На супервизорской группе говорили о том, почему облегчение и счастье не могут быть целями терапии — по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Мне кажется, что основных моментов тут два. Первый состоит в том, что экзистенциальная терапия в самом общем смысле направлена на то, чтобы помочь человеку стать более открытым бытию во всем его разнообразии: открытым и горю, и радости, и красоте, и отчаянию. Цель терапии в этом случае выглядит, пожалуй, более прозаичной и совсем не такой соблазнительной: научиться выдерживать данности существования, напряжение жизни и свои ограничения. Приходя в терапию, люди зачастую ожидают обратного, стремясь избавиться от тяжёлых чувств и отвернуться от неудобных истин, говорящих о том, что жизнь коротка, хрупка, непредсказуема и не слишком-то договороспособна. Это не значит, конечно, что терапия не способна приносить облегчение; проживание и осмысление страдания может менять его, смягчать, делать менее интенсивным. Но облегчение тут выступает скорее не целью, а побочным эффектом той нелёгкой работы, которую клиент проделывает вместе с терапевтом — работы, направленной на то, чтобы научиться смотреть жизни в лицо, не отворачиваясь.

Второй момент касается скорее радости и счастья, которые не возникают в жизни человека сами по себе, а рождаются из реализации значимых для него ценностей и смыслов. Одновременно с этим жизнь, наполненная смыслом, совсем не обязательно будет исключительно радостной: любимое дело может быть трудным и требующим большого количества сил, творчество порой рождается в муках, отношения с близкими людьми бывают болезненными и могут прерваться в любой момент. Для меня тут цель видится скорее не в том, чтобы обрести счастье как некую конечную точку, статичное состояние блаженства и гармонии, но в том, чтобы позволить себе жить полно и решительно, делая то, что видится важным, не откладывая существование на потом. Гарантий счастья в этом нет — но если понимать счастливую жизнь как ту, которая не оставляет после себя сожалений о несбывшемся, шансы на неё значительно повышаются.

«Здравствуйте! Дочери 18 лет, последние 4 года больна РПП. Бороться с болезнью помогают психиатр (медикаменты + поддержка) и психотерапевт. Есть очевидный прогресс в отношениях с едой (уменьшение ограничений, легализация), осознанности и эмоциональном регулировании.
Самая большая проблема — искажение образа тела. Красивая девушка спортивного телосложения с хорошим ИМТ видит в зеркале себя жирной и уродливой. И тут не работают заверения близких, психотерапия (КПТ, гештальт, схема) тоже не дает ни ответа на вопрос, ни инструментов для работы с сильной телесной тревогой. От называния токсических мыслей о себе НАМами легче не становится, расписывание схем и циклов тревогу не снижают. Вопрос: нужно ли менять подход в психотерапии? Какой вид терапии наиболее эффективен в борьбе с дисморфией? Какую поддержку тут могут оказать родные?»

С ответом на этот вопрос мне помогла моя коллега, клиническая психологиня Виктория Скибина:

Здравствуйте! В первую очередь хочу поддержать ваше упорство в лечении дочери, вы явно вкладываете в него много сил. Здорово, что с ней работает и психиатр, и психотерапевт — в лечении расстройств пищевого поведения важен командный подход. Специалисты нередко рекомендуют привлекать к работе с РПП у подростков других членов семьи — существуют специфические формы семейной терапии, разработанные специально для таких случаев. Такая терапия может помочь родителям лучше понять своего ребёнка, найти совместные способы борьбы с болезнью и самим получить поддержку и помощь. Возможно, в вашем случае работа со всей семьёй могла бы стать подходящей альтернативой индивидуальной терапии. В целом я верю в то, что с РПП и телесной дисморфией можно работать в рамках различных психотерапевтических подходов — при этом важно, чтобы терапевт был специалистом по работе с расстройствами пищевого поведения и хорошо ориентировался в теме. Не менее значимо и личное совпадение — найти «своего» терапевта, с которым удастся выстроить доверительные и значимые отношения, порой удаётся не сразу.

Поддерживая дочь в борьбе с РПП, важно, на мой взгляд, оставаться на её стороне. Зачастую послания в духе «ты красивая» действительно не дают эффекта, но если заменить их на «я с тобой, и я буду любить и ценить тебя в любом состоянии», человек может ощутить принятие и почувствовать себя лучше. Бывает полезно проанализировать собственные убеждения и переживания по поводу еды, тела, веса. Может ли что-то в вашем поведении перекликаться с расстройством ребенка? Например, вы можете больше внимания уделять внешнему виду, чем эмоциям, и в разговорах с дочерью делать упор именно на то, что она красивая и спортивная.

Лечение расстройства пищевого поведения — это долгий путь, и идёт по этому пути ваш ребенок. Помните об этом, чтобы не стараться ускорить процесс выздоровления, не сливаться с переживаниями дочери. Вы можете идти рядом, делиться с ней своим вниманием и поддержкой, и для этого вам необходимо заботиться и о себе, быть чуткой к собственным эмоциям и состояниям. Ведь то, что делаете вы — это тоже непростая работа, на неё нужны силы, поэтому важно не пренебрегать тем, что может помочь вам почувствовать себя более устойчивой в этом процессе, будь то выделение времени на любимые занятия, общение с друзьями или психологическая поддержка.

#поговоритьобэтом

Говорила со своей терапевткой о том, как тяжело переношу чувство стыда. Самые сложные моменты в контакте с ней для меня — не те, где я дотрагиваюсь до больных мест; обычно я понимаю, что делать во своей болью, чтобы стало легче, мне помогают слёзы, разговоры, поддержка — но от стыда будто бы нет защиты, он заставляет чувствовать себя уязвимой, одновременно очень маленькой и открытой взору другого во всей своей неприглядности. Такая обострённая восприимчивость делает меня чувствительной к стыду в других людях — как в работе, так и в повседневном взаимодействии. Одно время в моём круге общения было немало стыдящихся и стыдящих людей, и их «правила жизни», призванные оберегать от соприкосновения со стыдом и помогать чувствовать себя нормальными, накрепко засели в моей голове. Делая то, что они считали «зашкварным», я по-прежнему могу ощутить укол стыда, совершенно не соотносящийся с моими собственными представлениями о мире.

Среди тех, кто приходит ко мне в терапию, немало людей, которым так же сложно выдерживать собственный стыд и тем более предъявлять его в контакте со мной. Для нас обоих это непростая работа; клиент, решаясь открыться мне, рискует почувствовать себя затопленным стыдом, для меня же велик соблазн попытаться спасти нас обоих от этого чувства, избегая сложных тем, которые, как я предполагаю, могут ощущаться клиентом как стыдные. Самое важное для меня в такой работе — не давать моим собственным стыду и вине вступать в сговор с такими же эмоциями клиента, не создавать пространство умолчаний и запретных тем, но смело смотреть в лицо стыду, таким образом лишая его значительной части силы. Если я верю в то, что стыд можно выдержать, и демонстрирую это клиенту, в конечном итоге это может облегчить и его переживания. Я замечаю это и на собственном опыте — так, моя терапевтка обратила моё внимание на то, как со временем изменился мой язык тела; сейчас, когда я говорю о чём-то стыдном, я уже не сжимаюсь в комок и даже могу смотреть ей в глаза. Внутри себя я по-прежнему борюсь с желанием спрятаться под одеяло и никогда не вылезать, но сейчас оно больше не кажется всепоглощающим — и это уже победа.

