Доктор Хали-Гали. Неоднократно воспетый нами герцог рока из города Владимира выложил в торрент-формате свою позднюю песенную дискографию: более двадцати альбомов, подавляющая часть которых записана в трёхлетний промежуток с 2016 по 2019 годы. В тот период я активно слушал ДХГ — и это, безусловно, вдохновляющий опыт: быть живым наблюдателем деятельности исполнителя с почти летовской интенсивностью производства (да и звука, of course).

ДХГ — это такие поп-философические песенки, заточенные в нашерадийного свойства саунд, только пожёстче да подиковинней; чем дальше, тем звучат они мизантропичнее (интервью Кирюхина на «Ноже» породило маленькую, но показательную контроверсию в комментах) — а всё же музыки с текстами, сходной по парадоксальной утешительности посыла, на русском языке редко сыщешь. Здесь ярко разворачивается мотив бегства — то прочь из чересчур предсказуемой, заживо гниющей человеческой кожи, то от укоренения в прекрасных, но всё-таки искусственных конструктах (свобода и любовь, по Кирюхину, тоже таковы, сколько бы он сам их ни воспевал) — и, что главное, бегство видится движением, которое и есть жизнь. Бытие — клетка; выживший в ней и сохранивший голос — ошибка, но ради бага в жуткой конструкции, что даёт нам этот голос услышать, можно, пожалуй, прорываться и сквозь неизбежное экзистенциальное говно. Обязательно ли тратить восемь с половиной гигабайт трафика и двадцать один час слушательского времени, чтобы проиллюстрировать для себя эту любопытную, но далеко не единственную версию мироздания — вопрос сложный; для себя я, к примеру, решил. 11/10

Ещё один повод прожить невесть что сулящий 2023 год: у любимой моей английской певицы, когда-то соратницы Дина Бланта — но любопытной прежде всего самой по себе — десятого марта выходит альбом.

Пресс-релиз сообщает, что это ауттейки, буквально дневниковые наброски, неизвестно даже когда конкретно записанные — указан временной разброс десять лет, да и всё. А больше ничего не надо, естественно: у Робертсон настолько потерянные, размытые во времени и пространстве песни под гитару, что искать их истоки надо не в календаре, а в плоскости вселенской комнатной печали, в диапазоне между группой «Тальник» и группой «Сад имени Фёдора»; румтур в клипе, к слову, очень под стать эстетике первых.

Группа «Спасибо» воссоединилась в составе, собранном из участников разных лет, и отправляется в недельный тур: начнут сегодня в Тбилиси, закончат на следующей неделе в Белграде.

Промоутеры зачем-то окрестили группу «нашумевшей» — хотя за последние месяцы было много поводов убедиться, что Расел Рахман работает, скорее, с эстетикой малых дел. В интервью из прошлой жизни «Спасибо» декларировали свою группу объединительной затеей, и в целом-то получается даже поодиночке: почти полгода Расел играл сольно, и у меня, довольно скептично относящегося к громкой музыке для детей и юношества (хотя именно по музыкальным исканиям «Спасибо» как раз симпатичнее и опытнее многих), за это время наконец-то получилось его песни расслышать. Поэтому топ очень личный; если идти путём максимально широкого ознакомления, следовало бы добавить трек «Разговор», где в списке жанровых трофеев группы появляется хип-хоп — но получилось как получилось, и их осталось девять.

Текст
Расписание тура и билеты

В 2023 году (даже на годовщину, случившуюся вчера) сложно думать о Летове — проще не думать. Но месяц его смерти стал для меня, в то время пятнадцатилетнего, весьма насыщенным.

История, которую люблю пересказывать: январь-2008, я сижу за пасьянсом «Паук» (других развлечений комп не тянул), фоном звучит альбом «Сто лет одиночества» — слышу его впервые — и уже ко второй минуте часового действа до меня доходит: это трансляция с того света. Подросток с бурным воображением рисует себе подвал по типу притона и состояние, в котором автор произведения может ТАКОЕ из себя исторгнуть; дешёвые колонки Genius вчитывают в происходящее сырость, допотопность, мифологию. Зудит мысль: этот человек непременно умер в девяностые. Лезу в Википедию: жив. Более того, успел променять рык на благость.

Через месяц Летов покинет свет по-настоящему, а ровно через три дня не станет моей мамы. Те дни были пропитаны тревогой: я боялся, что этими потерями не ограничится. В день похорон было по-апрельски тепло и солнечно. Начиналась новая жизнь.

