Российские работники искусства и культуры опубликовали открытое антивоенное письмо.

«Мы, художники, кураторы, архитекторы, критики, искусствоведы, арт-менеджеры — представители искусства и культуры Российской Федерации — инициировали и подписываем это открытое письмо, которое считаем недостаточным, но необходимым действием на пути к миру между Россией и Украиной.

Мы выражаем свою абсолютную солидарность с жителями Украины и говорим решительное «НЕТ ВОЙНЕ!». Мы требуем немедленной остановки всех военных действий, вывода войск с территории Украины и проведения мирных переговоров».

Прочитать полный текст письма и поставить свою подпись можно по ссылке:

https://spectate.ru/art-workers-public-letter/

«… Арендт убеждается в том, что то великое зло, с которым отождествляют нацизм, воплощается не в фигуре Гитлера. Сама реальность зла воплощается в фигурах и личностях посредственностей. Таких, как Эйхман, убежденных в том, что добросовестно выполняют свой долг, исполняя приказ и являясь функцией государственной машины. Арендт раскручивает тему того, что питает собой самые страшные формы зла. Как возможно, что человек допускает возможность тоталитаризма, возможность геноцида? Возможность эта создана огромным количеством людей. Гитлер пришел к власти не силой. Его поддержала вся Германия, даже наш любимый Хайдеггер. (Но тот скоро понял, что ошибся.) Его поддержали люди, отказавшиеся от мышления, говорит Арендт. И человек этим доволен. Мы видели это в теории Ортеги-и-Гассета о массах. Арендт это просто радикализировала, создавая свою онтологию зла. Это касается любого зла. ХХ век показал, как это прежде всего касается зла политического. Когда все – Эйхманы. Каждый человек в систему какую-то встроен. Что будет, если отказаться думать? Мышление принадлежит области vita contemplativa – но это должно всегда в чем-то воплощаться: мысль должна родить поступок, даже если это только написанное слово. Но прежде надо думать. Отказ от мышления превращает человека в посредственность. Получается, что зло не сосредоточено в чьей-то сильной руке – люди дают ему паразитировать на себе и не противостоят ему силой своего мышления, в котором – исток морали, ответственности, чувства».

Мне кажется, две вещи, о которых стоит помнить сейчас, когда есть ощущение, что мы никак не можем повлиять на ситуацию, – это Vita activa Ханны Арендт и её же концепция банальности зла. Сделать любую мелочь, даже подписаться под открытым письмом (выше ⬆️) или петицией – уже лучше, чем молчаливое наблюдение.

Вот еще несколько мыслей из лекции Олега Комкова о философии Арендт:

«Арендт противопоставляет два образа жизни: vita contemplativa и vita activa. Созерцательная и деятельная <…>.

Созерцательная жизнь – «жизнь ума» – человек думает, погружаясь в себя. Только этого недостаточно. Как в противопоставлении приватного и публичного, важно, чтобы vita activa и vita contemplativa уравновешивали друг друга. Для этого нужно осознать сущность политического как сущность человеческой жизни и культуры вообще.

«Никомахова этика» Аристотеля. Он писал о трех образах жизни: созерцательная (жизнь философа, например), жизнь ради наслаждений (чувственная) и – жизнь политическая. Последняя – как бы противоположность созерцательности – действие. Vita activa соотносится с политической жизнью по Аристотелю. Жизнь человека, который иногда хотя бы участвует в создании всеобщего блага.

Когда Арендт эту идею деятельной жизни раскручивает, у нее намечены три измерения человека. Мы их рассматриваем именно в контексте деятельной жизни. Это труд (не в марксовом смысле), изготовление (творчество) и действие. Некая иерархия.

Труд = работа. Animal laborans – существо, вовлеченное в процесс преобразования действительности. Никакое другое животное не работает.

Изготовление. Homo faber – человек производящий. Творческий. Труд которого не просто является взаимодействием с вещами, но привносит в мир что-то новое.

Действие. Homo politicus – это тот образ человека, которому соответствует деяние, поступок. При этом очень важно, что слово и деяние – одно и то же. В публичном пространстве они имеют и должны иметь одинаковый вес. Слово – уже деяние. А деяние – слово, потому что о нем разносится слух, оно воздействует на людей».

Ребят, пока в этой кошмарной ситуации не восстановится хоть какое-то равновесие, не вижу смысла публиковать исследования, отвлеченную аналитику и философские концепциии. Все слова кажутся лишними и неуместными. Но знаю одно – в темные времена нельзя забывать, что значит быть человеком. Помните, как у Оруэлла? "Если ты чувствуешь, что оставаться человеком стоит, ты все равно их победил". Поэтому изредка будут какие-то отрывки, фрагменты, напоминающие нам об этом. В конце концов, "Моноклер" создавался именно как медиа о человеке. Может быть, на этом закончится – как и наш старый мир, который летит в тар-тарары, не выдержав густую тьму безумия очередного поехавшего тирана.

