Сегодняшний понедельник в тех широтах, где я живу — день солнечный, потому обычная тяжесть начала недели не слишком ощущается. Отсутствует желание размышлять о сложных материях — хотя при обсуждении группы, о которой я намерен рассказывать понемногу в ближайшие месяцы, материи эти несомненно понадобятся.

Трудности здесь не только (и не столько) терминологические. Давненько уже позабыл, как это: всматриваться в исполнителей, которые выходят из дома порепетировать или дать концерт не реже, чем в магазин; хотя и хождение мимо супермаркетовых полок, несомненно, становится редким самоценным перформансом — есть ведь доставки, пусть курьеры по улицам бегают. Но вот теплеет, даже интроверт позволит себе выйти в свет, к бесконечным товарным полкам. Поздне-летовское «радостно в магазин, празднично на футбол» уже не выглядит ажитацией большого ребёнка — для кого-то это будни на планете Земля.

Такие утопии капитализма ещё и приятно масштабируются. Сам я недавно помирился с существованием Москвы, когда начал относиться к ней как к витрине — недаром когда-то из моего городка в столицу ездили прежде всего за редкими на периферии продуктами. Но для меня, потомка, вожделенный продукт уже не хлеб, а — зрелища. Соответственно, вся эта побочная городская/любовная/гражданская лирика, постоянно вторгающаяся в долгие поездки, интересовать перестаёт: приехал — сходил на концерт — уехал, оставляя сайту железных дорог свои цифровые следы. Уложиться в десять часов, из которых восемь — в дороге с видами необъятной, — высший пилотаж, кайфоловля достойного уровня. Без драм.

За зиму съездил так трижды; два раза из трёх — на группу «Нелюдимка», про которую здесь уже было дважды написано. Свои впечатления от концертов, правда, ни разу здесь не описывал — но это ещё впереди. А пока хочу анонсировать их альбом, выходит 24 апреля — то есть, получается, через пятницу. Чем удивят (или разочаруют) «Вечно зелёные аллеи», для меня и самого загадка: «Нелюдимка» постоянно сочиняет и играет что-то новое, нахэппенингованное на репточке, удуманное (видимо) на московских изогнутых улицах. Эту тягу к бесконечному созиданию в музыке я всегда ценю. А в «Нелюдимке» восхищаюсь ещё и двойничеством, тоже концепцией мне близкой: вокалистка Ульяна снималась в кино, играла в театре покойного Юхананова — но нет ощущенья, что из этого портфолио в музыку проникают вещи поверхностные. Всегда ведь напрашивается такой предрассудок, будто актёры могут принести в свои песни только «правильную» дикцию и вычурную манеру держаться, а частичка души останется спрятанной за капустническим смешком.

Но на капустнический смешок нашлась панковская оптика, логика протестующего побега от всей этой мишуры. Я уже отмечал, что в песнях «Нелюдимки» много крика — того, что через ткань нашей реальности будто просачиваться бессилен; ан нет, здесь он на месте, вызывает позабытый неуют. Впрочем, ладно, об этом когда-нибудь позже и на наглядных примерах. А сейчас, в ожидании, призываю вас, как нынче принято говорить, пресейвить альбом на тех площадках, где для вас привычно (и этично) слушать музыку. Исполнителям это поможет с охватами публики, а нам — не забыть про выход альбома. О содержимом ещё поговорим.

Когда я размышляю о поющих актёрах на инди-сцене, в голове у меня есть несколько конкретных примеров. Один из них как раз недавно вспомнился.

Блуждая на одном видеосервисе, обнаружил старую запись, которой уже лет 9 или 10. На ней актёр Василий Михайлов исполняет песню, собственного, что ли, авторства. Из уважения к артисту — и понимания, что первые свои творческие опыты со временем неизбежно хочется (да и приходится, чтоб не ломать ничьих эстетических чувств) прятать подальше — ссылку давать не буду. Но происходящее, на мой взгляд, ужасает своей банальностью: какие-то нежноватые леонидофёдоровские голосовые рулады, заискивающее лицо (не взгляд, а вот именно лицо), какие-то пропеваемые слова нарочно-непонятно-о-чём. Для меня такое — абсолютный антипример, как можно прийти из артистической среды в музыкально-певческую. И в лучшем случае, стать седьмым в очереди героем дружеских посиделок, которые ещё и на камеру заснимут, кому-то из гостей под водку такое придётся по нутру — а там и регулярные сценические появления где-нибудь в «Джао-да» замаячат. Может, даже сольные, а не сборные.

Но, к счастью, я знал, что было с этим парнем дальше. Нынешний проект Михайлова «Бомба-Октябрь» оказался на слуху ещё в начале 2020-х — впрочем, тогда, при живых (в смысле, наличествующих географически и стилистически рядом) Илье Мазо, «Синекдохе Монток» или группе «Отваал» будто не было потребности в ещё одном проекте, сюрреалистически пропускающем жанр авторской песни через фильтры современной электронной музыки. Возникало ощущение, что человек включил режим «насмотренности» и попытался воспроизвести нечто похожее на перечисленных собратьев по уму. Получалось весьма недурно — и всё же в режиме «идеальной копии», эталонного дополнения к каталогу объединения Random Drama (в которое входила, в частности, та же «Синекдоха») проект Василия смотрелся странно.

В прошлом году выпал повод про него вспомнить: каким-то образом наткнулся на текст о только что вышедшем альбоме «Бомбы-Октябрь» от автора канала «матвей ворчит». Послушал. Забавно, что только сейчас я осознал за собой невольное заимствование; концепция свежей записи Песен Зари отчасти была инспирирована как раз этим альбомом: я ведь тоже решил задействовать в треках голосовые сообщения. Правда, Василий использует послания своей бывшей пассии — а я только свои, да ещё и самые безличные, бытовые. Но от факта, что сам приём меня зацепил и фоново засел в голове, отнекиваться не буду. А вообще, он стар как мир, извиняться нечего.