Есть соблазн мысленно обозначить три отцовские фигуры, послужившие каждая эдаким занавесом между эпохами, в которые угодили: Высоцкий стал проводником между шестидесятничеством и застоем; СашБаш открыл телепорт из застоя в гласность; Игорь Фёдорович пробросил мост от перестройки к новому времени, где, как выяснилось, «конец никогда не наступит». Сказал как отрезал — мы живём в эпоху, намоленную аж в девяностые известной кучкой идиотов и примкнувшим к ним этим человеком. Конца не видно. Сорок лет, если считать с самого начала — а на смену никого.

Мне почему-то вдруг вспомнилась песня «Без меня». Спокойное рассудочное прощание, сделанное почти по методу Coil в Going Up, только наоборот: перечислить всякие ерундовые бытовые вещи и пригласить слушателя подумать, стоят ли они того, чтобы я ушёл, а всё это — осталось. Январь, апрель, капель, отрывной календарь на стене, корка хлеба, добрый ослик, горький дождик. Частенько ли мы вспоминали о таких мелочах последний год? А в последние восемь, пятнадцать? Видели мы, как убегает ЕГО мир, убегает ЕГО земля — та, жестокая, ломающая голоса и судьбы, породившая все эти тревожные ряды глаголов и заградотряды из существительных? За возможность увидеть одним глазком жизнь вне пределов дикой вселенной Егора Летова действительно можно многое отдать.

Сам Игорь Фёдорович, кстати, пытался. Как раз последними песнями, своими — или альбомом «Звездопад», где обращался взором в советскую утопию; не берусь судить, насколько далеко он смог уйти и бессмысленно ли это было, но такие случаи всегда напоминают о цели художника: а точно ли предел творца — это добиться совершенства в своём деле? Нет — видимо, для предела нужно выйти из себя; Летов в оба главных момента своей жизни так и сделал: сначала, когда после столкновения с карательной психиатрией рассвирепел — и потом, когда после заигрываний с катакомбной политикой успокоился. После этих двоих нынешний Летов, мёртвый — по счёту, выходит, третий; лишь спустя полтора десятка лет мы наконец-то учимся жить без него — пытаясь продраться сквозь горечь факта, что в существовании доброго ослика и, допустим, радуги над кладбищем в рамках одной песенной вселенной не видно никакого антагонизма, только один сплошной парадокс.

Корка хлеба, январь, апрель, отрывной календарь на стене — подобные этим ценности поколение наших родителей (да и кто-то, возможно, из нас, глядя в их сторону) искренне пыталось сберечь, считая, что в их наличии кроются мир и счастье. Пока есть худо-бедный пейзаж, возможность прокормиться и мирное небо над головой, пока всё это для себя чтишь — жизнь праведна. Не помогло: никакого противоречия с людоедством, с непротивлением разрушительству в этой мелкой аскезе и не было. Так что никакого «саморазвития по Летову», даже позднему, быть не может; может быть, лучшее, что можно сделать — выйти из Летова (то есть выйти сквозь), пройти мимо свалки устаревших понятий, вздохнуть тяжело. Искать иные формулы выживания на этом жутком перекрестьи обороны, нападения и прочих опорных зон. Возможно ли? Ответа нет. Но закрыть глаза и представить себе другой мир хотя бы в качестве упражнения — стоит.

https://www.youtube.com/watch?v=4FRcBADkAZk

Веру в красивые лозунги (и вообще в изречения на человечьем) на днях неожиданно вернул новой песней Ю. Ю. Шевчук — а вот следом ещё хорошее: от Евгении Резунковой из группы «Фивы».

У Жени теперь новый проект «Ладья». Ну, как новый: по красивой легенде, уже четыре года пишут альбом на лоне природы в Ленинградской области; летом посчастливилось слышать живьём — очень, конечно, изящный уход в лес под лихое басовое уханье; в запасе есть и песни более зажигательные, но тут тоже неплохо. По сравнению с «Фивами» (отвязаться от ассоциаций с прошлым проектом сложно) задорнее едва ли стало, зато в лучших традициях абсурдистски и своеобычненько — особенно на фоне того, как дрыгательная думер-музыка окопалась в городской черте и совсем не напоминает нам, что nature is a language.

Не знаю, нормально ли в таком признаваться, но сегодня весь день планирую проспать. Меня коробит от концентрации мыслей о том, что миллионам людей пришлось пережить за этот год. Хотя на пару отвлечённых слов сейчас хватит, конечно.

Последние два дня окунулся в русскоязычный гиперпоп; с умным видом рассуждать не буду, да и не смогу — но мне как раз нравится, в отличие от поборников чистоты оригинала (мол, надо произносить хайпер), как именно адаптированный вариант произношения вертится на языке: твёрдость намерений да экспрессивность чувства, — что-то в этом видится родное для человека, который в силу возраста внимал всякой горлопанной музыке нулевых; не зря один из примечательных альбомов жанра называется «Сила».

