ещё со скрипом и оговорками) тот простой факт, что взрослый мужчина, склоняющий травмированную девочку-подростка к отношениям, занимается грумингом, а не демонстрирует любовь, даже если сам он считает иначе. Мне хочется верить, что благодаря совместным усилиям всех, кто работает с темой насилия над детьми и подростками, новое поколение девочек и девушек пострадает меньше, чем моё.

#голосом

Про «настоящих жертв»

Один из самых циничных аргументов в развернувшейся дискуссии о том, можно ли считать насилием секс с подростками, которые его не хотели, выглядит примерно так: «подобные истории отвлекают внимание от настоящих жертв насилия и мешают им получать помощь». Циничен он, во-первых, потому, что авторам таких аргументов с огромной вероятностью наплевать на любых пострадавших от насилия; во-вторых — из-за абсолютно нереалистичных требований, предъявляемых к людям, которые пережили тяжёлый травматический опыт.

Как любой патриархальный конструкт, образ «настоящей жертвы» полон неразрешимых противоречий. Она непременно должна сопротивляться, но не слишком сильно, иначе её саму заклеймят как агрессора (как произошло, например, в случае Эмбер Хёрд). Она не может проявлять сильные эмоции, иначе её сочтут истеричкой, и не может оставаться спокойной, ведь это как-то подозрительно — небось, врёт ради пиара. Она должна быть эксперткой по психологии и юриспруденции, чтобы её рассказ звучал достаточно весомо, но любые её объяснения всё равно могут быть отвергнуты со словами «нет доказательств».

На самом деле люди, пережившие насилие, могут вести себя по-разному, нередко — непонятным для стороннего наблюдателя образом. Но любое непонятное можно понять, если дать себе труд ознакомиться с вопросом.

И в общественном дискурсе, и даже в уголовном кодексе представление об изнасиловании по-прежнему строится на том, сопротивлялась ли пострадавшая — или была ли она в состоянии, в котором сопротивляться невозможно (например, без сознания). Но такой подход не учитывает работу человеческого мозга, который в большинстве случаев считывает сексуализированное насилие как прямую угрозу жизни и вместо более привычных нам реакций «бей» или «беги» выбирает «замри»: буквально — притворись мёртвым, чтобы хищник тобой не заинтересовался. Эта физиологическая реакция оцепенения, так хорошо описанная героиней подкаста «Творческий метод» Верой, не является следствием осознанного выбора: за неё отвечает так называемый «рептильный мозг», неподвластный произвольному контролю. Именно поэтому современная концепция согласия предполагает не отсутствие слова «нет», а присутствие уверенного «да», и именно поэтому сексуализированные действия с неподвижным молчаливым телом являются не сексом, а насилием.

Второй момент, из-за которого часто ломаются копья: «но если она сама потом предложила ему секс, значит, ей точно хотелось?». Этот вопрос, опять же, возникает из непонимания того, как работает травма. Есть немало причин, по которым люди в ситуации насилия могут сами инициировать сексуализированные действия. Это может быть желание ощутить контроль над происходящим и хотя бы так почувствовать себя в большей безопасности: если уж насилие неизбежно (как нередко бывает при длительной травматизации, например, инцесте), то я хотя бы буду знать точно, когда оно произойдёт. Или, как в случае с другой героиней подкаста, Викой, подобная инициатива может исходить из желания «переписать» травматический сценарий, почувствовать себя активно действующим субъектом, а не пассивным объектом, над которым надругался другой человек. Как будто бы я сама выбираю то, что происходит, и таким образом возвращаю себе власть над собственным телом и жизнью.

Пережившие насилие могут испытывать амбивалентные чувства к абьюзеру, не укладывающиеся в простую формулу «он ужасный человек, от действий которого я пострадала». Они могут вредить себе, могут чувствовать очень много или не чувствовать ничего, могут переосмыслять то, что с ними произошло, сколько угодно лет спустя. И на всё это они имеют право, потому что каждый из нас — главный свидетель своего опыта и главный эксперт по нему. И совершенно не важно, что об этом думают проходящие мимо «благожелатели», так переживающие за права «настоящих жертв насилия».