Занятно, что свой текст я начинал с намеренья похвалить «Бомбу-Октябрь» — но перечитывание тех мест рецензии, где цитируются фразы из песен, отвадило меня это делать. Лёха Никонов, Пикассо, Цой. Почему нельзя утвердить свой мир с нуля без участия этих персонажей? Зачем сверять свой жизненный путь с Дионисом? При этом я согласен с Матвеем: не откажешь музыкальному материалу в органичности. Благодаря творческим соратникам у Михайлова проявился свой стиль, который на актуальной местной сцене особо не с чем уже сравнить: если взять за скобки рэп, весь современный ретро-декаданс умещается либо под ковром, либо под запретом. В этом смысле — красиво наверчено. Правда, самой планете «Бомба-Октябрь» я смело поставил бы ноль; не очень-то там мне уютно.

Несмотря на без того насыщенный синглами и альбомами день (от Муджуса до куда менее очевидных Failure), приятно, что у двух рецензентов нашлись силы ещё до обеда отписать по релизу мной любимой «Нелюдимки». Первая рецензия смешная, другая весьма точная; начнём со смешной: понятно, что из этой вашей Британии российскую сцену не видно, но прям хочется проораться от контраста описанной фантазии с действительностью: в трактовке Паши Борисова квартет превращается в сольную исполнительницу, кого-то типа Регины Спектор; надеюсь, Тае, Саше и Макару (и Нелюдимке Ульяне, разумеется) это чтиво сегодня поднимет настроение.

Зато Лео Ковалёв сумел осветить теги-тезисы альбома настолько точно, что мне остаётся только развернуть и прокомментировать им сказанное.

Полуразговорный арт-поп, парадоксальным образом сконструированный из слоукора и пост-рока - то есть из невеселых  и чурающихся театральности жанров. Нарочито дилетантская музыка Нелюдимки может поначалу сбить с толку - подача тут часто такая, что ты озадачиваешься, где пост-ирония, и где новая искренность; при этом порой появляется ощущение, будто ты зашел на вечер поэзии.

Про вечер поэзии особенно тонко: месяц назад живьём я слушал Нелюдимку... на вечере поэзии в библиотеке. Если обсуждать внутреннее убранство, место, конечно, стерильно-по-собянински отмодернизированное: все и всё белое, чистенькое, вежливое; какой же тут, мать вашу, построк-концерт в этом городе, в этой стране, в этом чёртовом двадцать шестом году? Но получилось же, удалось: никакой лукавой полуакустики, всё в полном звуке и на свойственной группе живьём знатной громкости. Впрочем, на такой концерт попадут сорок (не)счастливцев из околомосковской агломерации, остальным и так хватает дел и тягот; что же делать этим остальным? Конечно же, слушать студийные записи. И тут начинаются ВОПРОСИКИ.

У самого, если что, таких вопросиков к группе нет — зато есть понимание противоречия, которое вырисовывается, когда я снобски отказываю чему-то прекрасно записанному и спетому в похвале, выискиваю какие-то мелкие недочёты, но попутно прощаю себе «дилетантство» собственных музыкальных опытов — и опытов людей, которых считаю близкими по духу, по отношению к вопросу, как может (без всякого «должна») звучать музыка.

Почти всякий слушатель, чей резон простирается дальше ситуативного «потребления» «понимает», что играющему (в) музыку/сонграйтинг нужно эту самую музыку/песни для начала «добыть». Разночтения начинаются на вопросе, что делать с «добычей» дальше: оставить блюдо сырым — или же заморочиться, обработать и подать по высшему разряду. Разумеется, есть в этих двух стратегиях нюансы, оттенки, полутона — но люди, согласившиеся довести свою песню до слушателя в неотличимом от исходного звуке, попытаться пронести в студию живость и неуклюжесть записей с репетиции, автоматически рискуют угодить именно что в разряд крайности, курьеза, эксцесса. Мне не нравится эта ситуация — но слушателя, требующего хотя бы минимально привычных эстетизма и выверенности, я тоже хорошо понимаю.

Прецедент, в котором критик, столкнувшись с подобной шершавой звукописью, начинает в своих трактовках метаться — то ли перед ним постирония, то ли новая искренность — это тоже, конечно, смешно. У меня к этому чувственному новоязу 2010-х выработалось антинаучное отношение, чисто на опыте: рано или поздно юморист необратимо сливается со своей шуткой; то, что сегодня пост-ирония, завтра — уже постсерьез. Вот, песни «Нелюдимки» и есть такая доведенная до весомого и осязаемого постирония: они явно зрели в этом уже крайне запутанном интернетовско-литературном, слабо понятном даже не таким уж пожилым тридцатилетним детстве — но нам ведь совершенно необязательно это выкупать; здесь главный язык — это не фразы и предложения, а само по себе явление голого тела текста. Современная поэзия на русском уже которое десятилетие стремится пронести в себе некую обнаженность — и это стало уже в некотором роде черной меткой, объектом смешков и насмешек; в музыке такая смелость непривычна: раскованность российской инди-эстрады после смерти Комягина под большим вопросом.

Впрочем, не вечно же нам от маскулинности чуда ждать. В лице «Нелюдимки» поэзия спасает свой собственный шаблон, обертывая его в форму песенной музыки, которая тексту не в фон, а в унисон — а песенная музыка, в свою очередь, от такого равноправного вливания тоже перезапускается.

Конечно, появляется большой соблазн обнулить все эти слова одним лишь допущением; мол, перед нами невольная адаптация очередного западного тренда: построк-группа caroline на своём прошлогоднем дебютнике (подсказывают: втором альбоме) примерно так же низводит величественный жанр к чему-то уютному, комнатному, репетиционному. И, типа, наши нелюдимки — это просто русские кэролайн, которых мы заслужили, с поправкой на специфику искусства и жизни в России. Но, к счастью, в такое сравнительное упростительство уже давно не верится.

Завтра, наверное, всем будет уже немножко не до этого, так что предлагаю вспомнить добрым словом Яну Станиславовну Дягилеву. Без одного дня тридцать пять лет назад, в мае 1991-го, она вышла и не вернулась.