«Расскажите, пожалуйста, как исцелиться после изнасилования: перестать бояться прикосновений с сексуальным подтекстом, избавиться от навязчивых мыслей, не избегать отношений с мужчинами. Не базово — идти в терапию (уже много лет, в том числе работаем и с опытом насилия, хотя стало легче, все ещё не чувствую себя «нормальной» и не могу заниматься сексом). Интересно, какие способы вообще есть — даже самые необычные, и за счёт чего они работают. Можно ли вообще исцелиться полностью?»

Привет! В работе с пострадавшими от сексуализированного насилия я нередко сталкиваюсь с таким запросом: «что сделать с собой, чтобы стать нормальной?». Пережившие могут обращаться к небезопасным практикам в надежде на улучшение своего состояния (и, к сожалению, находится немало шарлатанов и просто неэтичных специалистов, готовых этим воспользоваться). Я вижу это как проявление одного из распространённых последствий насилия — сниженной чувствительности к себе, к потребностям своего тела и психики. Подвергая другого человека насилию, абьюзер как бы превращает его в объект, и это дегуманизирующее отношение часто влияет на то, как сама пережившая начинает воспринимать себя: как «поломанную вещь», которую необходимо починить любыми доступными способами (и не так уж важно, что эта «вещь» будет чувствовать в процессе). Именно поэтому я с большой настороженностью отношусь к любым необычным, радикальным, якобы быстродействующим способам работы с травмой насилия — слишком высок риск, что они приведут к ретравматизации через пренебрежение состоянием и потребностями человека.

Что же на самом деле может помочь пережить такой страшный опыт? Длительная терапия с хорошей специалисткой (возможно, что и не одной), поддержка близкого окружения, чтение материалов по теме, возможно — историй других переживших (хотя к этому тоже стоит подходить с осторожностью, сверяясь со своим состоянием). Кому-то помогает общение с людьми со схожим опытом (например, мы в проекте «Тебе поверят» проводим групповые тематические встречи для переживших сексуализированное насилие в детстве, на которых участницы могут делиться своими переживаниями в поддерживающей обстановке). Важно, я думаю, определить для себя, что именно вы понимаете под исцелением. Возможно ли удалить из своего сознания травматический опыт, стать человеком, с которым этого будто бы не происходило? Боюсь, что нет. Мне близко то, как этот процесс описывает Урсула Виртц, специалистка по работе с травмой сексуализированного насилия: она сравнивает его с заживлением раны — со временем острая боль утихает, и на месте свежего пореза появляется шрам, который иногда, в тяжёлые дни, даёт о себе знать. Травма остаётся частью опыта, но она никогда не определяет человека полностью, и вполне возможно, что по мере того, как ваши отношения с собой будут восстанавливаться от того урона, который им нанёс опыт насилия, ваша потребность в том, чтобы как-то себя исправить, чтобы перестать чувствовать себя ненормальной, перестанет быть такой настойчивой.

#поговоритьобэтом

Смотрела фильм о человеке, который так боялся умереть, что забывал жить, и думала о том, как мои собственные переживания, связанные со смертью, влияют на мою жизнь. За время пандемии я стала гораздо более чувствительной к этой теме, чем раньше, и это ощущается как дар и как проклятие одновременно. Я остро чувствую уходящее время, чувствую, как с каждым днём у меня становится всё больше прошлого и всё меньше будущего, и это простое осознание со временем привело к тому, что я совсем иначе стала смотреть на свои повседневные выборы. Если у меня так мало времени, то что я на самом деле хочу с ним делать? Хочу ли я вместить в отведённое мне время этот сериал/поездку в это место/общение с этим человеком? Я вижу, как каждый мой выбор отменяет те возможности, которые я не выбираю, и от этого сам процесс выбора, даже в мелочах, ощущается более значимым, чем раньше. А ещё я учусь жить с мыслью о том, что есть вещи, которые я просто не успею сделать — вряд ли я даже прочту все книги в своём книжном шкафу до того, как умру. Это очень грустно, но я маленькая, а мир большой, и как бы я ни старалась, мне не удастся впихнуть в себя всё, что мне интересно — скорее я просто перегорю, пытаясь, и тогда не сделаю вообще ничего из задуманного.

И это скорее хорошие изменения. Но есть и другие; у каждого радостного момента появляется изнанка, как подкладка на пальто, неизбежная мысль о хрупкости человека и временности любого счастья. Кажется, что отсюда недалеко и до идеи бессмысленности: если жизнь так коротка и заканчивается пустотой, то зачем пытаться как-то её наполнить? Пока что ответ на этот вопрос у меня есть — не выраженный в словах, но ощутимый на чувственном уровне. Но, кажется, сейчас я уже могу представить, каково это — когда ответ не находится.

В дазайн-анализе (это одно из направлений экзистенциальной терапии) есть идея о том, что страдание человека порождается невозможностью ни принять данности бытия, ни закрыть на них глаза. Я сейчас чувствую себя очень похоже — застрявшей где-то посередине, неспособной отвернуться от ужаса того факта, что когда-нибудь меня не будет (не будет настолько, что я даже не узнаю об этом), и неспособной в достаточной степени выдерживать его. Но я верю в то, что это не последняя остановка, что отношения со смертью можно выстроить как-то иначе (какой бы наивной не выглядела сама идея отношений с тем, что тебя убивает).

«Как вы считаете, могут ли фильмы ужасов помочь справиться с тревожностью? Читала, что таким образом у организма есть возможность дать выход страху, и он как будто не перетекает в повседневную жизнь.»

Привет, спасибо за интересный вопрос! Я провела небольшое исследование и выяснила, что для некоторых людей с тревожными расстройствами фильмы ужасов действительно могут иметь терапевтический эффект. Специалисты называют несколько возможных причин:

📍 Они помогают конкретизировать страх. Говоря экзистенциальным языком, тревога всегда стремится стать страхом, ведь страх, в отличие от тревоги, имеет конкретный вызывающий его объект, с которым можно как-то взаимодействовать (нападать, убегать, прятаться). Человек, поглощённый тревожными мыслями обо всем сразу, погруженный в сожаления о прошлом или волнения о будущем, может благодаря фильму ужасов переключиться на конкретный пугающий объект и тем самым дать выход своим переживаниям.

📍 Они могут давать ощущение контроля. В определённой степени просмотр хорроров работает по принципу экспозиционной терапии: человек встречается со своим страхом в безопасной обстановке, осознавая, откуда исходит угроза (в данном случае — с экрана), и имея возможность в любой момент остановить происходящее. Таким образом он развивает способность выдерживать тревогу и регулировать своё эмоциональное состояние.

📍 Они учат отличать реальную опасность от вымышленной. Для многих людей с тревожными расстройствами характерна гипербдительность и повышенная чувствительность к опасности, что нередко приводит к срабатыванию «ложной сигнализации», когда человек реагирует на угрозу, которой на самом деле не существует. На уровне тела просмотр фильма ужасов мало отличается от столкновения с реальной опасностью, он точно так же активирует симпатическую нервную систему, приводя нас в состояние боевой готовности; при этом человек может увидеть, что хотя его мышцы напряжены, дыхание сбивается, а сердце стучит в ушах, на самом деле ему ничего не грозит. Эта способность отделять реакции тела от реальной ситуации может постепенно развиваться и в обычной жизни.

