«Вот что я хочу сказать всем, кто ожидает от меня скоренького и угодливого рапорта по моей позиции о моей горячо любимой стране, живущей сейчас (и всегда) в кольце ярых врагов, добивающихся ее уничтожения; о моей стране, ведущей сейчас справедливую отечественную войну против неистового, безжалостного, лживого и изощренного врага. Последний раз в своей жизни я оправдывалась в кабинете завуча, в девятом классе школы. С тех пор поступаю так, как считаю правильным, слушаю только свою совесть и выражаю исключительно свое понимание миропорядка и человеческих законов справедливости.»

Из открытого письма Дины Рубиной. Прочитать можно здесь

У боли нет возраста, нет социального статуса. Главное — боль, как и болезнь, приходит к нам, не спрашивая о наличии регистрации, страховки и подходящем моменте.

Если терминальная стадия рака застала вас в России, то помощь хосписа и обезболивания вы получаете там, где зарегистрированы. Бесплатно. Это закон. А если боль и болезнь застала вас в тысячах километрах от дома? Если вы лечились в Москве, а прописаны в Тобольске? А вернуться — уже не позволяют болезнь, боль, слабость. На многие сотни таких пациентов в Москве у федерального правительства чуть больше полусотни коек… А если вы вообще не из России, как тогда? Тогда все платно… И ничего не поделать. И да, так всюду, не только для иностранцев в России, но для россиян за рубежом. Погибнуть под колесами автомобиля — страшно. Зато бесплатно. А долго умирать от мучительной болезни — еще страшнее и дорого.

Эме Раймон Рандриамбелусон родом с далекого острова Мадагаскар, но сейчас живет в Москве. (его история – здесь)

Сейчас о Эме Раймоне заботится команда Центра паллиативной помощи. Его больше не мучает боль, он может спокойно дышать, спать, есть, говорить с сыном. Благодаря фонду он будет получать паллиативную помощь столько, сколько потребуется. Один день пребывания в хосписе стоит около 16 000 рублей. Но его история — не единственная. За прошлый год мы приняли 184 пациента из других регионов и даже стран. На такую помощь фонд расходует около одного миллиона рублей в месяц.

Помогайте! Без вас все эти люди не смогут получить помощь. Страничка сбора.

С вами не страшно.

На канале Россия-культура вышел сюжет про «театротерапию» :)
Это, вы удивитесь, не терапия в театре. Это терапия театром. И проходил сеанс театротерапии прямо у нас в хосписе. В филиале «Савеловский».

Выступали артисты театра Геликон-опера. Вообще концерты в хосписах всегда с аншлагом – партер полон кресел и кроватей. Посмотреть выступления помимо самих пациентов приходят и их родственники, и волонтеры, и медперсонал. Даже самые слабенькие пациенты в разгар концерта почти незаметно шевелят пальцами в такт музыке. Пробуют аплодировать и напевать. На концертах самая жизнь… на всю оставшуюся жизнь… Самое сейчастье.

Масленица мимо меня прошла — ни одного блина съесть не успела :(

https://youtu.be/V_M3Jw3zoPY?si=xmOtJwCvOWeGMb-9

Я не могла несколько дней ничего написать, потому что я не понимала, что я чувствую. И думала: «Вот время пройдет, и я пойму, что я чувствую». Я всё равно не понимаю. Я очень хорошо запомнила слова Лидии Гинзбург: «Я не понимаю, что такое 6 миллионов убитых евреев, но я понимаю, что такое один еврей, убитый 6 миллионов раз».

На фоне всего того, что происходит сейчас в мире: Россия — Украина, Армения — Азербайджан, Палестина — Израиль, теракт в «Крокусе» — это продолжение безумия. Ещё одна катастрофа в бесконечном ряду. И вспомнить все я уже, наверное, не смогу. Беслан, «Норд-Ост», 11 сентября, взрывы на Рижской и на Пушкинской, на Павелецкой… Теракты в лондонском метро и в Париже… Бесконечные теракты в Израиле… Волгодонск, аэропорт Домодедово… Жилые дома на Гурьянова и на Варшавском шоссе… Это сотни-сотни-сотни, тысячи человеческих жизней.