И сила эта в признании немощи, конечно. Сила — та, которая в насаждении «правды» или в твёрдой руке — сама себя разоблачает; в этом, возможно, причина вопиющей импотенции её попыток рождать оправдательное творчество, слишком уж автореферентна такая боевая машина. Зато у горя гораздо больше общего с шаманизмом — если уж не разогнать тучи, то безошибочно распознать, что они там себе льют. Воплотить сгусток чувства в пророчество, плач и молитву.

Пару лет назад я как человек пишущий (и слушающий) прошёл мимо проекта zarya — конечно же, из-за некоторой ревности: когда-то, ради пародии на тривиальные названия постпанк-групп, я придумал назваться Зарёй. Правда, люди на латинице оказались резвее и выпустили несколько релизов, пока мы мучительно рождали первый. В итоге с наобум когда-то взятым именем расстаться было довольно легко, поэтому я теперь Песни Зари, а за восходом звёзд гиперпопа ничего не мешает наблюдать.

Сначала написал «наслаждаться» — но, конечно же, нет, господи, так не назовёшь. С годовщиной напрочь увязалась песня из их альбома, в которой так живописно описывается неуют от потери чего-то близкого. Вне этого нового контекста (песня вышла в 2021-м) показалось бы, что «кого-то» — но душа разлуки всегда многосоставна, личное в ней спаяно с безличным. Как отделить государство от родины, а родину — от оставшихся на ней близких и дорогих? Как воссоздать себя в целости, если больше не собрать части — не склеить разрушенные дома, не спаять разорванные связи, не воскресить знакомых людей? Вот оно и слипается в ком, а потом и в стон, который зовётся песней.

Я хочу домой
Но мой дом потерян там же, где и ты
Кто-то очень злой
Злой
Разделил на до и после мою жизнь

И что важнее — «кто» он или то, что он «злой» — на этот вопрос я не могу дать ответа. Десятилетиями мы, люди, видим рождение очередной непоправимой бездны и будто бессильны её обуздать. Грань между оправданием и расставанием, между (относительной) безобидностью зла для тебя лично и беспощадностью его ко всему живому, до которого может дотянуться, слишком тонка. Год назад можно было лицезреть, как одно состояние от другого отделяли считанные часы.

https://www.youtube.com/watch?v=4-V6oSI8kzw

Ещё минимум полгода не получится пинать листья под соответствующий саундтрек — но торопить события, разумеется, тоже не будем. А потому продолжим еженедельную уже рубрику, в которой таланты и поклонники в лице меня отдают должное кое-чьим падениям и взлётам.

Сегодня на очереди — тридцатипятилетние именинники этой недели; читать рекомендуется в комплекте с год назад выложенным текстом, более детально вглядывающимся в феномен — и ещё одной штукой, которую выложу сегодня вечером.

Восемь (не)любопытных видео «Агаты Кристи»

Закрывая тему — несколько концертных фрагментов с группой, которые сложно назвать хрестоматийными, но которые, как по мне, могут наводить на некие размышления о том, что же было «с родиной и с нами»: странные разломы эпох; переиначенная самим же автором песня о людоедских моральных дилеммах бойни; вампирический лоубрау в логове попсы; настоящие и будущие имперские деятели; жутко разыгранные на сцене и без того страшноватые сказочки.

Боже, я должен убить (1989)

Номер, по неведомой причине не зафиксированный на альбомах — что одновременно логично и прискорбно. При всей неровности и режущей ухо рублености фраз («Жизнь // Вмиг // Скорченный блеф»), обидно потерять во времени это довольно сильное пацифистское заявление, да ещё наполненное синтезаторным драматизмом практически в духе тогдашних Depeche Mode. Спустя 33 года зарисовки в стиле «иди и смотри» уже не в чести — и автор песни старший Самойлов переделывает текст на более оправдательный (точнее было бы сказать, оборонительный) манер: нынче даже смерть, разумеется, не так однозначна.

Шпала (Музобоз, 1991)

Пытающаяся сладить с финансовыми трудностями группа приезжает в Москву на модную музыкальную передачу к вечно тёмному очкарику Ивану Демидову. В ответ на озвученные гастрольные планы будущий главред телеканала «Спас» (тогда сложно было вообразить такую концовку) спрашивает, почему группу потянуло на запад: «Они же не понимают, о чём вы поёте». В случае с «Агатой» замечание, возможно, имеет вес — как (да и зачем), к примеру, переводить словосочетание «трамвайно-рельсо-шпальный»? Та ещё каверза.