В самиздатовском журнале «КонтрКульт'Ура» после смерти Янки устроили довольно пафосное прощание не с человеком даже, а с эпохой культа ранней гибели артиста, пределов человеческих возможностей в сочинении: думали, игра, концепция, а оно вот до чего дошло, до всамделишних потерь. И по прошествии лет хочется даже этой позиции кивнуть. Но зритель, претендующий на соучастие, всегда играет в свои игры, в интерпретации, в культы, это суть зрелища. А всегда ли делает это творец?

У Дягилевой не было летовского идейного размаха интервью, зато есть книга посмертных воспоминаний, состоящая из встреч, пересечений, перемещений, домыслов и недомолвок. Однажды Янка говорила с Башлачевым, это была важная для неё фигура. Разговор прошёл странно, но никто уже не узнает деталей. Наверняка этот разговор мог бы помочь нам узнать о её взгляде на суть творчества, что-то такое ими в беседе было затронуто. Это останется тайной. Но будучи тайной, этот эпизод для нас ничего не значит.

Фатализм судьбы Янки нужно, кажется, искать не там, где его пытался вымученно найти флагман самиздатовской рок-прессы; в ее песнях лично мне с самого начала послышалась женская, ну или до некоторой степени человечья доля; Летов начал и закончил творческий путь песней-манифестом о полете снаружи всех измерений. Дягилева летала внутри. Эдакое метание отчаявшейся души по комнате в коммуналке; славно, что песен пусть и было относительно немного, но остались они в самых разношерстных (из возможных тогда) аранжировках и вариациях: хочешь под гитару, хочешь — в металлическом лязге струн летовских, собственных, чьих-то еще: комнат, где готовы были помочь записаться, оказалось достаточно, чтобы составить наследие. Зато комнат, где почувствовался бы окончательный приют, душевный отклик и покой, кажется, не оказалось. Одно хождение по мукам да по звукам. Именно оттого, наверное, так болезненно-по-родному во мне отзывающееся.

А что касается коммуналки, коммуны: мне тут недавно мой товарищ Миша Наговицкий подкинул очень красивый ракурс для рассмотрения последнего (в классической итерации) альбома группы Коммунизм, «Хроники пикирующего бомбардировщика». Ну, я всегда воспринимал этот альбом как открытку-прощание с восьмидесятыми (да и советской эпохой, и себя в ней) от дуэта Летова и Кузьмы Рябинова — но для Миши, расслушавшего «Хроники» только недавно, альбом показался, грубо говоря, звуковым аналогом дружеского праздника, посиделкой нескольких товарищей по сиб-панку на посошок. А ведь и правда: тут и песня в исполнении тогда уже покойного музыканта Селиванова, и Янка поет парочку песен («Белый свет» из наследия советской эстрады, и свою «Нюркину» дуэтом с подругой Юлией Шерстобитовой). К чему я об этом скорее побочном факте дискографии Дягилевой вообще вспомнил? Думаю, нет первобытнее чувства из социально-коллективных, чем нахождение в гостях, где тебе хорошо. Да, это чувство не вечно. А возможно, и иллюзорно. С годами оно трансформируется: в детстве тебе частенько радостно (если только на стул с требованием стихов не зовут); когда чуть подрастаешь, эта радость становится хмельной, частенько и буквально связанной с хмелем, смешанной с чувством локтя и уютной вместимости четыре человека на кресло. Поются песни, льются напитки, шуршат разговоры ни о чем и обо всем. Потом либо проступает оборотная сторона такой близости, либо просто с возрастом количество собравшихся вокруг стола скудеет. И вот песни Янки в «Хрониках» застают ее где-то на полдороги этого общего, неизбежного жизненного пути. Жаль только, что продолжения лично для неё не получилось.

Регулярная Тревога — «Кукла» (2026)

В последнее время пытаюсь снова начать писать только про любимых, или на крайний случай сиюминутно заинтересовавших меня исполнителей, но попадаю в знакомую ловушку: хочется это делать либо через комплиментарное сравнение с какой-нибудь великой тенью из прошлого, либо через принижение других современников: типа, они поют совсем не про то, а вот он/а — про то самое, и вообще на свете всех румяней. С точки зрения эмоций в этой спекуляции чувствуется некая правда, зато с точки зрения как раз-таки «правды», то есть дозволения каждому петь и говорить о том, чего ему хочется — это глубоко неправильно; да, тут остаётся момент, что глубинная человечья природа всё равно требует самоутверждений за счёт негатива в чью-то сторону — но ведь искусство как раз и даёт нам (помимо всяких иных путей, прекрасных или подлых) минутный шанс красиво притвориться и поверить, что нет ни зависти, ни злости ни в нас, ни снаружи, так ведь?

Поэтому воображу себе, что кроме Регулярной Тревоги в мире никого не существует: не было той же Янки, нет ничьей нынешней игры в молчанку и эскапизм, нет новых добрых с пугающим оскалом; просто вот вышел очередной альбом любимой исполнительницы, и мне очень надо его, ну, подсветить. Слово «свет» и его производные при своём известном контекстуальном пафосе выглядят тут весьма уместно: к почти-пятнадцатому (тут хочешь не хочешь со счета собьешься) альбому певицы уже появляется ощущение регулярности сияния, исходящего от сеттинга, который по остальным вроде-четырнадцати альбомам наизусть знаком: место в углу комнаты, где много лет у Тревоги происходит запись (и творятся странно-чудесные дела с эффектом reverb и этими вечно зашкаливающими на высокой ноте частотами), уже такое намоленное, что даже я, ко всему в её сумрачной вселенной привыкший, не отвык ещё всякий раз по новой обомлевать.

Впрочем, ладно, время успокоиться и вспомнить, что этот текст читают люди, которым вообще неведомо, что ещё за Тревога такая и что у неё за песни, от которых рождаются такие абзацы. Тревожный, как и следует из заголовка, психофолк, формально под это определение из журнального музыковеденья 2000-х годов не очень подпадающий, но по факту его достойный: клавиши бюджетного пианино сбивчиво воспроизводят волнующие паттерны; сверху голос (звонкий, в хорошем смысле горделивый) выделывает пируэты на разные темы: из фикшен-литературы, из собственной биографии; дневники неуюта, зарубки борьбы с обстоятельствами и самой собой, попытка упоения красотой и (да, снова повторим это слово для закрепления), тревожностью момента.