Но только ли в нем дело? К моему ужасу, сегодня кажется как никогда актуальной книга Светланы Алексиевич «Цинковые мальчики» – один из самых жутких и пронзительных документов об афганской войне. Вот фрагменты из предисловия и послесловия к ней.

«…Было бы слишком просто, если бы во всем были виновны только политики. Море крови позади, бессчётно перекопана земля для братских могил. А палачей нет. Никто не признает в себе палача. Все жертвы… Одни говорят, что любят Родину, все делали во имя Родины (пусть она и отвечает – не потому ли столько слов о любви к ней?). Другие говорят, что лили кровь во имя идеи. И не знаешь, чего здесь больше: страха перед покаянием или неспособности к свободе? Принадлежать, отдаться власти, государству, раствориться, исчезнуть в нем – форма существования религиозного и военного общества. Мы были и тем и другим (если под верой, под религией понимать марксизм, как светскую форму религии). А то, насколько мы – военные люди, насколько наши представления о жизни и смерти военные, и не догадываемся.

Когда-то я была убеждена, что в правде надо идти до конца. И когда мне надо было написать, как после взрыва итальянской мины, красивой, как игрушка, от человека остаётся полведра мяса, я колебалась – надо или не надо это писать? И все-таки решила: надо! Идти надо до конца. Потому что чем проще и обычнее убивали люди, тем значительнее человеческая жизнь должна быть в искусстве, – говорила я себе. Сегодня, сейчас, – я колеблюсь. Я не знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли мы у роковой черты? Дальше – саморазрушение.

Я снова возвращаюсь к суду над своей книгой, но только потому, что это был слепок с наших душ. Когда десятки людей на улице возле здания суда сталкивались в непримиримой словесной схватке, это тоже была война. И она идёт до сих пор. Нам не нужна свобода. Мы не знаем, что это такое. Что с ней делать? В нашей истории нет ни одного поколения без военного опыта, без опыта убийства, а с опытом просто жизни. Мы или воевали, или вспоминали о войне, или готовились к ней. Мы никогда не жили иначе. Ко всему ещё мы – артельные, соборные люди. Не умеем жить отдельно… И отвечать каждый за себя, за свои грехи. Никогда так не жили…

Так о каком покаянии и очищении мы можем говорить? Хором поют на праздниках или в военном строю. А каяться надо в одиночку…
<…>
Но под силу ли искусству весь ужас нашей жизни? Вслед за «афганским» с войны возвращается «чеченское» поколение. Человек с ружьём кажется вечным. Или наоборот: вечный человек с ружьём…

…Лежит на улице Грозного человек, убитый другим человеком. И в небо смотрит…

Мне говорят: «Поезжай и напиши об этом». А я не могу. Не могу уже видеть человека, превратившегося в нечеловека во имя каких-то государственно-племенных идей. Для меня нет идеи выше одной-единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские сапоги в индийских водах… Или качать чеченскую нефть… Не больны ли мы безумием? Разве нормальный, а не безумный человек может смотреть по телевизору и слушать каждый день по радио об убийстве: «За истёкшие сутки позиции федеральных войск обстреливались тридцать четыре раза, трое военнослужащих убиты, один ранен», «Противник на подступах к городу Гудермесу понёс крупные потери». Где-то в далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была на одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли из Грозного. Плотное людское кольцо у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, даже женщины не плакали. Выступал генерал… Все те же слова, что и десять, и пятьдесят, и сто лет назад: о наших границах, о великой России, о мести, о ненависти, о долге. О долге убивать?! И только маленькая девочка беззащитно и наивно вглядывалась в красный гроб: «Папа! Папочка… Куда ты ушёл? Почему ты молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе целый альбом… Папа, папочка, где ты?» Даже военный оркестр не мог заглушить её детского недоумения. И вот, как зверька, её отрывают от красного гроба и несут к машине: «Папа… Папочка… Па-а-а…»

Один нормальный человек был среди нас. Ребёнок.
А заговор взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.
Мы не воюем… А гробы в Россию уже идут из России…
А я пишу о войне…

С. Алексиевич «Цинковые мальчики»

У кого спросить вслед за Артуром Кестлером: «Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?.. Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами? Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?»

Расстреливая притихшие кишлаки, бомбя дороги в горах, мы расстреливали и бомбили свои идеалы. Эту жестокую правду надо признать. Пережить. Даже наши дети научились играть в «духов» и в «ограниченный контингент». Теперь давайте все-таки наберёмся мужества узнать о себе правду. Невыносимо. Нестерпимо. Знаю. На себе проверила. До сих пор стоит в ушах крик двадцатилетнего мальчишки: «Не хочу слышать о политической ошибке! Не хочу!!! Если это ошибка, верните мне мои ноги… Две мои ноги…» Тот, что на соседней койке, говорил спокойно, тихо: «Назвали четыре имени… Четырех мёртвых… И больше нет виноватых… Нас будете судить!!! Да, убивали! Да, стрелял… Вы оружие нам вручили в „Зарницу“ играть с братьями по классу?.. Вы думали, ангелы возвратятся?!»

Два пути: познание истины или спасение от истины. Опять спрячемся?