Пулемёт Максим (feat. Максим Фадеев, 1993)

Далеко не каждый ансамбль осмеливается с помпой отмечать пятилетие — но у Самойловых были все на то оправдания в виде именитых гостей. Правда, мало кто чаял в вышедшем к микрофону 24-летнем курганском дылде скорую сверхзвезду — исполненный номер оставляет ощущение беззаботного междусобойчика (в качестве бонуса над клавишами корчится одиозный Александр Пантыкин), да вдобавок ещё и текст является описанием соития в жутковатой форме военно-полового романа.

Розовый бинт (Витебск, 1997)

Мастер-класс по дресс-коду, в рамках которого группа заявляется на ведущий постсоветский поп-слёт будто на урок физкультуры — но куда более инфернальной по меркам «Славянского базара» внешность музыкантов становится уже в процессе сета. Волосы во всё лицо и пот во весь рост — так со стороны можно описать испытываемое Глебом во время самого жуткого, возможно, номера с и без того дьявольщинного «Урагана» (в том же году на родине Гоголя действо в общих чертах повторится).

Сны (1999)

Ещё до всякой «гойды» публичные выступления были, кажется, излюбленным занятием актёра Охлобыстина: в 1999 году он вёл фестиваль под названием «Хвалите имя Господне». Кто догадался позвать на столь благое мероприятие группу не самой набожной репутации, науке неизвестно (хотя в том же году Глеб, к слову, принял православное крещение) — но очевидно, что эксперимент вышел интересный: начали песней «Вервольф», а продолжили вот этой — ещё одной редко исполняемой с только что вышедших мрачных синт-поповых «Чудес», да ещё в непривычно полностью гитарной аранжировке.

Полковнику никто не пишет («Ночной VJ», 2000)

Николай Комягин после недавнего переосмысления этой же песни, конечно, мог бы попросить Самойловых подержать своё пиво — но, кажется, сравнивать две попытки сложно: у Shortparis ладонь превращается в кулак по воле злобы дня, а у «Агаты» — дословный дворовый кавер на песенку друзей: довольно смешной, но в полной версии той программы встречаются номера и с куда хуже настроенными гитарами.

Звездочёт («Большая премьера», 2005)

После небольшого спада братья снова зачастили на ТВ в прайм-тайм — вот, к примеру, в совсем недолго жившей передаче они представляют под фанеру одну из лучших песен с «Триллера» в сопровождении довольно навязчивого (да, уместно именно это слово) фаер-шоу и людей, которых скорее ожидаешь увидеть спустя пятнадцать лет в шоу «Танцы» на ТНТ совсем под другую музыку.

Два корабля (Олимпийский, 2015)

Мало кто помнит (да и вообще обратил внимание), что второй из двух ностальгических концертов по случаю кратковременного реюниона группы случился в вечер убийства Бориса Немцова — тот ещё жутковатый символизм. Накал страстей на сцене тоже был драматическим: во время исполнения классической песни, посвящённой умершему отцу братьев, Вадим демонстративно сторонится Глеба, и последнюю фразу песни тот совершенно болезненным образом завывает; не открытый финал, а прямо открытый перелом какой-то.

Бонус-трек: Agata Kristy Revival Band — Ein Zwei Drei Waltz (Лужники, 2003)

Каким можно вообразить себе кавер-бэнд «Агаты Кристи»? Вокалист в чёрном, с сигарой и в шляпе, ужимки, подражательные текстики про смерть да про любовь. Реальность: дресс-код и пластика в духе, ну не знаем, раннего «Сплина» — да ещё и сам ансамбль прилетает на 15-летие своих кумиров в Москву прямо из Чехии.

Любимые песни. Монти Механик — «Пил» (демо)

У группы «Монти Механик» вышел сингл, впервые за долгие годы отмеченный участием сооснователя проекта Ивана Лужкова; мне, как бесповоротному адепту именно «лужковского» периода, эта новость приятна — да и хороший повод вспомнить, а что там вообще в лучшие времена было. (Про новый период у меня либо хорошо, либо ничего, к сожалению.)

Лужков и автор песен Георгий Мишнев записали вместе два альбома: «Мелодии» (2012) и «Интерференция в тонких плёнках» (2014); тот случай, когда отличия первой записи от второй так живо чувствуются, что их можно описывать в самых простых (то есть самых возвышенных) человеческих метафорах.

За пять лет до выхода «Внутри Лапенко» союз Лужкова и Мишнева описывали как «дуэт инженеров из Челябинска» — и уже тогда от слова «инженер» веяло каким-то аутсайдерством, хотя хотелось затолкать эти ассоциации обратно внутрь себя: чем больше расслушиваешь, тем лучше понимаешь, что ну совсем не правда; это не аутсайдерство, это — реализм. У «Монти» получилось выразить состояние безымянного героя, который давно уже вырос из подержанного «Москвича», но способен себе позволить разве только побитую «Вольво»: больно, хотя жить можно, если не стесняться. Так и утешаешь себя, мол, время пролетит быстро — а там, глядишь, уже и на «Кию» можно накопить, пока что не в падлу пару лет на трамвае поездить. Даже романтично.