«Когда разрыв отношений с родителями может считаться нормальным? Вроде всё понятно, когда родители ведут себя деструктивно, но что если они объективно делали всё для детей, а сейчас с ними всё равно сложно так, что после короткого разговора хочется неделю лежать пластом и рыдать?

С моими родителями всё было неплохо, пока у них была работа и мой брат, которого надо воспитывать. Потом брат поступил в университет, у мамы начались проблемы со здоровьем, из-за которых она несколько лет провела без работы, у неё образовалось много свободного времени, и это не пошло ей на пользу. У неё усилилась тревожность и появилась какая-то инфантильность, она ждёт, что с её эмоциями будут справляться другие, категорически не хочет заниматься своей жизнью, отказываясь от любой помощи в том, чтобы что-то начать делать самостоятельно. От меня требуют рассказов о мельчайших подробностях моей жизни, дают советы из серии “похолодало, одевайся теплее”, несмотря на то, что я много раз просила так не делать. После каждого разговора у меня ощущение, что меня ментально изнасиловали. Я не думаю, что это забота. Это постоянное беспокойство, с которым родители не хотят справляться самостоятельно. Проблема в том, что я больше не могу выполнять функции чужой нервной системы.

Недавно, уезжая в командировку, я выслушала очередные наставления, чтобы я не забывала сообщать о том, что благополучно долетела. В день отъезда меня атаковали вопросами, еду ли я уже в аэропорт, прошла ли досмотр и так далее, то есть даже не было сделано попытки дождаться сообщения от меня. Я поняла, что хватит. Меня слушают, но не слышат. Я не могу просто обозначить границы, мне каждый раз приходится их активно защищать, а после — ликвидировать последствия. Хочу сократить общение до минимума, потому что так больше не могу.»

Привет! Мне хочется обратить внимание на первую фразу в вашем вопросе: «когда разрыв отношений с родителями может считаться нормальным?». Интересно подумать о том — кем именно? У разных людей и в разных культурах ответ на этот вопрос будет звучать очень по-разному, при этом есть ощущение, что вы по какой-то причине не можете разрешить себе опереться на свой собственный.

Действительно, вполне можно представить, что найдутся люди, которые в такой ситуации посмотрят на вас косо — мне кажется, что в нашем обществе разрыв контакта с родителями до сих пор воспринимается как нечто экстраординарное и достойное осуждения, даже в случае их деструктивного поведения. Но мне кажется, что ваша ответственность перед собой, ваше собственное благополучие и ментальное здоровье имеют приоритет над мнением других людей — не им приходится выстраивать отношения с вашими родителями, не им и судить.

Если вы не готовы совсем перестать контактировать с родителями, и при этом каждый разговор с ними превращается в пытку, можно подумать о том, как снизить степень своей эмоциональной вовлечённости в это общение. Тут могут помочь две вещи: отказ от ожиданий и более последовательное отстаивание границ.

Первое предполагает принятие того, что ваши родители — вот такие, и принципиально они не изменятся. Если вы раз за разом ожидаете от мамы активных самостоятельных действий, а она раз за разом их не предпринимает, вы будете испытывать постоянное разочарование и фрустрацию. Если же вам удастся сжиться с мыслью о том, что нет смысла ждать от неё чего-то иного, эмоциональная нагрузка может уменьшиться.

Под отстаиванием границ я имею в виду следующее: сначала — чёткое обозначение словами, например: «я напишу вам, когда самолет приземлится, до этого момента писать и отвечать на ваши сообщения не буду». И потом — последовательное выполнение: замьютить сообщения от родителей до обозначенного момента и никак на них не реагировать.

Если вы не хотите выполнять функции чужой нервной системы, единственный способ это осуществить — не давать родителям шанса передоверять свою тревогу вам, тогда рано или поздно им придётся научиться справляться с ней самостоятельно.

Желаю вам сил принять решение, подходящее именно вам, и следовать ему.

#поговоритьобэтом

«Истории о травме — это не список повреждений. Не только летопись страданий. В каждом симптоме комплексной травмы есть смысл. Травма — это то, что люди испытывают потому, что их человечность была под угрозой»

Это цитата из книги Анастасии Жичкиной «Ну что с того, что я там был. Путеводитель по комплексному посттравматическому стрессовому расстройству» — первого издания на русском языке, посвященного теме кПТСР. Особая ценность книги для меня состоит в том, что она предназначена в первую очередь не для специалистов, а для людей, переживающих последствия длительной травматизации. Анастасия на собственном опыте знает, каково это — много лет восстанавливаться от кПТСР, поэтому и её описание внутреннего мира человека с комплексной травмой, и её рекомендации — будь то выход из флешбека или поиск подходящего психотерапевта — проникнуты глубоким пониманием и сочувствием к другим пережившим.