«Кукла» (наряду с особо чтимым мной «Десятым» и «Сердцем-перевёртышем») — самая, наверное, удачная точка входа в мир Регулярной Тревоги. На этом альбоме ещё и разложенная более-менее по полочкам: вначале — переложение нескольких известных фольклорных сюжетов, дальше — уже своя оборона, каменная сказка, неизгладимая красота; к слову, стоит иметь в виду, что некоторые песни отсюда задумывались как утвердительные и утешительные — но даже зная об этом, не всегда легко в это поверить. Песней «Вопреки» я и правда сильно воодушевился; вот здесь, на заглавной — понимающе кивнул (ведь в жизни и мной играли, и я играл); а вот тут — как следует загнался. Но, кроме грусти узнавания, есть того же узнавания и радость — который раз эта сцена разыгрывается, и в который раз я её свидетель; не самый здоровый, но, наверное, самый действенный способ продолжать чувствовать в наше чёрствое время: если есть чем восторгаться и о чём беспокоиться, значит, я существую. Что же, пусть так.

Пару месяцев назад я уже описывал здесь свой статус отношений с Москвой как с городом максимально мимолетных видений; сейчас самое время впроброс сообщить, что завтра снова буду в столице в режиме экспресс, однодневным одиноким проездом. Пункт назначения предсказуем: концерт-презентация альбома любимой «Нелюдимки»; человечно-приземленный пост-рок, помноженный на витиеватую поэзию. Место: клуб с пафосным названием (но уж не знаю пока, с каким наполнением) fābula HQ на Самокатной улице, где-то в районе Курской.

Постил про группу в последнее время и без того уже много и беспорядочно, так что сегодня обойдусь парой ссылок на последние связанные с ней документы и происшествия.

Во-первых, на днях появился студийный лайв песни «Маршмеллоу» как раз из нового альбома; примечательно, что снят он для ютуб-канала «Заповедник», который существует уже бог знает сколько времени и на котором можно найти несколько любимых мной причудливых съёмок приятных исполнителей: от «группы ил» до «Интуриста». Пару лет обновлений на канале не было, ребята пропадали, а теперь в комментариях обещают больше новых видео. Ждем.

Во-вторых, в «журнале на коленке» вышло интервью с фронтвумен «Нелюдимки» Ульяной. Отвечает на вопросы про лор нового альбома; обсуждает фразу, увиденную в одном из моих постов про группу (заочно приятно); размышляет о возможной славе — текст, что называется, программный.

В-третьих, новость, которая застала меня немного врасплох и заставила прибежать с прогулки, чтобы поискать нормальный интернет и дописать пост: так как концерт уже завтра, билеты на него неизбежно подорожают. Но до 22:00 при покупке билетов по ссылке действует промокод НелюдимкаLove, по которому одиночные и парные билеты будут стоить на пару сотен рублей дешевле (а там и без того ценник очень дружеский); бронируйте сегодня, заглядывайте на лайв завтра — ну, а я пойду смотреть финал Лиги Европы по футболу.

В ближайшие пару недель намерен вести канал в режиме «много дивного на свете» (свете высшем, конечно же), ибо интересностей и правда намечается предостаточно.

Недавно я, как оказалось, очень вовремя возобновил своё знакомство с книжной серией «История звука» под редакцией Евгения Былины (вот, если что, его канал: @musicendwrld); несколько последних изданных в серии номеров я пропустил, поскольку литературу о музыке как таковую штудировать почти забросил — так что для камбэка было выбрано чтиво, судя по аннотации и прежним впечатлениям от работ автора, легковесное, хоть и потенциально немного мучительное (а как иначе; мне ли с таким своим слогом засматриваться на что-то другое): сборник эссе Кирилла Кобрина «Амплифаер».

«Амплифаер» — это 12 заметок о двенадцати знаковых альбомах для автора; в диапазоне, как указано, «от Майлза до Ланы». Внутри — немного психогеографии (автор частенько эмигрантски перемещался по Европе и делать это, кажется, продолжает) пополам с точкой зрения музыкального туриста: в горьковской (позже — нижегородской) группе «Хроноп» Кобрин отыгрывал кого-то типа закадрового (со)идеолога; брит-поп пережил, буквально на пару улиц с ним разминувшись; во вкусах (и воззрениях) полагался больше на случайность: The Smiths толком услышал в 2008-м с появления ютуба. В общем, хождение по известным звукам слегка извилистыми тропками; жанр эссе, понятый как власть чувства, а не факта.

Уже само название книги побуждает к некоторой полемике на его счет; я, если что, к англицизмам и прочим языковым заимствованиям отношусь лояльно (если их не too much) — да и здесь, думаю, с таким изначальным замыслом деваться было некуда. Буквальный перевод выдал бы намеренья автора с головой: по максимуму внедрять языковые обороты как искусственные усилители впечатления; в такой их концентрации, как у Кобрина, видеть их по нынешнему дню немного странно — впрочем, мы здесь не претензий ради. К тому же, какие претензии, когда смотришься в страницы как в зеркало: любой автор, пытающийся писать с закавыкой, изящно обходя самим же им заданное ТЗ (ну, то есть, реально, многие тексты в кобринской книге построены на кружении вокруг да около заданного предмета обсуждения) ощущается мной как собственный до некоторой степени мой двойник. Думаю, и развернутая рецензия от меня получилась бы обусловленной, даже придавленной напрочь этим ощущением. Потому прекрасно, что можно дать слово человеку, который действительно может разложить по существу: самому эссеисту. На днях будет редкая для сегмента русскоязычных книг о музыке возможность послушать объяснения от самого автора из первых уст онлайн, без нужды ради живого голоса ехать куда-то там за тридевять земель в респектабельные московские кулички.