Именно в этом — обывальство как романтика, а не способ окопытиться — главное достоинство мишневских текстов; ранних уж точно, за поздние не ручаюсь, не в теме. Ощущение скромного праздника хорошо раскрывается на «Интерференции...», втором альбоме «Монти» — название не врёт, возникает ровно то оптическое явление, когда свет волшебным образом распределяется по замкнутому пространству жизни, а вместо всегда напрашивающегося к надтреснутому голосу с обочины бытия Гофмана — торжествует сияющий Хоффман, пусть даже герой знает обоих, возможно, только по википедии.

Две мои любимые песни того периода, «Калейдоскоп» и «Пил», задолго до своих окончательных версий вышли отдельно (то есть как вышли: цифровая дистрибьюция на заре 2010-х в ходу не была, так что просто лежали в Интернете) — и попали в межальбомный лимб: здесь ещё слышится акустический аскетизм дебютных «Мелодий», но уже чувствуется глубина, которая придёт на следующих записях. За альбомный вариант «Пил» мне даже было обидно: вроде обрела красивое синтезаторное вступление, вроде и слэп-бас по душе — а пьянеть под неё как-то не выходит.

На двадцатый день нового круга трезвости и в +15 (Москва, прости!) та демо-версия «Пил» всё ещё имеет эффект совершеннейшего дурмана: аранжировка пока не продумана — но зачатки её, скелет, уже и тут вполне функциональны; всё держится, с одной стороны, на лирике — «ходил и пил» отлично рифмуется с аукцыоновским «ходил и падал», в смысле деталей абстракцию аналога даже дополняя; с другой, на гитаре с задержкой, сначала работающей хаотично, зато красивыми, в изящном стиле «пьяного мастера» мазками — а затем идущей на слушателя в некоторую психическую атаку. В сумме, как ни странно, звучит очень тихо и нежно. Да и длится без малого две минуты.

Знакомые слушатели говорили, что «атмосферу делирия» лучше выражает новая версия песни — но я им не верил и чувствовал себя долгие годы одиноким ублюдком. И вот сюрприз: незадолго до выхода нового сингла Мишнев выложил на стриминги именно тот, старый вариант — а это значит, что я не одинок в своих предпочтениях. «И свет меня пронзал, меня пронзал...».

Утром узнал, что умерла моя бабушка — из доживших до 2023 года родственников, кажется, мало кто был мне ближе и понятней. Она была ребёнком войны с луганщины, извилистыми (что понятно для той эпохи и таких вводных данных) путями очутилась на Урале, где полвека стояла за прилавком «Детского мира», а на пенсии трудилась там же уборщицей; последний факт тщательно скрывался от деда, человека весьма мнительного и агрессивного (как мне запомнилось). Дальше я расту, фактура теряется; в прошлом году поздравил друга и Шевчука, но не бабушку — хотя у всех троих др в один день; ввиду дальности расстояний виделись мы строго раз в пять лет: ритмы поездок нарушил ковид, а потом известные события вокруг её исторической родины: мне не хотелось задевать её, с обострившимися болячками, разговорами на эту тему — ей было страшно и тревожно месяцы, год, восемь: единственное, что я знаю. Этим летом будет триста лет городу её зрелости, я планировал даже юбилейный вылет по случаю — а теперь и смысла нет. Минус один повод думать о России. Или плюс. Смерть штука двойственная.

В смятении чувств отправился прочь от цивилизации ловить весну, дошёл до холма. На армянском белыми буквами там выложено «Абовян» — и внутри от такой картины сама собой заиграла фраза «this is not Hollywood» из репертуара группы The Cranberries. Хотел даже выложить фото с соответствующей подписью, рука рефлекторно потянулась за телефоном — да вспомнил, что благоразумно не взял его. Хорошее упражнение по автономии. Ну, а песню можно допеть в голове самому. Run away, run away, is there anybody there?

1 марта как раз стукнет тридцать лет дебютнику. Если бы не смерть Долорес О'Риордан, я мог бы, честно говоря, ещё годами игнорировать его силу, ставить на полочку к Pablo Honey, вышедшему на неделю раньше — формально и там, и там робкая проба пера с расплавленным импрессионистским звуком, по которому легко можно опознать 1993 год: у Suede примерно то же потёкшее сливочное масло было на первых двух альбомах. Но масло маслу рознь, не сравнишь: на PH такого сильного набора песен не имелось, а у The Cranberries, во-первых, имелся Стивен Стрит — продюсер, собаку съевший на гитарном импрессионизме и способах делать его действительно внятным (нет повода для panic on the streets); а во-вторых — была сама Долорес, у которой и кладезь житейской мудрости, поразительно соразмерной возрасту, и чулан граблей, близ которых ходить и ходить целую жизнь. Как там было-то: хорошее упражнение по автономии.