У Ремарка в «Чёрном обелиске»: «Странная перемена, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую почти все солдаты в 1918 году ненавидели, для тех, кто благополучно уцелел, постепенно превратилась в величайшее событие их жизни. Они вернулись к повседневному существованию, которое казалось им, когда они ещё лежали в окопах и проклинали войну, каким-то раем. Теперь опять наступали будни с их заботами и неприятностями, а война вспоминается как что-то смутное, далёкое, отжитое, и поэтому, помимо их воли и почти без их участия, она выглядит совсем иначе, она подкрашена и подменена. Массовое убийство представало как приключение, из которого удалось выйти невредимым. Бедствия забыты, горе просветлело, и смерть, которая тебя пощадила, стала такой, какой она почти всегда бывает в жизни, – чем-то отвлечённым, уже нереальным. Она – реальность, только когда поражает кого-то рядом или тянется к нам самим. Союз ветеранов был в 1918 году пацифистским, сейчас у него уже резко выраженная националистическая окраска. Воспоминания о войне и чувство боевого товарищества, жившее почти в каждом из его членов, Волкенштейн ловко подменил гордостью за войну. Тот, кто лишён национального чувства, чернит память павших героев, этих бедных обманутых павших героев, которые охотно бы ещё пожили на свете».

Когда вижу, как надевают «афганскую» форму, прикалывают медаль «От благодарного афганского народа» и идут к ребятам в школу – не понимаю! Когда заставляют мать десять – двадцать раз рассказывать о погибшем сыне и она после всего еле добирается до дома – не понимаю.

У нас было много богов, одни теперь на свалке, другие – в музее. Сделаем же богом Истину. И будем отвечать перед ней каждый за своё, а не как нас учили – всем классом, всем курсом, всем коллективом… Всем народом… Будем милосердны к тем, кто заплатил за прозрение больше нас. Помните: «Я своего друга… Я свою правду в целлофановом мешке с боевых нёс… Отдельно голова… Отдельно руки, ноги… Сдёрнутая кожа…»

Лев Толстой окончил «Войну и мир» на границах Отечества. Русский солдат пошёл дальше, а великий писатель за ним не пошёл…

С. Алексиевич «Цинковые мальчики»

И сам хотел об этом написать, но Павел справился лучше и оперативней.

Довольно радикальное, но, в общем-то, во многом справедливое замечание. Да, «Философские пароходы» уходили не с теми, кто первым побежал с тонущего корабля (извините за каламбур), а с теми, кто остался на нем и до конца был верен себе – поэтому и оказался в итоге выдворен («большевистский гуманизм»). Конечно, были те, кто принял это решение раньше и самостоятельно: Бунин, Цветаева, Рахманинов, Прокофьев, Мережковские и др. Кто-то спас себе этим жизнь, кто-то обрек себя на жалкое существование, кто-то продолжил заниматься творчеством и расцвел, кто-то всю жизнь тосковал по родине, кто-то вернулся. Но дело сейчас не в них, а скорее в нас и наших лихорадочных поисках аналогий. Осознанный выбор обычно делается без ссылок на примеры и авторитеты: он просто вызревает на базе накопленных ценностей. И он действительно сложный, а спектр мотивов, лежащих в его основе, сегодня может быть гораздо шире, чем в 1917-1922 гг. Однако разобраться с ними никому не помешает – во многом терапевтичный процесс, иногда доходящий до откровения.

Тем, кто все-таки остался, Анна Андреевна Ахматова передает привет из 1922 года:

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час…
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.

Для нее это было только начало. Как и для всех нас, видимо. Зато через 40 лет, пережив все репрессии, в эпиграфе к «Реквиему» она с полным правом сможет написать:

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, -
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

Экзистенциальный выбор, он такой - лёгким не бывает. Впрочем, как и правильным/неправильным. У каждого свой.

«…В этом глубоко личном эссе я делаю наглое заявление, противоречащее многим нашим мыслительным привычкам. Оно заключается в том, что миром движет аномальное, неизвестное и маловероятное (маловероятное с нашей нынешней, непросвещенной точки зрения); а мы при этом проводим время в пустых светских беседах, сосредоточившись на известном и повторяющемся <…>. Я иду ещё дальше и (как это ни прискорбно) утверждаю, что, несмотря на прогресс и прирост информации — или, возможно, из-за прогресса и прироста информации, — будущие события всё менее предсказуемы, а человеческая природа и обществоведческие «науки», судя по всему, стараются скрыть от нас этот факт».