В это воскресенье, 24 мая, состоится онлайн-презентация «Амплифаера»; помимо Кобрина и издателя, ожидаются видные телеграм-спикеры Кристина Сарханянц и Пётр Полещук (у них там, кстати, розыгрыш самой книжки идет). Начало в 15:00 мск; регистрация на мероприятие по ссылочке. Сам хоть и работаю в этот час, но попробую подключиться.

В мае проще хоть немного почувствовать себя в шкуре синестета: цвета кругом пестреют, вызывают привыкание и даже привязку к моменту, месту; к музыке тоже.

Много слушаю сейчас проект Дэвида Юджина Эдвардса Wovenhand — и вспоминаю, что впервые его услышал тоже в мае; 2010 год, выпускной класс, скоро выйдет или уже вышел The Threshingfloor — альбом, по расположению которого в дискографии хорошо видно, насколько же острое у Эдвардса (было) чутье соскочить, как только что-нибудь в творческом пути грозится пойти не так: банджо звучит уже чуть ли не так ситар; все привычные от автора восхваления Богу тянут на без пяти минут медитацию — но уже на следующем альбоме тумблер вдруг переключится; попрёт густой, с осенней прохладцей громогласный рок. Здесь (как и всегда у Wovenhand) его тоже в достатке, но он возникает эпизодически, при острой драматургической необходимости.

На The Threshingfloor мне много что нравится, но это все вещи для автора типические, а между тем есть на альбоме и кавер: из песни Truth, самой невзрачной на слабо прошедшем проверку историей (но лично мною безмерно любимом) дебютнике New Order, Эдвардс делает источающую уверенность, ну да, мантру на день грядущий (что за странный, говорит, денек; но таков путь), исцеляет робость оригинала: после смерти Йена Кертиса его соратники по Joy Division ещё решали, кто из них встанет к микрофону, нужно ли им дословно подражать манере покойного — короче, ещё с головой ученики, лишь ищущие решимость на свои дальнейшие деяния. Как знать, может, поэтому Эдвардсу так понравились JD когда-то: отыскал в этой истории некоторую родную себе библейскость.

Ожидания от эфира приятным образом оправдались; напросился даже сам на маленькое прямое включение сказать пару слов, но как-то не удалось мне упаковать эту пару в хорошую мысль. Впрочем, ладно, дело наживное, однажды и говорить научусь. А если нет — смогу сказать, что хотя бы попытался.

Кобрин справедливо отметил, что свойство, ошибочно обозначаемое читателями всяких изящных эссе вроде меня как «чувство» — на самом деле не более чем побочка от столкновения с ремеслом сторителлера; ожидание читателя, данное ему в ощущении. История будоражит при чтении, но необязательно будоражит самого писателя; юморист шутит по мотивам увиденного, все ржут, но ему может быть не смешно самому. Человеку кабинетному, конечно, осторожнее стоит говорить о «чувстве»: писательский дар — это дар достаточно отмороженный, себя-лелеющий; факт, что писатель может любить ту же музыку, что и мы, ходить по каким-то неимоверно красивым улицам, не делает его самого как личность каким-то особенным. Человек просто может слушать музыку и ходить, имеет самоуверенность этим поделиться, дар живописания; не больше и не меньше.

Достаточно плохо представляя себе современность (да, миллениал, пусть и поздний — тоже уже сущность безнадёжно усыхающая изнутри), я всё-таки берусь предсказать, что дескрализация жанра эссе и живописания, к которой я и сам прихожу потихоньку внутри себя от былой своей наивности (что текстом можно тронуть чью-то, хоть бы и одну душу, и пробудить к какому-нибудь позитивному изменению; я так считал, конечно же: о дитя!) — не окончательный ответ на вопрос, есть ли какая-то практическая польза от всей этой головокружительной эссеистики. Мне мерещится, будто наивного читателя, которому достаточно самого факта выхода пишущего из комнаты, со временем будет становиться только больше: всюду слоп, рандом, удаленка, а тут писатель ходит в кафешку и наутро даже помнит имя официанта. Сам (!) составляет плейлисты, выбирает себе музыку. Какой-то человек эпохи возрождения в эпоху разложения. Короче, повод смотреть снизу вверх на кого-то или что-то в любой исторической ситуации всегда публикой изыщется; автофикшн — это новый фикшн, который излагает чудеса былинных людей, обладающих (о боже) умением придумывать диалоги, похожие на настоящие, и лить разбавленный елей своих биографий в читательские (д)уши. Да что там, даже купить билет в другую страну.

Это смешно ещё и потому, что и сам таким образом читаю уже лет двадцать. В моей жизни было столько асоциальных периодов, так много пропусков и пробелов, что, если бы читал вслух, визжащее «кан'т билив ит!» мог бы восклицать примерно через страницу ЛЮБОГО художественного и не очень произведения. Я по энфиси позавчера впервые в жизни что-либо оплатил; чувствую себя, прости господи, марселем прустом, раздирает от новизны. А вы говорите, критика.

Спонтанно вспомнилось, что сегодня 323 года Петербургу.

Ситуацию в тексте описываю — но сам текст, разумеется, совсем не о Питере; в фокусе внимания — один его житель, но взгляд мой бродит туда-сюда, не сосредоточишься: изначально хотел сделать из него эссе о том, как переезд в мегаполис долгое время был чуть ли не единственным из работающих здесь социокультурных лифтов. Никаких арт-колледжей, как в Британии 1960-х - 1980-х; (почти) никаких успешных попыток устроить себе красивую жизнь и легендарную биографию по месту прописки — хватай чемоданы, позаигрывай с богемой, пройди все районы Москвы и финального босса в желанной институции, только это и работает (даже такой свободолюбец как Эд Лимонов, прагматично пролезал именно через эту рамку).

Как я свернул с этой темы, и получилось эссе про Юрия Шевчука — я ума не приложу. Но раз уж оно написано, делюсь.

Сегодня 60 лет Ричарду Янгсу. Библиотекарю, аутсайдеру, мужчине широкого жанрового разброса. В цифру верится с трудом, конечно; моложавый на вид, молодой душой — а тут такое дело.