Лихой заголовок альбома, за который сразу цепляется глаз, на деле сводится к проклятым двум словам: можем повторить. Даже если никому (будто) не нужно, даже если все это проходили: невзаимность, предательства, депрессии, несчастные браки, утешение в материнстве, самовнушение на дне стакана; был и будет этот железный, описанный вдоль и поперёк набор ловушек — но горькие истины и инстинктивные скрепы раз лет в пять нуждаются в изложении заново (или как там сейчас у книжников модно — в саммари). Потому и больно, конечно, слушать эту начальную точку пути. Уже горько, но ещё наивно. Дебют как панихида по самим себе, зачин как сумма жизни, первый манифест как подведение итогов мечты.

Впрочем, такое резюме можно составить по мотивам прослушивания альбома и без моей помощи — но как передать опыт в поезде дальнего следования, где через динамик чаще Zombie и «Попытки №5» за сутки в пути почему-то ничего не звучало? Как рассказать о бесконечном радио в бабушкиной квартире, которое врубалось в шесть утра с гимном и уже не умолкало? А про дедовский закуток, под завязку забитый кассетами Сергея Наговицына, раз в десять превышающих числом номинальный объём дискографии исполнителя? Суммарно провёл в такой атмосфере от силы полгода из своих тридцати — и этого оказалось достаточно, чтобы заразиться миром звуков как странной, вживающейся в сознание замкнутой системой. Благодарен ли я по-настоящему за эти уроки? И если благодарен, то больше чему — жизни или смерти?

Never before, never again
You will ignore, I will pretend
Never before, never again
You will ignore, I will pretend

Весна 2018 (?) года, но по факту ещё зима; я иду по заметённым снегом улицам Тулы, слушая тот же дебютник «крэнберриз» впервые в жизни от начала до конца — и впервые же всерьёз задумываюсь о том, отделимы ли чувства от манипулятивных практик. Раньше я думал: любовь плоха, так как в самой идее любви что-то не то. Годами отсекал привязанности. Потом вдруг понял, что отсекаю жизнь. Но, даже вооружённый разгадкой, всё ещё не справляюсь. Просто иду мимо голливудской надписи Աբովյան и думаю: если окажемся в Армении вместе, мы с тобой обязательно сюда придём. Сфоткаемся, и я всё-таки запощу эту подпись. Впрочем, всякая фантазия не имеет смысла, она лишь ранит. Особенно когда ничего, кроме неё, дать не можешь. От планов на жизнь возвращаюсь обратно к смерти. Умолкаю, надеваю траур. Это — для одного.

https://www.youtube.com/watch?v=5kH8u4Odh6w

50 лет дебютному альбому Тома Уэйтса

Как только прознал о грядущем юбилее альбома Closing Time, начал слушать Т. У. Мой сосед, большой почитатель уэйтсовского таланта, проходил мимо и услышал знакомые звуки; я был вынужден сообщить ему, что займусь переслушиванием дискографии артиста в ближайшее время — и в ответ услышал: «Блин, это же тогда мне всю неделю из комнаты не выходить».

В тот момент я совершенно его не понял — а спустя семь дней сам сижу, растерянный перед портретом человека, которому удалось не только благополучно телепортироваться из тела пьяницы в личину актёра одного театра, но и как-то обхитрить постмодерн: из увядающего пиано-фолк-певца пересобрать себя в изделие на запчастях Скримин Джей Хокинса и Кэптэна Бифхарта и таким макаром проехать ещё сорок лет. При этом не спился, не обозлился. Не умер, сколь банально это бы ни звучало. Как в случае с Кейвом, никогда не проникнусь душой — но аутсайдерская эта сборка на миллион мне всё же чем-то мила.

В прошлый раз так много слушал Уэйтса в лихую годину пубертата: ничего не понял из раннего, а из позднего внятно воспринимал только самые драйвовые хрипы; из всего многообразия пышущего тестостерона, эрзац-блюза и батя-рока Уэйтс, кажется, не самый дрянной выбор. Спустя полтора десятка лет процесс всматривания в пыльного помонца прошёл, конечно, вдумчивее и осмысленнее. Возьмём тот же Closing Time — тогда казалось просто иронией, окрестить свой дебютник «временем закрытия». С тех пор в моей жизни случился период, когда я десять месяцев кряду закрывал книжный магазин; оттуда я вынес, что closing time — всегда самый рассвет. Перефразируя Мамонова, ещё не закрылось, а уже моешь. Сколько романтики, сколько нежности, сколько тайны вмещали в себе эти двери, эти минуты, эти часы...