Делала ревизию статей на сайте и наткнулась на давний материал - про «Черного лебедя» Нассима Николаса Талеба и антибиблиотеку Умберто Эко. Талеб уверен, что историей управляют непредсказуемые события («черные лебеди»), а мы слишком полагаемся на свои знания и недооцениваем то, чего не знаем (здесь возникает концепция антибиблиотеки Умберто Эко - чем больше книг ты прочел, тем очевиднее становится, сколько еще неизвестного). У Талеба и советы есть насчет того, как перестать быть игрушкой неизвестных сил. Не слишком утешает, но как минимум с «Черным лебедем» он не прогадал.

https://monocler.ru/antibiblioteka-umberto-eko-pochemu-neprochitannyie-knigi-vazhnee-prochitannyih/

Письмо человеку, который утратил веру в человечество

Уважаемый господин Надо,

до тех пор, пока на земле жив хотя бы один честный мужчина, до тех пор, пока на земле существует хотя бы одна женщина, способная сострадать, зло может распространяться, как инфекция, но сцена мира никогда не опустеет. Надежда — вот что остаётся нам в эти тёмные времена. Я проснусь воскресным утром и, как обычно, заведу часы, – это мой вклад в порядок и устойчивость Вселенной.

У моряков есть одно выражение насчет ненастья: они говорят, что погода блефует. Я полагаю, то же самое можно сказать и о человеческом обществе – дела могут представать в мрачном свете, но неожиданно в облаках показывается просвет, и всё сразу меняется (иногда довольно неожиданно). Совершенно очевидно, что людской род привнёс немало хаоса в жизнь на этой планете. Но, вероятно, мы несём в себе и семена добра, которые  уже давно лежат на глубине и только ждут подходящих условий, чтобы дать ростки. Любопытство человека, его непримиримость, изобретательность, нежелание сдаваться и уступать уже стоили ему немалых потерь. Остается только надеяться, что эти же самые черты помогут ему выкарабкаться.
Доверьтесь себе. Доверьтесь надежде. И заводите часы, потому что завтра наступит новый день.

Искренне ваш,
Элвин Уайт

https://monocler.ru/e-b-uayt-pismo-cheloveku-kotoryiy-utratil-veru-v-chelovechestvo/

P.S. Сегодня в сети преобладают заупокойные мотивы - из-за блокировок, страха перед будущим, непонимания, как жить дальше, в обычной реальности, от которой мы, кажется, отвыкли. Это ли не вызов? Погода блефует, друзья, но мы справимся. Искренне ваша, Е. Т.

В «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина – пожалуй, лучшей сатире на развитие нашей прекрасной государственности – в финальной главе есть знаменательный эпизод, который не выходит у меня из головы последние пару недель. После описания правления ряда градоначальников, среди которых Прыщ с фаршированной головой, Фердыщенко, который «был косноязычен…, любил есть буженину и гуся с капустой», Органчик с заведенной фразой «Не потерплю!», Бородавкин с его «Уставом о непреклонном сечении» и др. (в каждом можно узнать ту или иную историческую фигуру), есть последний - Угрюм-Бурчеев. Автор описывает его в таких красках:

«Он был ужасен. Но он сознавал это лишь в слабой степени и с какою-то суровою скромностью оговаривался. «Идет некто за мной, — говорил он, — который будет еще ужаснее меня».

«…. Страстность была вычеркнута из числа элементов, составлявших его природу, и заменена непреклонностью, действовавшею с регулярностью самого отчетливого механизма».

«… чистейший тип идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение».

«Ему нет дела ни до каких результатов, потому что результаты эти выясняются не на нем (он слишком окаменел, чтобы на нем могло что-нибудь отражаться), а на чем-то ином, с чем у него не существует никакой органической связи».

«Если бы, вследствие усиленной идиотской деятельности, даже весь мир обратился в пустыню, то и этот результат не устрашил бы идиота. Кто знает, быть может, пустыня и представляет в его глазах именно ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития?»

И т.д. Это, конечно, только выдержки. Сам портрет - более объемный и вбирающий в себя черты разных персонажей. Но важно не это. В какой-то момент мания Угрюм-Бурчеева создавать везде свой, муштровой, казарменный и только ему понятный порядок доходит до того, что он решает обуздать саму природу: как-то в поле его зрения попадает река, свободное течение которой сначала вызывает в нем ужас, потом только один вопрос «Зачем?» и, наконец, резолюцию «Я ее уйму! Уйму!»:

«Дома он через минуту уж решил дело по существу. Два одинаково великих подвига предстояли ему: разрушить город и устранить реку».

Угрюм-Бурчееву, безусловно, удается разрушить город (свой), реку он, конечно, не смог одолеть. И это было моментом его опустошения, пиком безумия и началом самосознания жителей вымышленного Глупова. Однако Салтыков-Щедрин заканчивает историю не традиционным для глуповцев бунтом (как водится, «бессмысленным и беспощадным»), а самым неожиданным образом: приходит некое «Оно» и аннигилирует ужасного градоначальника:

«Через неделю (после чего?), — пишет летописец, — глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было еще не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.

Оно пришло...

В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обернулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнес:

— Придет...

Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе».

Что имел в виду Салтыков-Щедрин под «Оно», так и остается тайной даже для филологов. Пространство интерпретаций открыто) Но что безумие, льющееся через край, обязательно рано или поздно столкнется с тем, с чем оно не сможет совладать, и это погубит его носителя, для писателя было очевидно. Увидим и мы.

