Билл Уоррен в своей книге «Империализм» (1980) занял очень твердую позицию в пользу ЗПР [западного пути развития], в согласии с изначальной марксистской точкой зрения, утверждая, что решающая ошибка, а именно отказ от ЗПР, восходит к большевикам, которые объединили пролетарскую борьбу с антиимпериалистической. По словам Уоррена, с марксистской точки зрения легитимной была только первая из них, и она должна была вестись, в равной степени, как на Западе, так и в странах третьего мира. Эта ошибка, по его мнению, привела к тому, что рабочие движения в странах третьего мира вступили в союз с антиколониально настроенной частью местной буржуазии, и это притупило острие социального конфликта.

И действительно, объединение двух видов борьбы было решающим поворотом – поворотом, который начался в 1920 году с заседаний Первого съезда народов Востока в Баку и продолжился в том же году Вторым конгрессом Коммунистического Интернационала (Коминтерна), где и произошел разрыв с господствовавшей до тех пор в Коминтерне евроцентрической точкой зрения – ЗПР. Но это не было ошибкой, как считал Уоррен. Это решение означало, что левые и коммунистические движения в странах третьего мира впервые получили законную возможность сочетать социальную революцию и национальное освобождение, что, как я утверждал, было ключевым фактором, позволившим им прийти к власти.

Если тут и было «коварство истории», то оно состояло в том, что им не было «явлено», что они, словно «ведомые невидимой рукой», создают условия для подъема своих национальных капитализмов, а вовсе не открывают эру бесклассового и интернационального коммунистического общества, как они думали. В этом контексте становится понятно, что поворот Ленина и Коминтерна к «труженикам Востока» и подразумеваемое этим поворотом разделение мира на два лагеря империалистических и колонизированных стран, был абсолютно решающим для того, что произошло дальше: для победы не коммунизма, а капитализма.

Эта интерпретация позволяет нам утверждать – как это на первый взгляд ни парадоксально, – что Ленин был, вероятно, важнейшим «капиталистическим агентом» в истории, поскольку его идея связать пролетарскую борьбу на Западе с движением за национальное освобождение в Африке и Азии была отходом от ортодоксального западного марксизма и в то же время высвободила силы, которые пятьдесят или шестьдесят лет спустя создадут местный капитализм в таких разных странах, как Вьетнам, Китай, Ангола и Алжир. Без этого решения капитализм не распространился бы по всему миру или это происходило бы гораздо медленнее.

«Маленькие дети в Великобритании сначала учатся думать о королеве как о действующем правителе страны...
Для маленького ребенка премьер-министр является лишь помощником королевы... Такой взгляд на отношения
королевы и премьер-министра пропадает с возрастом, но это происходит значительно быстрее
среди детей среднего класса, чем среди детей рабочих». Так, средний взрослый англичанин приобретает когнитивное убеждение, что «королева царствует, но
не правит», нормативное убеждение, которое можно выразить словами одного 12-летнего мальчика, что
«премьер-министр — это человек, который как бы по праву управляет страной, и у него под начальством находятся люди», и, вполне возможно, аффективную или эмоциональную теплоту к монархии при нейтральных
чувствах по отношению к премьер-министру.

Я не мог и помыслить, что буду выступать с надгробной речью
парламентскому режиму... Я, чья позиция в отношении парламента всегда была крайне жесткой, сегодня жалею о его упразднении... Можно сказать со всей откровенностью: парламентский режим был лучше.

Вопреки представлению об эквивалентности сил, укоренившемуся благодаря подавляющему большинству нарративов о холодной войне, параллельная система экономического и финансового обмена Советским Союзом не была создана. Если ОВД еще можно назвать аналогом НАТО, то СЭВ несравним по эффективности или масштабности с Бреттон-Вудской системой. Вместе со своими партнерами по СЭВ Советский Союз оставался придатком гораздо более крупной и доминирующей либеральной конструкции. Торговое и финансовое взаимодействие между Востоком и Западом возобновилось только тогда, когда проблема дефицита доллара разрешилась и строгий европейский валютный контроль постепенно отступил. До этого времени советскому руководству оставалось только сетовать на коммерческую дискриминацию, эмбарго — обвинения, имеющие под собой основания, — и возмущаться по поводу системы лицензирования импорта и экспорта, с которой оно столкнулось, как только после притока финансовых средств в рамках плана Маршалла экономические отношения с Западной Европой начали набирать обороты.