📍 Они приносят облегчение. Любой фильм ужасов рассказывает историю, у которой есть завязка, кульминация и финал, в котором конкретный источник опасности чаще всего оказывается побежден. У зрителя появляется возможность пережить катарсис, или, говоря языком физиологии, завершить цикл стресса, получив выброс дофамина и сопутствующее ему чувство удовольствия и успокоения.

Важно оговориться, что всё это не универсально, и есть немало людей, чья тревожность от просмотра фильмов ужасов лишь повышается (я в их числе). Зрителей с травматическим опытом столкновение с триггерами в сюжете фильма может и вовсе привести к ретравматизации. Поэтому такую своеобразную форму терапии стоит использовать с осторожностью и только при большом желании; тревожным людям, которые не получают удовольствия от просмотра хорроров, он скорее может навредить, чем помочь. Также хочется заметить, что речь здесь идёт исключительно о работе с симптомами — при этом тревога не возникает на ровном месте, у неё всегда есть внутренняя логика и смысл, и хотя различные практики, снижающие интенсивность тревожных симптомов, могут приносить временное облегчение, это, на мой взгляд, не отменяет необходимости более глубинной работы по поиску и осмыслению источников тревоги.

#поговоритьобэтом

«Общество достижений, в котором всё возможно, всё является инициативами и проектами, не даёт доступа к любви как к ране и страсти»

Это цитата из графического романа Лив Стрёмквист «Расцветает самая красная из роз», посвящённого тому, как меняется представление о романтической любви в эпоху позднего капитализма (то есть нашу). В ироничной, живой и страстной манере Стрёмквист пересказывает философские и социологические теории, объясняющие, как культура крайнего индивидуализма, научного взгляда на мир и стремления к рациональному выбору лишает современных людей самой возможности любить, то есть видеть Другого, меняться под его воздействием, страдать от любовных мук, иными словами — «падать в любовь» (буквальный перевод английского выражения fall in love). На самых разных примерах, от Леонардо ди Каприо и героинь «Секса в большом городе» до Сократа и возлюбленной Байрона Каролины Лэм, авторка показывает, как менялся взгляд на любовь: от веры в судьбу, от которой нельзя укрыться, которая является человеку как божественный дар и проклятие одновременно, к представлению о любви как о проекте, успешность которого становится ещё одной галочкой в списке достижений, или же — как о химическом процессе, игре гормонов, лишённой какого-либо высшего смысла.

Очень многое в книге Стрёмквист перекликается с моими ощущениями, и я однозначно рекомендую её к прочтению — читается она легко, при этом пищи для размышлений даёт на многие дни вперёд. Но, пожалуй, мне в рассуждениях авторки не хватило внимания к важной, на мой взгляд, причине смены парадигмы, которую она описывает: распространённости насилия внутри романтических отношений, которая не так давно наконец попала в фокус общественного внимания. Стрёмквист с наслаждением описывает любовные безумства героев и героинь прошлых веков, которые не боялись рисковать, страдать, сталкиваться с отвержением, быть открытыми в своих чувствах; это и вправду звучит соблазнительно, если не задумываться о том, скольких женщин, вступающих в отношения с мужчинами, такое «падение в любовь» как в бездну привело к физическим и психологическим травмам и к смерти. Я обеими руками поддерживаю идею о том, что механистический выбор партнёра как товара в магазине, стремление любой ценой избежать боли и сохранить своё «я» совершенно неизменным, зацикленность на себе и на желании в первую очередь быть любимым, а не дарить любовь — всё это увидит человека от возможности по-настоящему влюбляться и любить; но и альтернатива, предлагаемая Стрёмквист, которую она иллюстрирует строчками из песни Лави Остин «Bad Luck Blues» («Какой смысл жить, если ты не можешь быть с любимым мужчиной? Лучше умереть, отдать душу создателю на небесах»), скажем честно, не кажется мне особенно привлекательной. Я верю, что можно любить, меняясь, но не теряя себя, отдаваясь чувству, но не ценой своего здоровья и жизни. Примерно так, как пишет об этом одна из главных героинь книги, социологиня Ева Иллуз:

«Влюблённость может случиться с кем угодно, и любовь действительно слепа — но для продолжительной любви нужны широко открытые глаза, которые день за днём могут выдерживать интенсивный взгляд другого человека. Быть любимым — это как проходить через что-то вроде медленной проявки фотографии: мы постепенно обнаруживаем перед другим своё истинное лицо, цвет, форму и глубину нашего «я». <…> Любовь видит и знает, быть любимым — значит быть увиденным и познанным».

#рекомендации

Одна из важных задач психотерапии — научиться распознавать, называть, выражать и осмыслять свои чувства. Это помогает обрести над ними власть в тех случаях, когда эмоции зашкаливают, и получить к ним доступ тогда, когда чувства подавляются. Этот процесс неизбежно приводит к тому, что человек становится более честным с собой, лучше видит свои мотивы; утешительные рационализации практически перестают работать, и хотя порой это ощущается дискомфортно (ведь самообман бывает так сладок), в целом, мне кажется, трудно спорить с тем, что осознавать себя — это скорее хорошо, чем плохо.

Но бывают ли исключения? Бывает ли «слишком много терапии»? По моим наблюдениям, как у самих психологов, так и у клиентов, которые проходят длительную психотерапию, со временем вырабатывается привычка к саморефлексии (и, хотя и в меньшей степени, к анализу поведения окружающих людей), и, как и любую хорошую идею, эту тоже можно довести до абсурда. В некоторых случаях наблюдение за своими переживаниями становится похожим на полицейский надзор; мы начинаем скрупулезно анализировать и «допрашивать» каждое своё чувство и состояние, что может лишать нас возможности по-настоящему присутствовать в моменте. Мне кажется важным в таких случаях стараться давать себе передышку, учиться до определённой степени отпускать себя на волю, отдаваться потоку чувств, а не пытаться обязательно разобрать их по косточкам, как только они возникают (конечно, если окружающая обстановка при этом ощущается как достаточно безопасная). Для меня такое разрешение себе просто быть тесно связано с доверием себе; в конечном итоге, не обязательно постоянно следить за собой, если я ни в чём себя не подозреваю.

А ещё бывают случаи, когда умение закрываться от своих чувств оказывается не менее важным, чем умение их проживать. Хороший пример — восприятие новостей; если я позволю себе в полной мере переживать весь комплекс эмоций, вызванный информацией о событиях, к которым я неравнодушна (начиная от итогов выборов и заканчивая глобальным потеплением), я крайне быстро выгорю и утрачу способность делать хоть что-то в никак не располагающих к этому обстоятельствах. Я замечаю, как порой прилагаю вполне сознательные усилия к тому, чтобы не давать случайно увиденным заголовкам задевать меня, будто бы закрываю некую заслонку внутри, чтобы поберечь свои больные места. И да, это противоречит важной для меня идее об открытости миру, но мне кажется, что всему есть своё время и место. В конце концов, я совсем не стремлюсь к тому, чтобы превратиться в идеально функционирующую, полностью осознающую себя и лишённую недостатков машину; напротив, я верю, что терапия помогает людям быть более человечными, а значит — несовершенными, не всегда понимающими себя и других, способными делать глупости и ошибаться в выборах, одним словом — живыми.