Красиво и символично, что в песне, давшей название альбому, совсем нет слов — зато есть место для заметок, своих фантазий; без нужды в объясненьи, без необходимости цитировать всегда фонтанирующего абсурдизмами виновника торжества. Без необходимости предыстории — то есть без россказней о, возможно, самом конкурентном открытом микрофоне тех времён в Troubadour; о деньках в пиццерии «Наполеон»; о Дэвиде Геффене; об аккомпаниаторах. Давайте лучше вслушаемся в эти четыре минуты: Том овладевает клавишами изящно-небрежно — настолько, что можно в духе поздних кулибинств сабжа ухудшить плёнку, и получится The Story of an Artist Д. Джонстона. Но звук здесь гладок, как и взятки — он прожил какую-то невероятно прозаическую жизнь, то есть всамделишную поэзию и правду. Ещё с неделю, наверное, зависну и буду среди ночи просыпаться от невозможности находиться на одной планете с таким идеалом. Ты прав, друг мой А.: из комнаты выходить совершенно не хочется.

Немного утомляет быть вестником юбилеев, свадеб и смертей — но это самый доступный способ держаться в писательском тонусе, не забывать о любимых артистах, да ещё ставить кому-нибудь в укор забывчивость.

Вчера 35 лет исполнилось группе «Колибри». Грустно было увидеть ноль анализа и славословий по этому поводу; родившись в стране, где ударнице на репбазе могут предложить китайские палочки вместо барабанных (был свидетелем однажды), к песням Инны Волковой, Елены Юдановой и Ирины Шароватовой (и куда без наследия покойной Пивоваровой, конечно) хочется возвращаться как к чему-то утвердительному и утешительному, к медленному и созерцательному girl power, каким его можно помыслить среди эпохи тёмных веков.

По случаю переслушал несколько записей «Колибри» — пару песен с альбома «Бес сахара» и пару поздних — поразившись их насущности даже там, где раньше отказывался что-то видеть: песню про тонущую станцию «Мир» я сначала вообще воспринял как запоздалый привет из начала двухтысячных — а оказалось, слова совсем про другое: они об опасности, которую многие уже чувствовали, но немногие видели. Что говорить о других гимнах хрупкости и отповедях мерзости — а также искреннем желании (и трезвой почти-невозможности) разглядеть вещи, которые всегда лучше пуль.

Я помню, счастье есть, я знаю, саду цвесть.
Но где такие люди, тысяча орудий...
Страшно перечесть.

В период после ухода Пивоваровой «Колибри», возможно, растеряли блеск в глазах — но абсолютно точно нашли свою глубину. Да и время играет на руку: аранжировки Олега Эмирова, Андрея Градовича, Виктора Санкова и других в старомодности упрекнуть всё сложнее: будто время само окрашивает их домотканность в цвета вечности. Что послушать по случаю? — Из раннего: начать с арт-попа «Маленьких трагедий», разумеется. Из позднего: альбом «Счастья нет», вышедший два года назад: лебединую песню, собранную в дистанционном формате из старого и нового материала участниц группы при содействии в том числе вышеупомянутых людей. Что почитать? — Из двух вышедших книг читал лишь эту в формате устной истории: печально-поучительно из-за возможности увидеть изнанку отношения тогдашней маскулинной музыкальной тусовки к женскому коллективу — было оно, за редким исключением, свысока; есть ещё мемуары Инны Волковой; в формате же текстов — вот наткнулся на рецензию, где всё по достаточным верхам ухвачено: и влиятельность арт-экспериментов старых работ, и ценность нового, которую даже за ширмой спектакля (заменившего собой концертную презентацию) не спрячешь.

Ну и, раз уж сам посетовал на непозволительную редкость текстов про достойных артистов — у Бориса Стародубцева получилась неплохая вводная по Xiu Xiu. Автор пишет, что написание материала было тем редким случаем, когда он задумался о сторонней редактуре — но не знаю, мне годится и так (сказал человек, сам остро нуждающийся в редакторском взгляде, хаха).

Поспорил бы только с выбором альбома для ознакомления: Forget не переслушивал пару лет, но помнится мне, что в нём мало нужного чувства опасности: до поры у Джейми Стюарта получалось лучше изъясняться именно на ломаном, жутковато нелинейном музыкальном языке. Последние две-три работы в этом ключе (после Angel Guts...) уже кажутся извращённостью ради самой себя — в результате выходит искусство на любителя Death Grips и попсово повисеть на реддите; прости, Джейми. Сам бы я на месте новичка начал с Dear God, I Hate Myself: дурацкий (и оттого довольно дикий) поп-альбом, сделанный в одиночку на игровой приставке — притом очень похожий на группу «Кассиопея», если бы те были не белорусами, да и тяготели бы к невыносимой прозаичности сюжетов.