Именно эта уважительная, спокойная и бережная интонация, создающая ощущение разговора на равных с человеком, которому хорошо знакома твоя боль, даёт опору в чтении этого непростого текста. Непростого не по смыслу — напротив, книга написана очень прозрачным, не перегруженным терминами языком — но эмоционально. Не раз и не два я откладывала её в сторону, вспоминая и по-новому осмысляя эпизоды из своего прошлого.

Анастасия много пишет о том, что к кПТСР часто приводят «незаметные» события, каждое из которых по отдельности могло бы быть вполне выносимым, но вместе они оказывают разрушительный эффект. Комплексная травма во многих случаях — это не кинематографичные флешбеки с яркими картинками из прошлого, а этакое «непонятно что из-за непонятно чего». Когда мне плохо, тоскливо, страшно или злобно, а связать это с чем-то конкретным не получается. Когда вроде бы не происходит ничего такого, а реагирую я так, будто бы внутри меня разверзлась бездна и я провалилась в неё с головой.

Эта идея о том, что не обязательно подвергаться прямой угрозе жизни для того, чтобы столкнуться с последствиями травматизации, очень поддержала меня не только в профессиональном, но и в личном плане: она будто бы валидирует моё право на боль и горе, вопреки постулатам вроде «вот убьют, тогда и приходите», с которыми я привыкла жить (или, скорее, выживать).

Я была рада увидеть, что помимо рассказа о том, как устроено кПТСР и что может привести к развитию его симптомов, включая опыт коллективной травмы, такой как войны, репрессии и жизнь в условиях авторитарного государства, Анастасия посвятила отдельные главы поиску подходящего психотерапевта и психиатра. Огромное количество текстов про травму говорят о том, как лучше с ней работать с точки зрения того или иного терапевтического подхода, но мало кто упоминает, что конкретному человеку могут не подходить конкретные методы, будь они триста раз проверенными и доказательными. Анастасия пишет о терапевтических отношениях как о партнёрстве, в котором путем переговоров устанавливаются договорённости, в любой момент доступные пересмотру; это крайне важно, потому что любой «заход сверху» и давление авторитетом со стороны терапевта — это повторение динамики насильственного опыта и прямой путь к ретравматизации.

Надеюсь, что этот раздел книги придаст читателям уверенности в том, что внутри отношений с психотерапевтом и психиатром у них есть право голоса и возможность отстаивать свои интересы, в том числе — завершать процесс, который им не подходит и/или вредит, и не бояться искать то, что подойдёт лучше.

Книга уже вышла и доступна к покупке как в России, так и с доставкой по всему миру.

#рекомендации

«Психолог — тоже человек»

Поймала себя на том, что эта вполне правдивая фраза начала вызывать у меня аллергию: слишком часто я вижу, как её используют для оправдания терапевтических косяков, от относительно невинных до грубых этических нарушений.

Если оставить за скобками вторые и сосредоточиться на первых — ошибках, которые действительно может совершить (и когда-нибудь точно совершит) любой терапевт, мне важно сказать следующее. Осознавать вероятность того, что я могу ошибиться, очень важно: реалистичное представление о собственных ограничениях и слабых местах служит предохранителем от ощущения всемогущества (встречала я опытных терапевтов, уверовавших в своё всемогущество — столько вреда, сколько они причиняли клиентам, мне кажется, не способен причинить ни один даже самый неопытный новичок).

Но не менее важно в случае, если была совершена ошибка, извиниться за неё. Не переводить стрелки на клиента, не оправдываться, не объяснять свою ошибку какой-то хитрой терапевтической стратегией и не закрываться, а честно признать: я ошибся и причинил тебе боль, мне очень жаль.