«Здравствуйте! У меня ситуация такая: с 10 класса я встречалась с молодым человеком, жили вместе, но полгода назад, спустя больше 6 лет отношений, он меня бросил. Пока мы были вместе, мы много ссорились, я часто истерила, он ревновал, у меня даже появлялись мысли о суициде от чувства никчемности. Злодеем или абьюзером он не был, просто мы оба очень упрямые со взрывными характерами. При этом я также работала на нелюбимой работе. После расставания моя жизнь, кажется, стала лучше: нет истерик, взаимных придирок. Я нашла новую работу, которая мне очень нравится. Занялась своей внешностью и стала лучше выглядеть. Записалась на курсы, снова начала развиваться, учиться новому. Однако меня преследует ощущение, что жизнь без отношений не имеет смысла, стоит гораздо меньше. Я как будто бы не могу вспомнить, как я жила до отношений, чем я жила, почему я не считала себя неполноценной. Я забыла, каково это — жить одной, для чего вообще жить. Я понимаю, что я сейчас всё делаю на злой мотивации доказать кому-то что-то. Но мне кажется, она слабеет, а другой мотивации у меня нет. И от этого мне становится страшновато.»

Привет! Сочувствую вам, проходить через расставание после стольких лет отношений должно быть тяжело, и тот факт, что отношения были сложными, проблемными, может ещё больше затруднять переживание утраты, сопутствующее разрыву. Читая ваш текст, я задавалась вопросом — что на самом деле происходило в ваших отношениях, что именно вызывало у вас настолько сильное ощущение собственной никчемности, что единственным выходом казалась смерть? В связи с чем вы, как вы пишете, истерили? Как вы относились к ревности со стороны партнёра, как она влияла на вас? Вы говорите, что отношения не были абьюзивными, и мне не хватает информации, чтобы обоснованно в этом усомниться — тем не менее, ощущения от вашего текста у меня остались тяжелые, как будто бы фраза «мы оба очень упрямые со взрывными характерами» до конца не объясняет ни ваших чувств внутри отношений, ни вашего состояния сейчас. Иногда для того, чтобы осмыслить отношения со значимыми для нас в прошлом людьми, посмотреть на них свежим взглядом, нужна дистанция — и пространственная, и временная; возможно, полугода для этого недостаточно, но если говорить о будущем, то я бы предложила вам попробовать поискать ответы на те вопросы, которые я сформулировала выше. Чем лучше вы будете понимать, что именно повлияло на вашу самооценку таким разрушительным образом, тем легче будет найти способы её укрепить.

Вы встречались с этим этим молодым человеком с 10 класса, то есть с подросткового возраста; по большому счёту, это значит, что вы провели рядом с ним всю свою взрослую жизнь. Вы росли и развивались вместе, и, пожалуй, неудивительно, что сейчас вы не можете вспомнить, чем вы жили до отношений, ведь тогда вы наверняка были другим человеком. Сейчас вам открылась возможность заново познакомиться с собой, узнать, что для вас значимо и ценно, в чём вы видите смысл, ради чего готовы вставать по утрам. Вы чувствуете, что жизнь без отношений будто бы не имеет смысла, но ведь одни отношения в вашей жизни остаются всегда, отношения с самым важным для вас человеком — самой собой, и сейчас у вас есть шанс наладить и углубить их. Любые отношения начинают ощущаться более значимыми по мере того, как мы вкладываем в них своё внимание и силы, и отношения с собой — не исключение. Процесс выстраивания своей идентичности, отдельной от других людей, может быть непростым, но мне кажется, что со временем это может помочь вам найти новую мотивацию для жизни, основанную уже на ваших собственных потребностях, желаниях, ценностях и мечтах.

#поговоритьобэтом

Я наконец-то ответила на большую часть накопившихся вопросов и готова принимать новые: в личные сообщения (@seasounds) или анонимно по ссылке.

Большинство людей, которых я встречала, включая меня саму, с трудом переносят молчание в терапии. Чаще всего оно вызывает тревогу, ощущение, что возникшую пустоту необходимо чем-то заполнить; это может быть связано с представлением о паузах как о бессмысленной, «неэффективной» трате времени, или с идеей о том, что клиент обязан говорить, а если он замолкает, то перестаёт оправдывать ожидания терапевта, или с рождающимся в молчании чувством одиночества, брошенности. Я не стремлюсь специально создавать паузы в разговорах с клиентами, но когда они возникают естественным образом, могу предложить попробовать задержаться в них и обратить внимание на возникающие чувства, многим из которых в непрерывном потоке речи не остаётся места. Молчание может открыть нам обоим много интересного: например, может обнаружиться, что человеку невыносимо находиться под внимательным взглядом другого, что быть замеченным ощущается как быть пойманным, разоблачённым. В других случаях подспудная тревога, которую клиент в обычной жизни пытается заглушить всеми возможными способами, в тишине получает возможность наконец-то обнаружить себя. Молчание может многое сказать и о терапевтических отношениях, о степени близости и доверия в них, о том, насколько безопасными они ощущаются.

При этом молчание, безусловно, бывает качественно разным, и если в одних случаях долгая пауза или даже целая сессия, проведённая в тишине, может иметь глубокий терапевтический смысл, то в других она может сработать на увеличение дистанции, усиление стыда или разрыв контакта. Для меня процесс взаимодействия с тишиной ощущается как глубоко интуитивный; я не всегда могу рационально объяснить, почему в одних случаях мне важно выдержать паузу, а в других я скорее поинтересуюсь у клиента, как он чувствует себя, когда мы молчим. Одно я за время работы поняла точно: молчание в терапии требует не менее внимательного и уважительного отношения, чем речь. Без пробелов текст становится нечитаемым, паузы в поэзии несут не меньше смысла, чем слова, молчать может только тот, кто умеет говорить. И если давать тишине возникать, хотя бы иногда, преодолевая тревогу и неловкость, можно обнаружить, что некоторые вещи можно по-настоящему понять или прочувствовать лишь в молчании, в поле напряжения между мной и другим, в пустом пространстве, лишённом защитных конструкций из слов.

«Здравствуйте. Мне 22 года. Я уже закончила университет и работаю, но в то же время у меня нет понимания того, что именно в жизни мне интересно и чем бы я хотела заниматься. Интересы очень разные и довольно поверхностные, ведь даже чтобы освоить одну область, надо очень много стараний. Как будто не могу остановиться на одном или признать, что у меня есть ограничения. При этом часто завидую успешным людям. Когда слышу, что кто-то хорош в конкретном деле, думаю, как бы начать этим заниматься тоже. Я понимаю, что даже если буду стараться заниматься одним делом, а не разбрасываться в разные стороны, все равно вряд ли стану в нем очень хороша. Это мало кому удается. Как признать, что я посредственный человек?»

Привет! Я бы предложила переформулировать ваш вопрос так: «как признать, что я человек». Человек, которому может быть трудно выбирать, поскольку выбор одной альтернативы неизбежно отменяет другие, а не-делание выбора позволяет оставаться в приятной иллюзии того, что перед вами открыты все дороги и мир полон безграничных возможностей. Вы пишете, что вам трудно принять собственные ограничения, и это тоже очень понятная человеческая история: наша жизнь действительно маленькая и хрупкая, мы вряд ли можем успеть глубоко погрузиться во всё, что нас увлекает, и чем больше у нас появляется обязательств (что неизбежно сопутствует взрослению), тем чаще нам приходится оставлять за бортом жизни интересы и занятия, которые перестают в неё вмещаться. Признавать и проживать эту вечную нехватку и недостаточность, невозможность всё объять и всё успеть, неизбежную ограниченность существования в принципе, может быть очень горько — но это та экзистенциальная задача, которую каждому из нас предстоит решать на протяжении жизни.