⬇️ По ссылке глава, выше вся книга (Несомненный шедевр. Сатира уровня Гоголя, Булгакова и Зощенко. Заставляет смеяться в голос. Сквозь слезы, конечно.): https://ilibrary.ru/text/1248/p.14/index.htm

«Для экзистенциалиста человек потому не поддаётся определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причём таким человеком, каким он сделает себя сам <…>. Но что мы хотим этим сказать, кроме того, что у человека достоинства больше, нежели у камня или стола? Ибо мы хотим сказать, что человек прежде всего существует, что человек — существо, которое устремлено к будущему и сознает, что оно проецирует себя в будущее. Человек — это прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста. Ничто не существует до этого проекта, нет ничего на умопостигаемом небе, и человек станет таким, каков его проект бытия. Не таким, каким он пожелает. Под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства людей появляется уже после того, как они из себя что-то сделали. Я могу иметь желание вступить в партию, написать книгу, жениться, однако все это лишь проявление более первоначального, более спонтанного выбора, чем тот, который обычно называют волей. Но если существование действительно предшествует сущности, то человек ответственен за то, что он есть. Таким образом, первым делом экзистенциализм отдаёт каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование.

Но когда мы говорим, что человек ответствен, то это не означает, что он ответствен только за свою индивидуальность. Он отвечает за всех людей. Слово «субъективизм» имеет два смысла, и наши оппоненты пользуются этой двусмысленностью. Субъективизм означает, с одной стороны, что индивидуальный субъект сам себя выбирает, а с другой стороны — что человек не может выйти за пределы человеческой субъективности. Именно второй смысл и есть глубокий смысл экзистенциализма. Когда мы говорим, что человек сам себя выбирает, мы имеем в виду, что каждый из нас выбирает себя, но тем самым мы также хотим сказать, что, выбирая себя, мы выбираем всех людей. Действительно, нет ни одного нашего действия, которое, создавая из нас человека, каким мы хотели бы быть, не создавало бы в то же время образ человека, каким он, по нашим представлениям, должен быть. Выбрать себя так или иначе означает одновременно утверждать ценность того, что мы выбираем, так как мы ни в коем случае не можем выбирать зло. То, что мы выбираем, — всегда благо. Но ничто не может быть благом для нас, не являясь благом для всех. Если, с другой стороны, существование предшествует сущности и если мы хотим существовать, творя одновременно наш образ, то этот образ значим для всей нашей эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность гораздо больше, чем мы могли бы предполагать, так как распространяется на все человечество <...>. Я ответствен, таким образом, за себя самого и за всех и создаю определённый образ человека, который выбираю; выбирая себя, я выбираю человека вообще».

P.S. Эта давняя статья Сартра была одной из первых крупных, опубликованных на «Моноклере» в далеком 2015. Возможно, если бы больше людей принимало простые истины, изложенные французским философом больше полувека назад, – о том, что мы сами себя создаем, когда делаем свой выбор, о нашей персональной ответственности не только за себя, но и за тот желаемый образ человечества, который мы воплощаем в собственном миропроекте, – мир был бы немного другим и, возможно, чуточку лучше. В общем, перечитываем.

https://monocler.ru/ekzistentsializm-eto-gumanizm

Когда мир превращается в поле битвы и полыхает в огне, легко оказаться охваченным ненавистью. Легко разделить мир на хороших и плохих, своих и чужих, сторонников и врагов. Легко раскачать агрессию и найти поблизости того, на кого её вылить, замыкая и фиксируя круг бесконечной вражды и жестокости, которая имеет свойство множить сама себя. В противовес этому дихотомичному мышлению и спирали вражды юрист и активистка Валари Каур рассказывает о трех уроках революционной любви, которые она усвоила благодаря своим предкам-сикхам и работе в правозащитных организациях, и размышляет о том, что может быть противоядием растущему национализму, поляризации и ненависти.

«Простить не значит забыть. Прощение — это свобода от ненависти. Потому что когда мы свободны от ненависти, мы видим наших обидчиков не как монстров, а как тех, кто сам ранен, кто сам напуган, кто не знает, как ещё можно защитить себя, кроме как причинить нам боль, нажать на курок, швырнуть в лодку, принять политику против нас. Но если кто-то из нас начнёт интересоваться ими и даже слушать их истории, мы узнаем, что участие в угнетении тоже имеет свою цену. Это убивает в них способность любить.

Таким был мой второй урок революционной любви. Мы любим наших противников, когда заботимся об их ранах. Позаботиться о ране не значит исцелить её, это могут сделать только они сами. Забота о ране позволит нам увидеть наших противников: террориста, фанатика, демагога. Радикалами их сделали культура и политика, которые мы вместе сможем изменить. Я оглядываюсь на наши кампании и понимаю, что каждый раз, когда мы сражались со злодеями, мы мало что меняли. Но когда мы решили поднять свои мечи и щиты, чтобы сразиться с плохой системой, тогда мы увидели перемены… Мы любим себя, когда мы дышим сквозь пламя боли и отказываемся обратить её в ненависть».