Ничего нового под повод не скажу; счастлив был когда-то сделать текст-подборку избранных альбомов Янгса (а всего их у него теперь уже набралось нешуточно под двести) и получить заочный респект написанному от героя. Сейчас такое уже кажется каким-то сном; по следам того текста мне предложили сделать с Р. Я. интервью, но в те сумрачные дни мне было не до такого счастья; к сожалению, тогда я совсем не умел говорить прямо и не признался, что настойчивость делать это меня оставила, едва посетив: уже накидывая в файлик вопросы, я отвлёкся на новости, после чтения которых впроброс сообщил другу, что (дальше триггер ворнинг, простите) умерла такая-то и такая-то; оказалось, она была очень близкой ему знакомой. С той секунды осмысленная жизнь оборвалась для меня на недели вперед.

Музыка Янгса (особенно песенная; в инструментальную давно уже вслушивается лишь с десяток верных заинтерессантов) затрагивает насущную для меня сейчас тему: является ли конвенционально-красивая, эмоциональная, лирическая интонация певца признаком того, что и сам певец эмпатично, чувственно настроен? Сейчас бы я на контрасте назвал красоту янгсовских напеваний в каком-то смысле отмороженной; он и свой единственный поп-альбом (условно-поп, конечно; на фоне остального портфолио этот домашний нью-вейв наиболее доступен и понятен) записал, по легенде, на спор. Тут, впрочем, кроме равнодушного «ну и?», уместного ответа не напрашивается: то, что выглядит красивым, порою рождено просто эгоцентрически блистать — и вчитывать что-то большее, с приборами дотошно измерять уровень трогательности в песнях незачем. Как бы ни было, из нынешней жизненной (и философической) личной точки я все равно Янгсу сильно обязан: вряд ли кто-то ещё столь наглядно мне, зависимому от маркеров престижа, показал своим примером, что остаться дворником/сторожем/библиотекарем/продавцом/иным низко стоящим в карьерных иерархиях работником, одновременно не ущемляя своей творческой натуры (и наоборот: быть творцом, не устраняя в себе человека с незатейливым портфолио), вполне реально.

Ну, а здесь лежит тот мой старый мини-гид по избранным альбомам юбиляра, если интересно.

Fleeting Joys — Occult Radiance (2009)
#shoegaze #dream_pop #california

Жарким утром (особенно воскресным, особенно когда оно ещё и рабочее — хотя в сфере обслуживания есть шанс провести его мирно, без напряга) хочется простого человеческого шугейза.

Стиль этот, с его обыкновением зудеть поверх ангелоподобного голоса (или наоборот) действует на расплавленный мозг как вода, добавленная в сыпучую смесь «Инвайт». Сравнение всплыло потому, что по дороге на работу вдруг оказалось, что он, «Инвайт» этот, ещё существует; мы, дети 1990-х, помним его рекламу уже скорее как сон — но нет же, сегодня, тридцать лет спустя, видел реальную упаковку, выброшенную на обочину: правда, название бренда, в отличие от времён утробы, теперь написано кириллически.

Перевод названия дуэта «Мимолётные радости» на русском тоже вполне себе читается, вполне себе уместен; за двадцать с горсткой лет у Fleeting Joys (так уж и быть, не будем больше транслитерировать) вышли всего три альбома, причём последний — после перерыва в 10 лет; как не припомнить тут про гений чистой красоты, виденье и мгновенье, которое прекрасно и которое следует остановить — ну, и прочую школьную программу. Сами участники, калифорнийцы Джон и Рорика Лоринг, тоже вели себя как школяры: звучали как пионеры жанра My Bloody Valentine, иногда даже слишком дословно: размытые распевки на двоих; гитара, осуществляющая неспешный клининг акустической поверхности.

Прошлой осенью Джон сообщил, что Рорики не стало; в посте совсем не дежурно восхитился величием этой женщины, рассказал, что четверть века до этого она боролась с чем-то серьёзным. И, наверное, подытоживать их путь тоже придётся в духе медицинской карты: редко на самом деле так бывает, что музыка самими исполнителями реально ощущается лекарством; порою речь идёт о попытке заглушить артистическими муками иные личные боли — но в данном случае хочется верить, что двадцать лет прошли на целительных вайбах, а не в режиме анестезии.

Вообще, при описании музыки шугейз сложно отпустить от себя штампы жужжательно-строительного толка: воздушные рабочие бурят путь куда-то к свету. Процесс едва ли эстетически приятный — пот, лязг, грязь, бесконечность объёма работ — но оцениваем-то всё равно по результату, точнее по резонансу, способности разбавить наше настроение так, чтобы началась алхимическая реакция. У меня — начинается: утро наедине не получилось, люди идут один за другим, саундтрек для них не самый привычный, но выбора у них нет. Как и у меня: в жару только такие звуки и идут.

Слушать на Bandcamp

В наушниках по проезжей ездить бы не советовал. В остальном — идеальная деньрожденческая песня, приятный деньрожденческий клип.

Тебе всё равно, ты едешь дальше
Оставляя сзади, возможно, другую судьбу
Я не могу, меня от этой мысли так таращит
Я не могу

Сегодня мне исполнилось 34; возраст пока не жмёт, и даже появляется некоторое удовольствие вслух жонглировать цифрами. Ни молод, ни стар; ни беспечен, ни слишком уж тяжко обременен; болезни роста перестают быть трагедией, а до конечной станции ещё неизвестно сколько. И неизвестность эта бодрит. А про «Курару», надеюсь, ещё отдельно покумекаем, потолкуем, в согласии с вечным уделом критикана: в любви признаться можешь не суметь, но пояснить за любовь — обязан.

В самый длинный день года настигла одна из самых хороших за этот самый год музыкальных новостей: в конце августа выходит официальный лайв-альбом группы Pulp — причём первый в истории ансамбля, охватывающий его праймовую эру.