При этом я бы предложила более пристально рассмотреть те идеи, из которых вы, как мне кажется, исходите в своих размышлениях. Скажем, идею о том, что иметь много поверхностных интересов — это плохо, и нужно обязательно стать мастером своего дела в чём-то одном. Это говорит ваше внутреннее чувство, потребность реализовать свои смыслы и ценности через постепенное погружение в какую-либо сферу деятельности, или же это скорее социальные установки (в духе того, что родители любят говорить детям — «вечно ты всё пробуешь и бросаешь, не можешь толком ничего довести до конца»)? Важен ли вам успех как результат хорошей работы или же успех сам по себе? На основании чего вы определяете себя как «посредственного человека»? У меня сложилось ощущение, что высокие требования к себе в вашем случае действуют демотивирующе, лишая вас веры в свои силы и желания что-либо пробовать — зачем пытаться, если вы всё равно не станете лучшей. Мне в этом смысле нравится идея психоаналитика Дональда Винникота о «достаточно хорошей матери», которая легко переносится и на другие сферы жизни: вы не обязаны покорять вершины, в одиночку останавливать мировые войны и получать все Нобелевские премии разом (хотя это, несомненно, было бы приятно), но у вас точно есть возможность стать достаточно хорошей специалисткой в любом деле, к которому у вас есть склонность (и условия для того, чтобы ему обучиться). Мне кажется, что для того, чтобы получать удовлетворение и отдачу от работы, совершенно не обязательно быть в ней общепризнанно самой лучшей — возможно, даже наоборот, ведь положение «достаточно хорошей» (мне это определение всё-таки нравится куда больше, чем «посредственной») лишено неподъёмного груза ответственности, ложащегося на чемпионов. Для меня это тоже — про принятие своих ограничений, которое может помочь увидеть те возможности, которые у вас на самом деле есть, вместо того, чтобы позволять фантазиям о головокружительном (и одновременно недостижимом) успехе останавливать вас от действий в реальном мире.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения: @seasounds или анонимно по ссылке.

Впервые с начала пандемии побывала на Existential Talks — это «философские встречи для всех», как их называют организаторы, с заранее заявленной темой. В этот раз мы обсуждали боль. Не сразу удалось определить предмет дискуссии, поэтому разговор шёл несколько вразнобой, буквально по выражению «у кого что болит», но отдельные мысли и отклики остались со мной и после встречи.

В частности, мы говорили о боли, с которой сталкиваются дети в процессе взросления, и о том, что в определённой степени боль необходима для развития: набивая шишки и синяки и царапая коленки, ребёнок знакомится с окружающим миром, постигает причинно-следственные связи, учится распознавать опасности. Эмоциональная боль также кажется непременной спутницей взросления: мы можем испытывать боль, когда нам говорят «нет», когда наши интересы не совпадают с чужими, когда что-то идёт не по плану; если говорить в целом, столкновение с окружающим миром, который далеко не всегда соглашается прогнуться под нас, вряд ли может быть безболезненным. Такую боль можно, пожалуй, назвать естественной — через неё мы учимся сосуществовать с другими людьми на одной планете и принимать данности бытия такими, какие они есть.

Но есть и особый вид боли, порождаемый насилием. Это боль человека, превращённого в объект, в вещь. Насилие любого рода — это в первую очередь злоупотребление властью, использование другого против его воли для удовлетворения собственных потребностей. Насилие над ребёнком со стороны значимых взрослых разрушает доверие людям и миру; если оно чему-то и учит, так это тому, что «со мной так можно» — именно к такому выводу часто приходит ребёнок, неспособный постигнуть страшную правду о том, что его любимые люди могут желать ему зла. Чувства вины, стыда и собственной «поломанности» — такое наследство забирает в свою взрослую жизнь ребёнок, подвергающийся насилию. Эта боль не способствует развитию, она скорее вынуждает как-то адаптироваться к ней, условно говоря, «расти вокруг неё», развивая защитные механизмы, которые зачастую сами по себе оказываются разрушительными (в попытках справиться с болью человек может прибегать к селфхарму, рискованному сексуальному поведению, в крайних случаях — к суициду). Это, безусловно, не значит, что с такой болью нельзя справиться: поддерживающее окружение, безопасная обстановка, психотерапия, поиск и реализация своих ценностей и смыслов — всё это помогает перепрожить и смягчить боль, хоть она и вряд ли сможет уйти насовсем. Но я не могу смотреть на боль, порождаемую насилием, как на естественную, даже несмотря на то, что насилие в той или иной степени пронизывает всю нашу жизнь. Наверное, разница здесь в том, что боль от столкновения с миром помогает обнаружить свои и чужие границы, а боль от насилия их разрушает, вынуждая человека собирать себя по крупицам, постепенно возвращая утраченное чувство собственной ценности и цельности.

«Здравствуйте. Несколько лет работала с психологом из-за тревоги, истерик, боязни общения, пристрастия к алкоголю, булимии и других проблем. Достигли хороших результатов. Полгода назад вскрылась детская травма. Раньше я не испытывала вообще никаких эмоций по поводу тех событий и думала, что они никак на меня не повлияли. Как будто это было не со мной, вообще ни с кем будто бы. А в этом году внезапно меня захлестнули страшные эмоции. Я постоянно плакала, даже в автобусе или на работе. Испытывала обиду, ненависть ко всему миру. Много пила, засыпала прямо в коридоре квартиры. Продолжалось это где-то два месяца. Психолог говорит, что раньше психика меня защищала, рационализируя травму, а теперь есть ресурсы её пережить. Я живу дальше и понимаю, что очень изменилась. Была целеустремлённость, честолюбие, а теперь живу так, как нравится. Стараюсь лишний раз не напрягаться. Растворяюсь в общении, не слежу за собой, не стараюсь казаться умной и весёлой, как раньше, не пытаюсь нравиться тем, кто мне не интересен. Не стремлюсь к огромной зарплате, живу с достаточной, но на комфортной работе. Решила не учиться в аспирантуре, хотя всегда к этому шла. Мне стало все равно на чувства родных, хотя раньше я стараюсь о них позаботиться, порадовать, приехать, чего-то достигать, чтобы они были довольны. Просто живу, хожу, читаю, играю в компьютер, сплю. Пить почти перестала, переедать расхотелось. Стало пофиг даже на вес и фигуру: удобно — и пойдёт. Я как будто другой человек. Мне это странно. Неужели я 28 лет прожила не собой, пока из меня не вытекла вся та хтонь? Как жить с тем, что это травма моя прожила все эти годы, а не я? Как жить с тем, что вот этот совершенно обычный, скучный человек без желаний и стремлений — я?»