Вопреки предписаниям нарративов, подчеркивающих военную и идеологическую конфронтацию сверхдержав, СССР был выгодоприобретателем стабильной и открытой мировой экономики, созданной американским гегемоном. Советское руководство не желало оставаться в стороне в то время, как остальная часть мира становилась все более экономически взаимосвязанной, другими словами, вопреки широко разделяемой сейчас точке зрения СССР не рассматривал «торговую политику автаркии как оптимальное дополнение к планированию развития». Позиция советских должностных лиц по отношению к экономическим и политическим выгодам торговли по сущности мало отличалась от позиции западных лидеров. В контексте Бреттон-Вудской системы и давления долларового дефицита последние часто демонстрировали на практике менее снисходительный подход к торговле, чем первые.

Здесь кроется проблема нарратива-мема холодной войны. Благодаря ему американские должностные лица мыслят мир и свои действия в рамках героического повествования о мужестве и конфронтации, который не лишает их возможности заявлять о форс-мажорных обстоятельствах в том случае, если действия США идут вразрез с идеалами, которые они якобы призваны защищать, — обычное дело в небелом мире. Эти лица действовали в созданном ими экономическом мире, как и подобает доминирующей структуре, чьи функции они выполняли. Дискурсивный универсум — то есть биполярный нарратив, который они построили вокруг нее и который некритически восприняло большое количество историков, — служил цели дисциплинирования политики и социальных устремлений стран по всему миру, а также удовлетворял потребность американцев в саморепрезентации. Равновесие сил также казалось достигнутым с точки зрения ядерного паритета, особенно к концу 1960-х и началу 1970-х годов, что прибавляло убедительности нарративу о биполярном противостоянии.

Последний, однако, исказил почти все другие аспекты международного контекста. Если посмотреть на экономику, то, как отметил Уэстад два десятилетия назад, биполярность исчезает. Это верно не только в отношении экономической мощи, но и в отношении построенной вокруг нее идеологии. Дихотомия между либеральным капитализмом, отстаиваемым США, и советским коммунизмом становится бессмысленной, если более глубоко изучить глобальные экономические события. Либеральный капитализм не стоял на повестке дня в странах глобального Юга нигде, и даже богатые страны выбрали собственные формы более или менее либерального экономического управления. Эксперименты с командной экономикой, аналогичной советской, в некоторых странах представляют больший интерес, но в большинстве из них не предпринималось попыток ее последователь ного воплощения. Скорее, институционализация различных подходов к политической экономии была обусловлена историческими траекториями, оформившимися в период, предшествующий дискурсу холодной войны.

Кроме того, представляется проблематичным сохранение нарратива холодной войны о биполярном противостоянии в европейском контексте, в котором советская власть демонстрирует готовность к поиску компромисса и желает достижения минимальной степени интеграции. В данном случае европейский контекст действительно более важен, чем контекст глобального Юга, и исключение его из господствующего нарратива о холодной войне после начала 1960-х годов затушевывает испытываемую американским истеблишментом неприязнь к советским экономическим интересам в Западной Европе, которые определяли политику СССР в целом.

Советское руководство боялось, что Соединенные Штаты смогут заморозить с трудом заработанные сбережения, значительная часть которых, как известно, была сформирована в результате продажи зерна в голодном 1947 году. Оно решило перевести их в европейские банки, до которых длинная рука Дяди Сэма, конечно, могла дотянуться, но с которыми, в отличие от банков североамериканского колосса, было еще возможно (по мнению советского руководства) развитие финансовых отношений. Это стало предвестием рынка евродолларов, который возник в середине 1950-х годов, — долларового фонда, хранящегося за пределами Соединенных Штатов и, следовательно, находящегося вне их контроля. Спустя определенный промежуток времени был накоплен огромный запас нерегулируемых долларов, который утянул всю Бреттон-Вудскую систему на дно. По иронии судьбы единственная подрывная антисистемная деятельность СССР была движима попыткой советского руководства отстоять свое место в либеральной мировой системе.

Я благодарю Бога, что у нас нет ни бесплатных школ, ни книгопечатания, и надеюсь, что их не будет еще сто лет, потому что образование принесло в мир непослушание, ересь и секты, а книгопечатание их распространило заодно с клеветой на лучшее правительство. Боже, сохрани нас от того и другого!