https://monocler.ru/tri-uroka-revolyuczionnoj-lyubvi-vo-vremena-nenavisti/

Постоянная беспредметная тревога, нервозность, мышечное напряжение, невозможность расслабиться, бессонница, проблемы с концентрацией внимания, головные боли и т.д. - все это симптомы генерализованного тревожного расстройства (ГТР). И хотя в чистом виде оно встречается у относительного небольшого процента людей, состояния, близкие к ГТР, могут возникать у человека без диагноза, когда он попадает в психотравмирующую ситуацию (привет нашей действительности). Публикуем главу из книги «Свобода от тревоги» Роберта Лихи, профессора клинической психологии отделения психиатрии Медицинского колледжа Уэйл Корнелл, и разбираемся вместе с ним, как развивается ГТР, насколько потребность в контроле, побег от эмоций и низкая толерантность к фрустрации и неопределенности усиливают его и какие приемы в рамках когнитивно-поведенческой терапии используются для преодоления этого состояния.

«Между волнением и нашими эмоциями есть интересная связь. Обратите внимание: наше волнение практически всегда выражается языковыми средствами. То есть мы про себя утверждаем что-то, связанное с будущим: «Я могу потерять работу» или «Я не уверен, что это новообразование не станет со временем злокачественным». Делая подобные утверждения, вы оперируете абстрактными понятиями, потому что язык по сути своей и является абстрактным воплощением реальности. Волнение редко выражается в визуальных образах, эмоционально более ярких. Оперируя абстрактными понятиями, вы на какое-то время отдаляетесь от своих эмоций, фокусируетесь на мыслях, а не на чувствах. Иными словами, волнение — это не только стратегия предотвращения трагедий, но и способ блокирования эмоций. С физиологической точки зрения волнение активирует кору головного мозга (то есть его «рациональную» часть) и блокирует миндалевидное тело («эмоциональную» часть). Когда эмоции становятся вам неприятны, волнение оказывается верным путем для их блокировки. По сути, волнение — это анестезия для других неприятных чувств.

Анестезия, конечно, временная. Исследования показывают, что, когда люди волнуются, их физиологические и эмоциональные реакции откладываются на короткое время, но потом возникают снова в виде беспредметной тревоги. Получается, волнение — это своеобразный инкубационный период настоящей тревоги, когда она ненадолго скрывается из виду. Исходный стимул тревоги теряется, тогда как сама тревога никуда не уходит, провоцируя нетерпеливость, напряжение, возбуждение — и стремление выискивать все больше «опасностей», о которых можно волноваться. Подо всем этим скрывается допущение, что вы не сможете вынести, если будете несчастны, тревожны, напуганы или если вам будет некомфортно, — а потому этих чувств нужно избегать любой ценой. Когда вам удается (временно) их изгнать, вы подкрепляете два очень мощных убеждения: 1) что от дискомфорта можно избавиться с помощью волнения и 2) что негативные эмоции нельзя вынести. На самом деле вы относитесь к волнению так же, как алкоголик к выпивке: для вас это средство притупить боль. Только в вашем случае место наркотика занимают мысли: с их помощью вы стараетесь выбраться из некомфортной ситуации. То есть вы думаете, а не чувствуете. Вы думаете, что вам обязательно нужно думать, хотя, как мы убедимся в дальнейшем, вам нужно как раз чувствовать — находить со своими эмоциями общий язык».

P.S. Хороший гайд по борьбе с тревожным состоянием от ученика основателя КПТ Аарона Бека (если не интересно читать о причинах ГТР, переходите сразу к параграфу «Волнующийся разум»). И хотя примеры, которые приводит Лихи, могут показаться нам слишком простыми в сравнении с теми проблемами, с которыми сегодня столкнулся каждый из нас (книга-то довоенная), это не имеет значения, т.к. механизмы разворачивания тревоги сходны при различных стимулах и ситуациях. В общем, берем на вооружение.

https://monocler.ru/svoboda-ot-trevogi-generalizovannoe-trevozhnoe-rasstrojstvo/

«…Мы как бы компенсируем взаимным пониманием и взаимным человеческим обогревом варварство и неразвитость нашей социальной, гражданской жизни. Все, что выходит за рамки этого человеческого тепла, кажется нам некими опосредованиями и формальными делегированиями наших состояний, которые, уходя от нас в область необозримого, тем самым как бы лишаются знака человечности, и мы это презираем, тем более что имеем за собой давнюю российскую так называемую мирскую традицию, или традицию мира, общины.