Привет! Ваш рассказ вызвал у меня смешанные, сложные чувства. Вы пишете о том, что стали жить так, как нравится — но по тексту не кажется, что вы получаете от этого удовольствие. Возникает ощущение, будто бы вы сняли с себя тяжёлый груз, а что обнаружилось под ним — пока не очень понятно, видны лишь смутные очертания. У меня сложилось впечатление, что вы продолжаете проживать свой травматический опыт, просто сейчас на смену шоку, боли и ужасу пришла апатия и ангедония. Зачастую это важный этап, который нельзя проскочить, но вряд ли его можно назвать финальным. Переосмысление своего прошлого опыта, обнаружение сильных болезненных чувств там, где раньше была глубокая заморозка, может стать настоящим потрясением, ведущим к изменению картины мира и переоценке существующей системы ценностей; возможно, сейчас вы находитесь на том отрезке пути, где ценности, которых вы придерживались раньше, перестали быть для вас значимы и актуальны, а новые пока не сформировались. Мне кажется очень важным в такой ситуации продолжать психотерапию, которая может помочь обнаружить в этой новой реальности себя и заполнить свежими смыслами те пустоты, которые образовались на месте отжитого.

Что касается ваших вопросов, то я бы предложила поразмышлять вот о чем: с одной стороны, да, наш опыт сильно влияет на нас, и некоторые реакции, чувства, убеждения, появившиеся в результате травмы, могут играть значительную роль в нашей последующей жизни. Какие-то из них подвергнутся пересмотру, какие-то, возможно, станут частью личности, но в любом случае меняться в результате сильного внешнего воздействия — вполне естественно для человека как для открытой системы, находящейся в непрерывном взаимообмене с миром. С другой стороны, весь ваш опыт, каким бы он ни был, произошёл именно с вами, ваша личность как-то воспринимала происходящее, реагировала на него тем или иным образом, позже — перепроживала поднявшиеся чувства заново, и так далее. Ваша глубинная суть, то, что мы имеем в виду, когда говорим «я», была — и остаётся — с вами на протяжении всего вашего пути. Именно на неё вы опираетесь сейчас, переживая столь значительные изменения в своём состоянии и взгляде на мир. И в этом смысле человек всегда несоизмеримо больше, чем его травма, даже если изнутри это ощущается иначе.

#поговоритьобэтом

Не раз встречала в психологическом сообществе дискуссии на тему «надо ли говорить, что ты ЛГБТ-френдли?» с аргументами в духе «если я психолог, то я по умолчанию френдли ко всем, зачем отдельно выделять какую-то группу, это только способствует разобщению». Для меня открытое обозначение моего желания и готовности работать с негетеросексуальными, трансгендерными, полиаморными людьми является принципиальным моментом, и вот почему.

Позиция в духе «мне не важна сексуальная и гендерная идентичность клиента, потому что все люди равны, я отношусь к каждому как к уникальной личности и не разделяю людей на категории» — это привилегия, доступная тем, кто сам не принадлежит к той или иной уязвимой группе. Специалисты, заявляющие, что они не делают различий между гетеросексуальными/цисгендерными клиентами и представителями ЛГБТК+ сообщества, вроде бы демонстрируют таким образом отсутствие предубеждений — но на самом деле закрывают глаза на те специфические трудности, с которыми сталкиваются ЛГБТ-персоны. Невозможно не замечать различий, когда твоя собственная жизнь становится небезопасной из-за того, что ты не вписываешься в представление большинства о «норме». Значительная часть негетеросексуальных и трансгендерных людей, особенно в России, испытывает постоянный стресс меньшинств, который складывается из множества факторов, от бытовой агрессии до институционализированной дискриминации (с недавних пор — аж на уровне Конституции). И пока я говорю, что незачем разделять людей на группы, потому что все должны жить дружно и любить друг друга — я игнорирую этот опыт, вычеркиваю его из своей картины мира.

Замечать различия — не значит относиться к кому-то хуже или лучше на основании любого аспекта его идентичности. Это значит — учитывать специфические сложности, с которыми сталкивается человек в связи с его идентичностью. Это значит — быть в теме, изучать особенности взаимодействия с такими клиентами (например, в проекте «Тебе поверят», где я работаю, все специалистки прошли обучающий курс по работе с ЛГБТК+ персонами), знать корректные термины и стоящий за ними смысл, не искать внутренние конфликты и психологические проблемы там, где в основе трудностей клиента лежит несправедливое социальное устройство и порождаемый им травмирующий опыт дискриминации и стигматизации. В воображаемом счастливом будущем, где гомофобия и трансфобия превратились в страшилки из дремучего прошлого, необходимость в таких приписках, может быть, и отпадёт, но делать вид, что это будущее уже наступило, кажется мне, мягко говоря, лукавством.

«Добрый день! Ситуация такая: у меня проблемы с “фоновым” режимом психики и внутренним диалогом. Если я не увлечена чем-то, будь то идея, занятие или эмоция, я часто начинаю чувствовать дискомфорт. Например, мне очень сложно ходить на прогулки. Из-за невозможности уйти в фоновый режим я словно проваливаюсь в пустоту, в которой очень некомфортно и неясно, за что вообще можно зацепить внимание. Начинаю чувствовать каждый свой шаг и каждое сказанное себе слово... Это словно чрезмерное некомфортное сосредоточение на текущем моменте. Можете подсказать, с чем это в теории может быть связано и что с этим можно попробовать сделать? Спасибо!»

Привет! Если я правильно понимаю, вам трудно находиться в состоянии, когда ваше внимание ни на чём активно не сосредоточено, есть потребность постоянно на что-то отвлекаться и чем-то себя занимать. Можно предположить, что таким образом вы защищаетесь от тревожных или болезненных переживаний, не даёте им возможности проявиться. Для того, чтобы проверить эту гипотезу и лучше понять описываемое вами состояние пустоты и дискомфорта, можно начать с постепенного знакомства с ним: ограничить время (например, поставить таймер на пять минут), дать себе побыть в тишине и одиночестве и понаблюдать за тем, что именно происходит внутри вас. Какие эмоции вы испытываете, сталкиваясь с пустотой? Как она ощущается в теле? Какие мысли приходят в голову, какие образы рождаются? Вспоминается ли вам что-то, или, напротив, вы цепляетесь вниманием за то, что окружает вас в данный момент? Если второе, то может ли это быть попыткой отвлечься от того, что происходит у вас внутри?

Если вам очень трудно выдерживать это состояние, можно помочь себе, записывая всё, что приходит на ум. Тут важно заботиться о себе и сверяться со своими ощущениями — если вы почувствуете, что даже на небольшом отрезке времени дискомфорт становится непереносимым, то лучше будет попробовать разобрать происходящее вместе с психотерапевтом. В целом ощущение внутренней пустоты нередко встречается у людей, переживших травмирующие события (особенно в раннем возрасте); если это перекликается с вашим опытом, то такое наблюдение за своим состоянием может стать отправной точкой для работы с травмой. Главное — беречь себя и помнить о том, что вы всегда можете обратиться за помощью, если почувствуете, что она вам необходима.

#поговоритьобэтом

Одна из самых загадочных вещей в психотерапии для меня — это запрос и цель работы. С одной стороны, формулированию запроса и превращению жалоб в желания, а желаний — в реалистичные цели, посвящена значительная часть любой учёбы; с другой — многие клиенты потому и приходят в терапию, что ощущают себя запутавшимися и растерянными, не знают, чего хотят, смутно представляют себе будущее. Прояснение того, как и ради чего человек хочет жить, в таком случае оказывается скорее не началом, а результатом терапевтического процесса. Зачастую на ранних этапах работы клиент понимает, от чего он хочет избавиться (от тревожности, подавленности, неуверенности в себе, зависимости — спектр широк), но с трудом может сформулировать, к чему же он хочет прийти; нередко он ощущает смутную неудовлетворенность жизнью, но не представляет, с чем она может быть связана — и это совершенно нормально, терапия как раз для того и нужна, чтобы помочь человеку более ясно увидеть самого себя и свою жизнь. Но как в таком случае обозначать цели терапии?