До комичного странно, конечно: эти господа и дамы настолько любят жизнь, что назвали одну из своих студийных пластинок так, а живого альбома не было. Теперь появится — и, думаю, это хорошее дело, нужное; мне тоже, конечно, всегда казалось, что Джарвис Кокер так и останется вечно где-то рядом с нами на одной планете кривляться, петь и веселиться, но человечья жизнь — вечеринка не вечная, пора уже как-то на память происходящее фиксировать.

Меня эта новость, честно скажем, радует больше, чем годичной давности студийный альбом-возвращение: живьём Джарво всё ещё отжигает, не подавая признаков старика у микрофона, а любимая песня из новых (Slow Jam) на лайв-релизе тоже будет. Старые тоже не грех послушать, пусть Disco 2000 тысячу раз уже и слышана. В конце концов, говорю же, дискотека не вечная. Ждём.

«Курара» — «Эстеты» (2025)

Как всегда, вещаю здесь весьма прерывисто — ко всем привычным причинам, по которым с трудом работает голова, а интерес болтать про музыку редок, добавилась ещё и жара. Но это временно, конечно; скоро, говорят, опять дожди, ветра и прочие мягкие напоминания о неизбежности осени и ненастья.

Прямо сейчас хочется доболтать про «Курару», чтобы дальше не мучить читателя и не заставлять его думать «да опять он со своим гиперфиксом» — самого-то тоже подобное положение напрягает, а вчера ещё и кухонный разговор вывел на картографическую мини-дискуссию, считать ли Пермь Уралом или нет. Зато Екб, кураровская родина — это Урал по-любому, но по существу сказать мне оказалось собеседнице нечего: мол, запал тут на крутую олдовую группу, нормальный инди-рок, последний альбом — вышак; включи, как станет скучно: тут языком нашей молодости нам дарят опору в настоящем. Раз уж не сказал это вслух вчера, давайте скажу хотя бы здесь.

Год назад я уже отвечал на вопрос про лучшего, на мой вкус, фронтмена РФ; судя по реакции, ответ никого не убил, скорее растрогал. В той оде Олегу Ягодину и его бэнду, к сожалению, не нашлось места спичу, что во всех аспектах группа крута: спокенворд с человеческим лицом, локальная идентичность как вечная тема для сюжетов, сексапильный интеллигент (хоть и не без мужланства в текстах, но стерпеть можно; ladies' man — образ скорее опасный, чем удобный, не повторяйте в домашних условиях) — вот только давно не случалось у «Курары» альбома, который можно слушать прям весь, почти не перематывая. С тех пор произошло неожиданное: такой альбом вышел.

«Эстеты» тихой сапой появились в декабре и сперва отпугнули обложкой (простите, что включаю критика, но реально: со времен «Шикарной жизни» — или, ладно, хорошо, «Архимеда» в 2014-м — налицо какой-то тупик визуальных решений): «Пуля» — «Горгород», положенный набок, чтобы на пулю было похоже. «Кафка» и «Брут» — кран в ванной и кровь на асфальте. «ПП» был в тему, но то была обложка-хроника совсем уж мрачных дней, каким-то образом умудряющихся хранить пугающую монолитность. А тут — не знаю, как и понимать; какие смыслы предлагают отыскать нам в этом несчастном нечто, которое когда-то было птицей?

Но, слава богу, есть музыка. Её на «Эстетах» в достатке, в избытке, очень много. Есть джемы шортпарижевские («Будда»). Есть джемы радиохедовские (заглавная). Есть песня («Мразь»), в которой Ягодин сначала включает режим жиголо, сам же рушит свою пикап-конструкцию произнесением вынесенного в заголовок слова — а дальше мелодическая тема мутирует, и режим жиголо сменяет режим Майкла Джиры: какая-то перечислительная полумолитва на английском с отвязным грувом, почти как в ключевые опорно-двигательные моменты альбома To Be Kind. Есть песня предпоследняя («Муравьи»), текст которой, как и обложку, кривовато заблюрили, но это скорее открывает, чем закрашивает, болезненную суть: как минимум на уровне фантомов нездоровые привычки продолжают занимать творца. Финальная вещь отсылает к упомянутому уже альбому (и песне) «Пуля»: там ночной клуб тоже нарекался синонимом инферно, плохой кавер-версией того доброго и прекрасного, что в лучшие моменты хочется называть красивой жизнью. И да, интонация тоже знакомая, откуда-то из воздуха позаимствованная: «безобрааазная звездааа» в припеве Ягодин тянет совсем как Бутусов; оба в какой-то момент жизни утомились, но «Курара» странным образом еще держится, хотя там кому уже за пятьдесят, а кому почти. Да и концертов на родине не предвидится; у Олега хотя бы театральная сцена есть, впрочем и тут не без нюансов: теперь давит пиджак худрука. Надеемся, не задушит.

(2/2)

Если говорить не о деталях и биографии, а о личных впечатлениях: для меня «Эстеты» — лучший альбом тёмных двадцатых (простите), сочиненный местным условно Большим Артистом. Во-первых, чисто пристрастно: все особенности и похожести, которые я на этом альбоме расслышал и перечислил — они про мою любимую, в общем-то, расхожую музыку (типа, свонс и радиохэд любить: ну да, ну да, парень, но как социальный клей в культурных дискуссиях — это группы для меня определяющие, от которых точно не грех оттолкнуться), про физиологическую способность раскачиваться, грувить в такт. «Курара» в своей музыке наработала узнаваемую коллажность, где может отыскаться и бэгги, и регги, и мечтательные синтовые пресеты (композиция «Юность» — наверное, вообще идеальный способ смириться с современной поэзией под музыку: ибо и стихи хорошие, и подложка к месту). Во-вторых, это альбом на уровне именно рефлекторном: герой Ягодина (точнее, он сам, если верить, что везде он от себя и про себя) зудящей интонацией теперь срезонировал со всеобщим существованием на стиснутых: орать низя, себе дороже, да и голос давно простужен, прокурен, охрип со времен, когда спорить ещё можно было, и прежде всего о какой-то ерунде — вроде вопроса, считается ли Пермь Уралом. Обсуждения о ерунде в принципе плохо старятся: вот я считал всегда, что «Курара» — группа так себе, ерунда: люди лабают какую-то музыку, мужчинка читает стихи о том, что он мужчинка. А потом бац — и то же самое сработало в плюс. Терпение и труд (и truth) всё перетрут, вот о чём нам история группы назойливо шепчет.