Как это всё осознать? Это так же ужасно и так же невообразимо, как 6 миллионов евреев. Не могу ни вместить, ни почувствовать. Но потом я читаю имена жертв, вижу одинаковые фамилии. Например, две женские, и я понимаю — мама и дочь. Или мужская и женская, и я понимаю — муж и жена. Или ещё две женские и одинаковые отчества, и я понимаю, что это сëстры. Сотни незнакомых людей превращаются в реальные, близкие, свои истории.

Потом я слушаю парня. Очень симпатичного парня с татуированными руками, который рассказывает, как он выбирался из бельэтажа и говорил людям: «ложитесь, ложитесь на пол». И прижимал их головы к полу. А потом вижу пятнадцатилетнего мальчика, который рассказывает, что он вывел человек сто, потому что «просто выполнял инструкцию по безопасности». Я читаю имена и вижу фотографии жертв. Живые погибшие.

И за всем этим я вижу человека, одного человека, которого убивают и убивают бессчëтное количество раз. Убивают на войне. Убивают из мести. Убивают от ярости. Убивают под воздействием наркоты, из-за политических интриг, глупости, подлости, просто за деньги. Убивают человека, которого родили мама и папа, чтобы он жил, учился, любил, был здоровым и счастливым, чтобы дожил до старости, родил своих детей, а родителей своих — проводил.

Я работаю в хосписе, где моя задача беречь каждую минуту человеческой жизни. Даже тогда, когда она уже висит на волоске. Я работаю в интернатах, где главная задача — пропитаться ценностью каждого человека. Каждой жизни, даже такой, которую наше общество считает абсолютно бесполезной, своего рода доп. нагрузкой на бюджет. И параллельно с этой моей работой происходит совсем иное. Пока я и ещё тысячи моих коллег думаем про обезболивание, индивидуальный подход и жизнь на всю оставшуюся жизнь, сколько бы ни осталось; пока я с каждым новым днём всё больше убеждаюсь в том, что хоть сколько-то счастлив может быть только человек, доживший до старости и умирающий в собственной кровати в окружении близких, которые держат его за руку; что только тот говорит о достойном завершении своей жизни, кто имел шанс оставить после себя наследие — собственных детей и внуков, свою ДНК, посеянную в другом человеке, или учеников, которые станут его последователями, или… да не знаю, как угодно… Наследие — это люди, которые читают его книги или живут в домах, которые он построил, или ездят по мостам, которые он спроектировал; так вот пока мы вот это вот всё… параллельно кто-то творит рукотворную смерть. Сеет её всюду. И эта рукотворная смерть не перестала быть чудовищной, страшной, но… она стала в последние годы для нас привычной. Ещё плюс 20, ещё плюс 100, плюс 200…
Ещё я слышу от людей: «Как ты это смотришь или читаешь? Я не могу смотреть списки, читать фамилии, слушать свидетельства выживших. Это так больно». А я думаю, надо читать и надо смотреть! Потому что нельзя допустить, чтобы конкретная человеческая жизнь превратилась в чужие 6 миллионов. Смерть — это всегда смерть одного человека, убитого 6 миллионов раз. Только тогда чувствуешь её ценность.

Мне стыдно от того, что у меня нет такого ужаса в душе, какой был от подобных терактов несколько лет назад. Я не хочу привыкать к рукотворной смерти. И желание у меня только одно — домой прийти, поцеловать детей, близких обнять, понимая, что любое наше расставание в любой день может стать последним. И ведь понятно, что это не у нас сейчас чудовищное время. Любое время — чудовищное. И в любое время жизнь бесценна — с одной стороны, а с другой — вообще ничего не стоит.

В общем, я обнимаю всех мне родных и близких, особенно тех, кто далеко.

И очень переживаю, что не могу обнять физически.

Очень вас всех люблю.