Со временем я пришла к тому, что в ходе работы мне скорее важно не услышать запрос (тем более, что в подавляющем большинстве случаев он со временем меняется), но понять, в чем заключается страдание клиента, и следующим шагом — разделить с ним это видение. Нередко бывает так, что с ответом на этот вопрос приходит и понимание мотивации (часто неосознанной) клиента к терапии. Например, человек может прийти ко мне с идеей «я сломан, меня нужно починить и исправить, чтобы я стал нормальным», и в этом случае работа над любым запросом без прояснения лежащей за ним мотивации будет лишь подкреплять идею «со мной что-то не так». Или же клиент может искать во мне спасения от жизни и от сопутствующей ей боли, и если я этого не вижу, то, скорее всего, буду действительно бояться на него дышать, подпитывая таким образом ощущение, что любая боль невыносима и её нужно всеми силами избегать. Через разделённое представление о том, что же составляет суть трудностей клиента, мы можем постепенно нащупать вектор движения: будь то путь к более принимающему самоотношению, или к более глубокому знакомству с разными сторонами своей личности, к тому, чтобы научиться выдерживать близость или ценить одиночество, найти силы на желаемые изменения или осознанно выбрать жизнь такой, какая она есть сейчас. Это долгая, трудная и не всегда понятная работа — в этом смысле неудивительно, что терапия, особенно поначалу, не столько даёт ответы, сколько порождает новые вопросы. При этом сам по себе процесс постепенного погружения в мир клиента, подсвечивания темных закоулков, рассматривания хранящихся в нем сокровищ кажется мне значимым и осмысленным, и если на этом этапе мне удаётся заразить клиента любопытством к такого рода исследованию — считай, половина работы уже сделана.

Римас Кочюнас на одной из лекций как-то сказал, что для экзистенциального терапевта важно сначала прояснить запрос, а потом забыть про него и дать терапевтическому процессу течь так, как ему захочется. Понимать, куда мы движемся, но не фокусироваться на результате для того, чтобы получить максимум возможного от процесса — наверное, так я могла бы сформулировать этот парадокс, один из многих в терапии, и уж точно — один из самых непростых лично для меня.

«Здравствуйте, Евгения. Спасибо за ваше внимание и время) Мне 19, и лет с 10, когда мои родители развелись, я получала не так много внимания и уделяемого времени от своего папы, как мне бы хотелось. Сейчас я понимаю, что по-прежнему часто испытываю сильную потребность в мужском внимании в свой адрес (не только в романтическом плане). Так как в моем окружении практически нет парней, такое происходит нечасто. Это причиняет мне боль и вызывает жалость к себе. У меня никогда не было близких отношений с противоположным полом. Но когда я об этом задумываюсь, то понимаю, что здоровые отношения не могут строиться на необходимости восполнить внутренние дыры — это скорее приводит к созависимости. Поэтому у меня не складывается пазл: как в этом положении возможно построить отношения, в которых я не буду зависеть от внимания партнера? Или все эти размышления о том, чего я недополучила в детстве — только очередной повод себя пожалеть?»

Привет! Мне кажется, интересно было бы поразмышлять о том, что вам даёт мужское внимание, что вы ищете в нём. Заботу и опеку? Ощущение собственной полноценности? Подтверждение своего права на существование? И чем так ценно внимание именно со стороны мужчин, чем оно, по вашим ощущениям, отличается от женского? Мне кажется, что нередко такая зависимость от взгляда и оценки других людей рождается из негативного самоотношения — например, из идеи о том, что самой по себе вас не может быть достаточно, что обязательно должен быть кто-то, кто вас дополнит; трудности с тем, чтобы относиться к себе принимающе и заботливо, могут рождать острое желание найти принятие и заботу в другом. Судя по тому, что вы даже в таком небольшом тексте успели себя обвинить в поиске поводов для жалости к себе, ваш взгляд на саму себя бывает не слишком дружелюбным. Я искренне верю в то, что чем больше сил мы вкладываем во что-то, тем более значимым это становится для нас, и в области отношений с собой это тоже работает: уделяя время и внимание тому, чтобы узнавать себя, давать место своим чувствам, искать конструктивные способы удовлетворения своих потребностей, вы помогаете себе обрести глубинное чувство собственной ценности, которое не будет нуждаться в постоянной подпитке со стороны.

И одновременно с этим мне важно сказать о том, что любые близкие отношения рождаются из потребности в другом человеке и создают эту потребность. Нуждаться в тех, кого мы любим — нормально, люди в первую очередь — социальные существа, мы стремимся к осмысленному контакту с другими, и мне кажется, что иногда хорошая в целом идея о том, что важно уметь быть самой себе поддержкой и опорой, доводится до предела, будто бы искать и хотеть любви и близости с другим человеком — это само по себе проявление слабости, а не совершенно естественная человеческая потребность. Я думаю, тут важно не столько пытаться стать абсолютно не зависящей от внимания близких людей — честно говоря, сомневаюсь, что это вообще возможно — сколько стремиться к тому, чтобы строить отношения с реальным человеком, а не с функцией или ролью, которую он будет выполнять в вашей жизни. Если вы видите другого как другого, во всей его полноте и сложности, а не только те его части, которые хорошо ложатся на ваши, как вы сформулировали, «внутренние дыры», то шансы построить взаимоудовлетворяющие отношения, в которых будет место как автономии и росту, так и близости и связанности, сильно вырастают. Опять же, помочь этому может внимание к себе и привычка к саморефлексии: чем лучше вы знаете и понимаете саму себя, тем шире и объёмнее в конечном итоге будет ваше восприятие других людей.

#поговоритьобэтом

Соцсети напомнили, что у меня сегодня профессиональный праздник — день психолога. Кажется, это хороший повод в очередной раз поразмышлять о том, что для меня значит моя работа.

Она очень требовательная, и в некоторые дни это ощущается особенно остро. Необходимый высокий уровень концентрации внимания и эмоциональной вовлечённости быстро приводит к усталости, и я до сих пор нахожусь в поиске баланса между работой и остальной жизнью — так, чтобы меня хватало и на клиентов, и на близких, и на саму себя. Я всегда фоново ощущаю, какую большую ответственность несу, встречаясь с тем, что доверяют мне клиенты. В моей работе цена ошибки может быть высока, и вместе с тем ошибки неизбежны. Каждый новый час приносит новые вызовы, и какими бы навыками и опытом я ни обрастала, я никогда не смогу быть стопроцентно готова ко всему, что может произойти на сессии; это держит в тонусе и порождает чувства любопытства и предвкушения, но одновременно с этим вызывает тревогу, с которой приходится учиться жить.

Моя работа учит меня быть более искренней, доброй, внимательной и устойчивой. Она открыла мне мир других людей во всем его разнообразии, многогранности и непостижимости; расхожая фраза о том, что внутри каждого человека находится целая вселенная, для меня — не просто слова, а реальное отражение моего опыта. Моя работа даёт мне ощущение смысла и направленности, чувство, что я нахожусь на своём месте. При этом я не перестаю сомневаться в себе, периодически ощущать себя самозванкой, искренне удивляться тому, что находятся люди, готовые поверять мне свои самые глубинные переживания (и даже платить деньги за то, что я делаю!). Я не перестаю учиться и осознавать масштабы своего незнания. Мне часто бывает трудно, но я знаю, что оно того стоит. И несмотря на то, что у меня есть множество вариантов того, кем я могла бы стать в параллельной реальности (от морского биолога до лингвистки), я точно знаю, что даже если бы я могла отмотать время назад — я бы выбрала именно то, чем я занимаюсь сейчас.