Огромное количество людей, которые приходят на терапию, привыкли годами жить с ощущением, что если что-то пошло не так — это их вина. Тем более, если что-то пошло не так в терапии: психологу лучше знать, наверняка это я недопонял, не то сказал, не так спросил, ну и что, что мне больно и обидно, говорят же, что терапия не должна быть лёгкой.

Но порой — чаще, чем мы привыкли думать — страдания клиента оказываются связаны не с особенностями того, как протекает терапевтический процесс, а с тем, что психолог совершил ошибку. Фрустрировал там, где нужна была поддержка, слишком рано или слишком директивно залез в какую-то тему, не вовремя замолчал, невнимательно услышал, не отследил свои эмоции и отыграл их на клиенте — вариантов множество.

И в определённых пределах — пока это разовый косяк, а не хронический процесс — это нормально. Никто из нас не способен делать свою работу идеально. Но важно хотя бы попытаться компенсировать ущерб, даже (особенно) в тех случаях, когда произошедшее сильно повлияло на клиента, вплоть до желания прервать терапию. И простое искреннее извинение — каким бы трудным для восприятия в некоторых случаях оно ни было для клиента — это тот минимум ответственности, который мы как терапевты обязаны брать на себя в таких ситуациях. Быть честными, не перекладывать с больной головы на здоровую и делать выводы на будущее.

Наши клиенты учат нас лучше любых учебников, и прислушиваться к ним очень важно.

Недавно я осознала, что привыкла выживать.

Я никогда это так не формулировала, хотя, сколько себя помню, жила с идеей «я сильная и со всем справлюсь», потому что опции «не справиться» в моём детстве не было. В последние несколько лет — пандемия, война, эмиграция, смена трёх стран и одного языка — моё умение выживать и справляться пригодилось как никогда.

В феврале я начала учиться эмбодименту — различным телесным практикам, помогающим вернуть себе тело и себя в тело. Чего я не ожидала — и что в ретроспективе кажется абсолютно логичным — это того, что, как только телу станет доставаться больше внимания, оно начнёт всё громче и громче заявлять о себе.

Выяснилось, что я страшно устала. Не сиюминутно, как бывает после тяжёлого дня, а глобально — я бы назвала это экзистенциальной усталостью. Ещё выяснилось, что я живу в постоянном напряжении — совершенно буквально, от него у меня почти всегда болит либо шея, либо плечи, либо спина, либо всё вместе. Стало понятно, почему я никак не могу отдохнуть, несмотря на достаточное количество времени, стабильные выходные и разнообразный досуг: дело не в том, что я выбираю какие-то не те виды отдыха, а в том, что мне очень сложно выходить из стрессовых реакций — я перемещаюсь между состояниями «бей», «беги», «замри» и «притворись мёртвой», практически никогда не ощущая себя полностью в безопасности (какая тут безопасность, когда нужно выживать).

Тело стало отказывать. Какое-то время я могла только работать (работа удивительным образом перемещает меня в особое состояние, где я могу отключиться от своей жизни и по-настоящему побыть с другими, поэтому там я чувствую себя иначе) и спать. Потом потихонечку, осторожно начал возвращаться вкус к жизни. Психиаторка ультимативно отправила меня на массаж, и я обнаружила, как приятно доверить своё тело заботливым рукам другого человека. Стало появляться желание сесть и подышать — не потому что по учёбе надо, а потому, что знаю, как от этого бывает спокойно и хорошо.

Я увидела, как своими руками создаю обстоятельства, в которых ощущаю необходимость постоянно выживать, справляться и преодолевать, даже когда реальность вполне позволяет этого не делать. Кажется, сейчас я наконец-то готова не просто жаловаться своей терапевтке на усталость, но реально перестраивать свою жизнь, мышление и чувствование так, чтобы научиться и телом, и душой ощущать себя в безопасности.

Я только начинаю эту главу и пока не представляю, что ждёт меня впереди — но мне очень, очень интересно.