Именно такие сюжеты, от которых трудно отворачиваться, в наши жуткие дни есть позыв видеть и слышать, в этом я с Борисом солидарен — впрочем, тут есть соблазн (для слушателя) получить эффект хуже, чем от думскроллинга. Любые новости, увидеть которые мы так боимся и так вожделеем (звучит ужасно, но спорить трудно), можно перевести в формат притчи, вечной истории, показательной личной драмы — и в такой форме они станут будто бы поучительными, но эскапизма ухода от настоящих бездн и сублимации в этом окажется не меньше, чем в тупом созерцании сплетен и бездушной информационной ленты. Готовый фастфуд или попытка эмпирического вглядывания в тяжёлые вещи — сложная грань и сложный выбор; впрочем, возможно, я как всегда упрощаю.

Релизная пятница, кажется, не для того дана, чтобы слушать один альбом из десяти — но я поддался настроению, и в особенно плодоносный на альбомы день заслушался дельфиновским «Прощай оружие». Автор специально подчёркивает, что запятой тут никакой нет — понимай как хочешь, но я голосую сердцем и не прощаю ничего, а вот улыбнуться и обнять любимых — да, захотелось.

Пока читал на «Кольте» стенограмму беседы оставшихся в Москве культурных деятелей, вдруг неожиданно задумался о социальной группе, которой за пятьдесят, которая осознанно никуда не поехала и которая по соображениям совести не будет всеми руками за, а запугать её можно только лишением свободы: в рядовые с пятидесяти не берут. Дельфину 51, он ещё пять лет назад записал альбом о 2022-м и последующих годах, пересказав грядущее с профетически-хирургической точностью. Последние годы его творческой активности я пропустил — казалось, перерос — а теперь вот выяснилось, что возраста нет, но есть чувство; есть заповеди, как быть неговном (которые всё равно нарушаешь); есть тяга любить ровно так, как поёшь; есть какая-то точка постоянства, в которой каждый день с младых ногтей читаешь колыбельную собственной смерти — при этом успевая ещё и деятельно жить, будто взял у вечности какой-то умопомрачительный займ и тщишься теперь отдать.

В общем, переслушал всю сольную дискографию Дельфина, преисполнился и расположил его альбомы от худшего к лучшему.

https://syg.ma/@pm-mag/diskoghrafiia-dielfin

Хотел выложить здесь просто текстом — но часть лучше спрячу, как раньше говорили, под кат; сделал популистским пунктиром заметку-признание в том, что все подводные камни при слушании Дельфина в 2023 году я осознаю.

Правда, там опять ни строчки о том, что альбом про пламенное чувство не может быть просто альбомом про пламенное чувство — замечание, которое видится ключевым, в отличие от всех этих обсуждений допустимой шкалы эскапизма. Проблематика любви во время бойни, кажется, никого всерьёз не интересует — стратегии сраться или паниковать как-то притягательнее, видимо — а вот для меня это вопрос, над которым приходится думать, поскольку 2022 год вернул меня к отчуждению, к невозможности что-то дать даже самому себе, когда нет никакого завтра, что уж говорить о близости с партнёром. И «Прощай оружие» — будто утешительная аудиозапись в этом смысле: горе сближает, пробуждает в мужчине инстинкт защитника идеалов и добрых чувств, раскрывает глаза и поворачивает к близким, поскольку есть за кого переживать. Что на самом деле далеко от реального положения вещей, естественно: на альбоме Дельфина мы слышим только один голос — а это будто накрывать партнёра одеялом без его запроса: ему ведь сейчас должно быть холодно.

В этом смысле лучшим решением оказывается послушать параллельно с Дельфином и альбом Наади, и, допустим, песню проекта «Дочь»; полифония разных людей и их ощущений, как выясняется — слабая прививка от всеобщей тупости, но от высокой маскулинной поэзии точно может сработать. Это не значит, что альбом Дельфина в этом разрезе плох, скорее напротив — он хорош в связке с другими: мне видится в коллекции частных портретов воссоздание болезней социума по крупицам впротивовес карикатурному обобщению. Пульсирующее тело каждого против закостенелого, обессмысленного социального тела — вот та баталия, что в идеале может сейчас занимать умы.

К сожалению, не в кондиции сейчас делать из двух половинок цельную мысль, поэтому по ссылке чуть бурчу о политическом аспекте дельфиньих песен отдельно от личного.