<…Но> без этой отмеченности отдельно, без того чтобы прийти в ситуацию, где тебя могут забросать камнями, не может открыться пространство человеческого мышления и не может открыться пространство человеческого существования, пространство homo sapiens. Следовательно, когда мы говорим о человеке (а я сейчас говорю о человеке), как ни странно, сам разговор должен быть построен на основе абстракций, максимально устраняющих непосредственно, человечески доступные нам вещи и экраны. В этом смысле я сказал, что в философии нет проблемы человека. Человек как существо, обладающее какими-то естественным образом данными ему свойствами, не является для философии предметом, или объектом, исследования. Объектом, или предметом, исследования и одновременно нитями или введенными в котел атомными стержнями, позволяющими случиться тому, что потом случается, является всегда только возможный человек — не какой-то определенный, наличный, а тот возможный человек, который может сверкнуть, промелькнуть, установиться в пространстве некоторого совершаемого им усилия, которое ставит его «на предел» самого себя, где прямо в лицо ему глядит облик смерти. Возможный человек символизирует способность или готовность индивида расстаться с самим собой, таким привычным и любезным, каким он был к моменту события, то есть изменить самого себя, поскольку только в измененном состоянии сознания может пройти ток реальности, и некое целое, некая реальность, как она есть сама по себе, может воссоздаться в тех состояниях, перед лицом которых человек оказался способным изменить самого себя, расстаться со слепившейся с ним скорлупой.

…Ведь ложь будет бесконечно повторяться в виде одних и тех же несчастий. Если мы не принимаем смертельный предел человеческого существования (а человеческий образ в философии непредставим без сомкнутости его с символом смерти), то, значит, мы вечно прожевываем один и тот же непрожеванный кусок. Вечно с нами будут случаться те же события, которые случались, и будет в нас та же немогота, которую можно легко представить, если вообразить, что ты вечно осужден жевать один и тот же кусок. Это настоящая картина ада! Кстати, русский философ Евгений Трубецкой в своей книге «Смысл жизни» очень тонко уловил эту черту. Он сказал так: «Ад — это никогда не умирать». Умирают ведь один раз и навсегда истинной смертью — но есть еще смерть, когда ты вечно умираешь и никак не можешь умереть. Вот это ад, это — адское мучение..»

Публикуем фрагменты лекции 1988 года Мераба Мамардашвили, в которой философ обращается к проблеме человека и на примере российской действительности размышляет, как закостенелая «человеческая, слишком человеческая» привычка к взаимным уступкам и всеобщее попустительство отменяют возможность гражданского общества и почему, только посмев расстаться с привычным, старым и удобным образом себя, приблизившись к своему пределу, избавившись от постоянных самооправданий и мифологичной беспредметной иллюзии любви к человечеству в целом вместо любви и уважения к осязаемому человеку рядом, мы можем приблизиться к образу настоящего «возможного человека».

Важное.

https://monocler.ru/mamardashvili-vozmozhnyj-chelovek/

«…те, кто выбирают меньшее зло, очень быстро забывают, что они выбрали зло»

…В их моральном самооправдании важную роль играл аргумент меньшего зла. Согласно этому аргументу, перед лицом двух зол наш долг — выбрать меньшее, тогда как вообще отказываться от выбора безответственно. Те, кто обличает моральную несостоятельность этого аргумента, обычно обвиняются в слепом морализме, неуместном в делах политики, и в нежелании марать руки; и следует признать, что однозначное отрицание любых компромиссов в отношении меньшего зла — черта в большей степени религиозного сознания, нежели моральной или политической философии (если не считать Канта, которого по этой причине часто обвиняют в моральном ригоризме). Так, в Талмуде, как я узнала из недавнего обсуждения этих вопросов, сказано: если тебя попросят пожертвовать одним человеком ради безопасности всей общины, не отдавай его; если изнасилование одной женщины спасет остальных женщин, не дай ее изнасиловать. В том же самом ключе папа Иоанн XXIII, явно памятуя о политике Ватикана в ходе прошедшей войны, писал о поведении пап и кардиналов в делах политики, известном как «практика благоразумия»: они «должны остерегаться… каким бы то ни было образом попустительствовать злу в надежде кому-то помочь».

С точки зрения политики слабость аргумента всегда заключалась в том, что те, кто выбирают меньшее зло, очень быстро забывают, что они выбрали зло. Поскольку зло Третьего рейха стало под конец настолько чудовищным, что даже самое смелое воображение не могло бы представить его в качестве «меньшего», то можно было бы предположить, что к настоящему времени аргумент уже должен был себя исчерпать. Однако, на удивление, это оказалось не так. Более того, если мы рассмотрим техники тоталитарного правления, станет очевидно, что аргумент «меньшего зла» — вовсю используемый и теми, кто непосредственно принадлежит к правящей элите — суть неотъемлемый элемент в аппарате террора и преступлений. Идея о приемлемости меньшего из зол сознательно используется для того, чтобы расположить государственных чиновников и население в целом к принятию зла как такового. Вот один из многочисленных примеров: истреблению евреев предшествовала последовательно выстроенная череда антиеврейских мер, с которыми соглашались, ссылаясь на то, что отказ от участия в них сделает всем только хуже, пока, наконец, ситуация не стала такой, что хуже уже и быть не могло. Тот факт, что даже в этой ситуации от аргумента не отказались, что он используется даже сегодня, когда его ложность очевидна всем, — при обсуждении пьесы Хоххута мы вновь слышим, что протест Ватикана, в какой бы форме он ни был сделан, только усугубил бы положение вещей! — вызывает некоторую оторопь. Здесь мы воочию можем наблюдать, как сильно человеческий разум стремится избежать столкновения с реалиями, полностью противоречащими его системе координат. К сожалению, похоже, гораздо легче заставить людей поступать самым неожиданным и вопиющим образом, чем уговорить кого-то учиться на собственном опыте, т. е. начать мыслить и выносить суждения, а не применять прочно засевшие в уме категории и формулы, опытные основания которых, тем не менее, давно преданы забвению, а правдоподобность основывается на логической согласованности, а не на адекватности текущим событиям…

Еще немного Ханны Арендт https://postnauka.ru/longreads/22678

Кем еще прерывать безмолвие в это безумное время? Разве что Толстым, который вчера тоже попал в опалу. Но его мы уже публиковали.