«Человеку присуща глубинная жажда превзойти самого себя и устремиться к чему-то или кому-то вовне или “выше” самого себя. Мартин Бубер отмечает, что, хотя человек должен начинать с самого себя (обратиться к собственному сердцу, интегрировать себя, найти свой индивидуальный жизненный смысл), он не должен заканчивать собой. Далее необходимо задать вопрос “Зачем?” Зачем мне находить свой особый путь? Зачем мне делать целостным своё бытие? Ответ таков: “Не ради себя самого”. Человек начинает с себя, чтобы потом забыть себя и погрузиться в мир; мы постигаем себя не для того, чтобы стать полностью поглощёнными собой»

— «Экзистенциальная психотерапия», Ирвин Ялом

#цитаты

«Недавно получила в подарок от клиента поездку в загородный спа-отель с рядом процедур типа обёртывания, массажей и прочего. И вот на каждой из них я чувствовала себя не в своей тарелке. Строго говоря, мне практически всегда некомфортно в подобных ситуациях и я в них редко оказываюсь. Это не касается медицины: у стоматолога или гинеколога мне тоже некомфортно, но тут всё строго — надо, значит, надо. А вот со всякими необязательными процедурами так не выходит. У косметолога я последний раз была еще в подростковом возрасте, когда боролась с прыщами, на массаже — примерно тогда же, когда возникла медицинская проблема. Последние несколько лет регулярно делаю только маникюр, но даже здесь мастер хотя бы раз за сеанс скажет мне “расслабьтесь”.

Но мой вопрос не о сфере красоты. Просто я в первый раз так ясно увидела, как тяжело мне даётся тесное физическое взаимодействие. И меня это беспокоит с точки зрения построения отношений. Мне 33 года, и опыта у меня нет вообще, хотя хочется. Я никогда не могла понять, почему, ведь у меня не было опыта насилия или других травм, которые могли бы помешать. Но я подумала, что дело может быть именно в проблеме телесного контакта. Можно ли с этим что-то сделать?»

Привет! В качестве вступления хочется сказать, что мы нередко ищем причины трудностей в отношениях с людьми в чём-то, что явно было в нашем прошлом, будь то насилие, домогательства, оскорбления; но нередко они бывают связаны не с тем, что было, а с тем, чего не было. Пренебрежение эмоциональными потребностями ребёнка, отсутствие проявлений нежности и симпатии в семье, игнорирование как метод наказания, отсутствие близкого взаимодействия с матерью в младенческом возрасте (например, если она находилась в послеродовой депрессии) — всё это тоже оказывает большое влияние на то, как мы воспринимаем других людей и себя рядом с ними.

Я не знаю вашей личной истории, но кажется, что в силу того или иного непростого опыта ваше тело сейчас воспринимает физический контакт с другими как угрозу. Имеет смысл понаблюдать за тем, что именно вы чувствуете в такие моменты: ощущение, что вашим телом распоряжается кто-то, кто может использовать вас в своих целях? Тревогу потери контроля из-за неподвижности? Отвращение к прикосновениям? Что именно, как вам кажется, вы считываете как опасность в ситуации телесного контакта? Всплывают ли у вас какие-то, пусть даже очень смутные, воспоминания, образы или ассоциации? Если вам удастся лучше понять источник и логику своих реакций, это может повлиять на то, как они возникают и развиваются.

Другой момент, на который я предложила бы обратить внимание — это ваши отношения с собственным телом. Вы ощущаете своё тело как часть собственной субъектности («я телесна/я воплощена в теле») или скорее как нечто внешнее, объект, с которым вы вынуждены взаимодействовать? Насколько хорошо вы умеете различать сигналы тела (голод/насыщение, температура, усталость, стрессовые реакции) и как часто вы следуете им, принимая решения о своих действиях? Умеете ли вы телесно регулировать своё состояние (например, успокаиваться или, наоборот, взбадриваться с помощью дыхания)?

Нередко трудности с физическим контактом отражают наши отношения не только с другими людьми, но и с собственной телесностью, поэтому внимание и бережное отношение к ней может запускать цепочку сопутствующих изменений, в том числе и в том, как мы телесно реагируем на окружающий мир и людей в нём. Одним из подспорьев на этом пути может стать психотерапия, включающая в себя соматические практики (на всякий случай оговорюсь, что телесно фокусированная терапия не означает, что вас обязательно будут трогать — ей можно заниматься даже онлайн). Терапия хороша ещё и тем, что параллельно с изучением своих телесных реакций вы будете постепенно выстраивать отношения с терапевтом, которые помимо того, что ценны сами по себе как опыт близости, могут стать подходящей площадкой для исследования сложностей, которые возникают у вас во взаимодействии с другими людьми в целом.