Поздравляю с праздником всех причастных — и себя, конечно же, тоже.

«Здравствуйте! Недавно я приняла решение об окончании отношений со школьной подругой. Я уже давно была ими недовольна, их проблемой были не какие-то ситуации, в которых меня подводила подруга, а скорее стиль её общения (пассивная агрессия, критика, токсичные комментарии). Я продолжала отношения с ней, потому что, как я думаю, отчасти получала вторичную выгоду: я чувствовала себя нравственно выше, считала, что она мне попросту завидует, поэтому и ведёт себя по отношению ко мне плохо. Я подпитывала свой образ “хорошей подруги”, которая прощает, принимает, поддерживает сквозь годы и расстояния. Но последние годы раскрыли мне глаза на мой мазохизм, и общаться с ней стало невыносимо до тошноты. В результате я стала игнорировать её сообщения в соцсетях, чем вызываю её недоумение и бесконечные попытки выйти со мной на связь. Всё, что она мне пишет, неимоверно раздражает, но при этом мне её жаль. Мысль о том, что я причиняю ей боль, мне невыносима. Есть ещё и грусть от конца наших отношений. Посоветуйте, как прожить эти непростые эмоции (прежде всего мысли о том, что в данной ситуации мое поведение — причина дискомфорта другого человека).»

Привет! Читая ваш текст, я задумалась о том, как распределяется ответственность в отношениях. Вы, безусловно, имеете право прервать общение, которое причиняет вам боль и дискомфорт, и вы не отвечаете за чувства, которые ваше решение может вызвать у другого человека; расставание — это естественная часть отношений, никто не обязан дружить из жалости. С другой стороны, то, как именно вы завершаете отношения — это уже сфера вашей ответственности, и в данном случае, как мне кажется, вы выбрали способ, который может причинить вашей подруге дополнительную боль. Я в юности не раз оказывалась на другом конце подобной истории — люди, которых я считала близкими, исчезали из моей жизни без объяснений — и мне было очень тяжело это пережить, не столько из-за окончания отношений как таковых, сколько из-за мучительной неизвестности и непонимания, что именно произошло. При этом я признаю, что вполне могла быть для кого-то такой же токсичной подругой, как вы описываете, и мне понятно, почему вам может не хотеться выяснять отношения с человеком, склонным к пассивной агрессии; но мне кажется, что просто обозначить как факт своё нежелание сохранять дружбу — это то, что вы реально можете сделать для того, чтобы эта ситуация стала немного менее болезненной для вас обеих. Вполне возможно, что вам самой такой финальный выход на контакт и обозначение своей позиции сможет принести облегчение — вам больше не придётся сталкиваться с постоянными попытками подруги выйти на связь, вы сможете ощутить, что сделали всё, что могли, чтобы минимизировать причинённый вами эмоциональный ущерб и отнестись к подруге как к равному вам человеку.

Тут мне хочется отметить ещё один момент, который я увидела в вашем тексте: есть ощущение, что вы по-прежнему относитесь к подруге свысока, в вашей жалости к ней проглядывает оттенок презрения. Мне кажется, эта ситуация может стать хорошим поводом для саморефлексии: можно подумать, что побуждало вас в течение стольких лет оставаться рядом с человеком, к которому вы, судя по всему, не испытываете уважения? Какие свои потребности вы стремились удовлетворить через роль «хорошей подруги», выгодно смотревшейся на фоне «плохой»? Какой вклад каждая из вас вносила в то, как выглядели ваши отношения? Кажется, что поиск ответов на эти вопросы мог бы помочь вам не только разобраться в текущей ситуации, но и лучше понять, каким партнёром по отношениям вы хотите быть в будущем.

#поговоритьобэтом

Слушала лекцию о том, что такое свобода, одной из самых известных современных экзистенциальных терапевток — Эмми ван Дорцен. Как говорится, много думала. Эмми, в частности, уделила много внимания тому, как кризисы и потери могут открывать перед человеком новые возможности, делая его более свободным. В её представлении, страдания дают человеку шанс возвыситься над ними и через это осознать свои ценности, понять, кто он есть, приобрести мудрость и перспективу, которых раньше он был лишён. С этим можно согласиться, но в какой-то момент мне показалось, что, исходя из этой логики, мы все должны чуть ли не приветствовать смерть близких и другие трагические события, словно внутри спокойной жизни без потрясений невозможно искать ответы на экзистенциальные вопросы и реализовывать свою свободу.

Я с удивлением поймала себя на чувствах стыда и вины за то, что я не ищу возможностей перевернуть свою жизнь ради того, чтобы обрести себя, и испытываю страх перед радикальными переменами. Кажется, что слова лекторки всколыхнули мой давний внутренний конфликт между стремлением к спонтанности, приключениям и риску и сильной потребностью в стабильности, структуре и рутине. В детстве я была зависима от ненадёжного взрослого, и подобно многим другим детям, выросшим в семьях алкоголиков, я живу с повышенным уровнем тревоги и нуждаюсь в том, чтобы строить планы, окружать себя хорошо знакомыми людьми и вещами, опираться на понятный распорядок дня. И в целом я, пожалуй, научилась принимать эту часть себя, при этом стараясь оставлять в своей жизни место новому и непредсказуемому (в том числе поэтому я выбрала один из наименее структурированных и разложенных по полочкам психотерапевтических подходов).

Но слова Эмми откликнулись во мне страхом — а смогу ли я стать настоящей экзистенциальной терапевткой, если я так сильно ценю свою безопасность? Не могу сказать, что в моей жизни не было драм и страданий, но я точно не ищу их, и, наверное, не решаюсь на что-то из страха потерять ту размеренную и по большей части счастливую жизнь, которую я смогла выстроить для себя в последние годы (например, этот страх точно играет роль в моем нежелании эмигрировать, хотя у этого решения есть и другие, более конструктивные аргументы). Помню, у Ялома в мемуарах был эпизод, где на него разозлилась клиентка, сказав что-то вроде «вы сидите весь такой довольный жизнью, в прекрасном саду вашего прекрасного дома, в дорогой рубашке, и утверждаете, что понимаете мою боль?». Ялом действительно, судя по всему, прожил достаточно благополучную и радостную жизнь, вплоть до последних лет лишённую серьёзных потрясений. Можно ли это вменить ему в вину? Делает ли это его (или меня) оторванным от мира, не познавшим свободу через утрату и кризис? Должна ли я стремиться к трудностям и идти на жертвы, чтобы пробудиться к жизни, как Кьеркегор, оставивший любимую невесту перед свадьбой? Логика подсказывает, что нет, но честным ответом было бы — я не знаю. «Жизнь в страхе — это противоположность свободе», сказала Эмми, и правда в том, что я действительно живу в страхе за себя и за своих близких, остро ощущаю хрупкость человеческого существования и одновременно не могу смириться с ней. Возможно, это действительно делает меня несвободной, но кажется, что других способов жить у меня нет, по крайней мере, пока.