—-

«После войны культура как-то рухнула, обвалилась. Во всем мире. Вместе с духовным уровнем. У нас — очевидно, это кроме всего прочего, в результате последовательного и варварского уничтожения культуры. А без культуры общество, естественно, дичает. Бог весть до чего дойдет все это! Никогда раньше невежество не достигало такого чудовищного уровня. Этот отказ от духовного способен породить лишь чудовищ. Сейчас, как никогда, следует отстаивать все то, что имеет к духовному хоть какое-то отношение! Как быстро человек отказывается от бессмертия, неужели действительно органическое состояние его — скотское? Удержать стабильность нравственно высокого уровня значительно труднее, чем прозябать в ничтожестве».

«Мартиролог. Дневники», Андрей Тарковский

Imagine there’s no countries
It isn’t hard to do
Nothing to kill or die for
And no religion, too
Imagine all the people
Living life in peace

https://vimeo.com/308018265

Сын Джона Леннона Джулиан впервые спел публично „Imagine“, которую обещал исполнить только в случае конца света. Ну что ж… А мы все-таки вспомним оригинал. Немного света в наши темные дни.

🎧 рекомендации по youtube, пока еще не

Амурские волны
Последний цикл передач посвящен актуальному: «наш мир перевернулся и ничего уже не вернется на свое место. Но мы не первые, с кем это происходит. В этом сериале мы ищем в прошлом опыт, который может быть полезен нам». Среди последний тем: интервью с социологом Алексеем Левинсом «Большинство поддерживает войны?», с гендерной исследовательницей Сашей Талаверт, «Женщины против войн?», с искусствоведом Галиной Ельшевской «Войны в искусстве».

Insolarance Cult, где очень последовательно разбирают современную философию: неолиберализ, шизокапитализ, метаэтика и тд. В героях: Фуко, Альтюссер, Делез, в общем вектор понятен. Есть тг-канал и возможность поддержки через Patreon

Канал «Биостанции»
Лаборатория технологического искусства. Из описания: «Биостанция» – это платформа для художников, кураторов, исследователей, работающих в области научного и технологического искусства и культуры (Science&Technology art and humanities) на базе научных лабораторий Института физиологии имени И.П. Павлова РАН. Кураторы платформы: арт-группа «Куда Бегут Собаки».
Последняя беседа «Молекулярно-клеточные механизмы восприятия запахов. Ольфакторная дисфункция» с участием Бигдай Елены Владимировны (д.б.н.,профессор), Сиденковой Алены Петровны (врач-психиатр, психотерапевт, доктор медицинских наук), модератор Ирина Актуганова ( искусствовед, куратор).

Хорошая подборка ⬆️. Успеваем. Особенно рекомендую интервью социолога Алексея Левинсона, в котором есть и жуть, и надежда. Одна из ключевых мыслей – общественное мнение гибко, поэтому все еще неоднократно поменяется: «… эти же люди будут приветствовать мирный исход». В общем, аналитика того, как раскручивается спираль оценок, из первых рук. Ничего нового, тем более утешительного о человеческой природе. Тем не менее.

Насчет причин - еще поразбираемся. Для начала можно вспомнить про очевидное. В книге «Дневник Нюрнберга» американского психолога Густава Гилберта, наблюдавшего за лидерами нацистской Германии во время судебных заседаний, есть такой отрывок из разговора с Герингом:

— Естественно, народ войны не хочет, — пожал плечами Геринг. — С какой стати какому-нибудь бедняку-крестьянину ставить на карту свою жизнь, если самое большее, на что он может рассчитывать после войны, так это на возвращение домой целым и невредимым. Простой народ к войне не стремится ни в России, ни в Англии, ни в Америке, и Германия — не исключение. Это ясно. Но в конечном итоге политику страны определяет вождь, и не составляет труда уговорить народ согласиться пойти на войну, причем государственный строй особой роли не играет — то ли это фашистская диктатура, то ли коммунистическая, то ли парламентская демократия.

— Правда, с одним отличием, — возразил я. — В условиях демократии народ наделен правом сказать свое слово через своих избранников.

— Все это, конечно, прекрасно, но народ, вне зависимости от того, наделен он избирательным правом или же нет, всегда можно заставить повиноваться фюреру. Это нетрудно. Требуется лишь одно — заявить народу, что на его страну напали, обвинить всех пацифистов в отсутствии чувства патриотизма и утверждать, что они подвергают страну опасности. Такой метод срабатывает в любой стране.