Удачи вам!

#поговоритьобэтом

«Стыд регулирует дистанцию в социальных отношениях. Если другой подходит к нам слишком близко, мы чувствуем себя захваченными или незащищёнными и испытываем стыд. Если другой держится на слишком большом расстоянии от нас, мы чувствуем себя отверженными или невидимыми, что тоже провоцирует стыд» (Thomas Scheff, Suzanne Retzinger)

Эта цитата из лекции Джудит Герман про связь травмы и стыда не относится непосредственно к терапевтическим отношениям, но описанный в ней феномен проявляется в терапии очень ярко. Вопросы, к которым клиент не готов, избыточное самораскрытие терапевта или слишком стремительное погружение в тяжёлые переживания могут переживаться как вторжение, нарушение границ, разоблачение, вызывая чувство стыда и желание спрятаться. Одновременно с этим ощущение, что терапевт оставляет тебя одного — оно может быть вызвано, например, выражением лица, считываемым как нейтральное, или затянувшимся молчанием — может также погрузить клиента в глубокое и болезненное переживание стыда, похожее на то, как он чувствовал себя в детстве, когда его отвергали значимые взрослые.

Именно поэтому одна из основных задач травматерапии — поиск баланса активности терапевта: он не должен злоупотреблять своей властью и захватывать чересчур много пространства, и вместе с тем крайне важно оставаться активно присутствующим в диалоге, вербально и невербально проявлять свою вовлечённость и интерес, создавая ощущение «я тут и могу подхватить тебя в любой момент, если понадобится».

Я не думаю, что нужно как-то специально избегать стыда в терапии: если клиент чувствует стыд в других значимых отношениях, он неизбежно почувствует его рядом со мной. Более того, само устройство терапевтических отношений может провоцировать стыд: они иерархичны, в них существует — как бы мы ни пытались его компенсировать — дисбаланс власти, и с этим правда бывает непросто справляться. Терапевт может напоминать клиенту другие авторитетные фигуры из его жизни — родителей, учителей, начальников; фигуры, способные как награждать, так и наказывать, что может провоцировать чувства стыда и страха. При этом помогающая функция нашей профессии способствует созданию идеализированного образа терапевта, что может усиливать ощущение собственной неполноценности и «недостаточной хорошести» у клиента.

Испытывать стыд в ходе терапии, особенно при наличии прошлого травматического опыта — абсолютно нормально. Это естественная реакция на отвержение, которое повторялось раз за разом, породив ощущение, что человека нельзя любить и принимать таким, какой он есть. Внутри безопасных и крепких терапевтических отношений у клиента появляется возможность получить другой опыт — опыт принятия его «я» другим человеком во всей его полноте. Опыт того, каково это — быть увиденным любящим и сострадающим взглядом.

Поначалу это может ощущаться даже мучительным — ведь всё внутри человека кричит о том, что он не заслуживает такого отношения, что его вот-вот раскроют и с отвращением отвернутся. Но со временем становится легче: брошенные зёрна начинают прорастать, меняя взгляд, которым человек смотрит на самого себя.

🌾 «Проблемы, которыми по большей части озабочена психотерапия, затрагивающие вопросы веры, смысла и бытия, не могут быть “решены” некоторым неизменным и окончательным образом, как и не может существовать никаких “экспертов”, которые взялись бы за их решение от нашего имени. Дилеммы, которые стоят перед психотерапевтами и их клиентами, могут быть только прожиты»

🌾 «Между утверждениями “я должен” и “я выбираю” лежит бездна, которую нужно прожить на опыте»

🌾 «Психотерапия сейчас во всё более возрастающей степени стремится превратиться скорее в союзницу доминирующих в культуре установок, нежели в одного из наиболее проницательных и глубоких их критиков. При этом она кичливо выступает с напыщенным пониманием собственной значимости, лишённым всякой критической самооценки. В результате психотерапия упаковала себя в набор ограниченных вмешательств, превращающих её отважную инициативу в безжизненную посредственность, преодолеть которую она может, лишь перестав отделять себя от мира стенами психотерапевтического кабинета»

— «Зеркало и молоток: вызовы ортодоксальному психотерапевтическому мышлению», Эрнесто Спинелли

#цитаты