А своей вчерашней собеседнице скажу на прощанье: если вдруг (ну, вдруг) ты читаешь этот пост, открой каким-нибудь тухлым вечером окошко, послушай вот эту песню — и пусть смысл жизни никогда тебя не покидает. Теперь-то точно попрощался.

В тексте несколько потерялось, в чём вообще понт/пойнт, что именно этот альбом прям вот называю лучшим в десятилетии на местной сцене — а вот как раз из-за некой вменяемой упрощённости: ну, то есть тут заложено всё, что мог бы полюбить условный «мейнстримный меломан» за тридцать, ищущий необходимый для себя минимум в одном месте. Из меня, возможно, плохой эстет (ха), раз место так быстро нашлось и именно у «Курары» 2025 года выпуска — но, мне кажется, наше время и так отягощено поиском лучших решений из худшего; приятно устаканиться хотя бы в самом незначительном (музыке местной сцены) по сравнению с бытовыми вопросе — и дальше уже просто на своём стоять, вот.

C четырнадцати я чувствую только очень резкие запахи — а басовые частоты на своих любимых альбомах расслышал лишь в восемнадцать, когда сменил аудиосистему. Где-то между, выходит, случилась адаптация к недостаче чего-то значимого, к исключению из своего мира мелких, но основополагающих деталей.

Ещё недавно я бы смело заявлял, что эту недостачу ищу и люблю в искусстве, в жизни — но нет, дело не в симпатии, просто так получилось. Привык, добровольно принял заданные пределы в плане либидо (эффект от parfum de femme, разумеется, какой-то не такой, когда не можешь прочувствовать всеми фибрами) и в плане слуха (труд бас-гитаристов начал ценить поздновато, годам к тридцати). Это сильно травмирует, а в момент осознания даже ломает — но ведь правда, толерантность к феноменам, которые иной признал бы несовершенными и для себя отверг, из-за этого повышенная.

Безусловно, монреальское трио BIG BRAVE — явление трудноотторжимое; скорее наоборот, последние альбома три эти люди (сомневаюсь, что нарочно) обставляют дело так, чтобы уйти расслышанными из самых причудливых слушательских точек, куда ещё попробуй доберись. С третьей попытки у группы получилось протянуть свои сети и до меня: к автотюну — в терапевтических дозах — терпим и сострадателен (солистка Робин на голосовом искажении буквально держит здесь одну из песен), отсутствие барабанов и внятных гитарных партий только раззадоривает (Мэт Болл, как я понял, не сторонник трогать руками струны, сейчас для звукогенерации ему достаточно поднести инструмент к усилку).

Меня эта магия поймала в начале июня — когда сам альбом ещё только ждал выхода, но три трека уже оказались доступны для предпрослушивания. Они же, к сожалению, и оказались для меня сильнейшими, в целом запись не достигла накала тех отдельных фрагментов. А те три композиции, проигранные пару раз по кругу в ожидании ночной электрички, заворожили знатно: я поймал сумеречное настроение — и мне вдруг стало по-настоящему жутко от мысли, что скоро день пойдёт на убыль, и такие пейзажи cделаются невозможными минимум на год, что не повторится такое никогда: вероятно, двухэтажные дома ещё долго останутся прежними — зато траектории, нарезанные рядом с ними под сенью тускнеющего дня, с киношно задувающим ветром (сменив оранжевое солнце, заклубились тучи, собирался дождь, да так в итоге и не пошел) имеют лишь призрачный шанс повториться.

God only blames me
God only blames me, —

из раза в раз повторяет Робин. Но я, кстати, поспорил бы с этим. Бог не винит. Он просто показывает, а мы потом теряем. И отчего-то тоскуем по этому показанному фильму, по недостижимому ничто. По летнему дождю, который отказался излиться именно в тот момент, когда так хотелось. По свежему ветру. По длинному дню. По закату. По свету. По темноте.

Стараюсь попусту здесь не напоминать, что поигрываю музыку и сам — но тут выбора просто нет, слушательский опыт напрямую столкнулся с практикой.

Недавно пересел с акустической гитары на электрическую — и во всей красе убедился, что играть любимые атмосферные переборы не так уж и сложно: два пальца — и уже магия. Это было понятно и прежде, всё-таки я не первый день в деле, но чтоб настолько... Купил гитарный процессор, потыкал в него пару раз и собрался оформить возврат — но даже если текст заявки кого-то на стороне продавца убедит, я передумал и уже нашёл в интернете тысячу рецептов, как окупить эти 80 долларов с усладой для ушей. Мне известно, что нарулить нечто космическое за 0 в обычном аудиоредакторе более чем возможно, спасибо миру бесплатных плагинов и условно-бесплатных DAW — но ради наценки за понт с удовольствием поработаю четыре лишних дня: именно столько покупка мне будет стоить в переводе на привычные трудочасы. А если говорить в переводе на пользу капиталовложения: чтобы чувствовать себя в мире гитарной музыки уверенным на все сто, надо сначала почувствовать хотя бы на восемнадцать — то есть тем лохом, который входит в жизнь по оверпрайсу.

Зрелости своих ощущений в мире музыки тоже особо не доверяю; на этой планете взрослых нет, тут и по озвученному выше порогу вхождения понятно. С того же порога сайт Rateyourmusic прямо на главной странице приглашает послушать потерянный сборник, который никто не терял: самиздат 2006 года в меру известен, и до последних дней сверх этой меры никого не интересовал.

Возможно, это чисто автоматизм, перезапуск старой дискуссии, повод снова подуть на ранку, неловко поговорить на вечную болезненную тему: а с чего вдруг дрим-поп-космо-спейс-шугейз когда-то звучал как нечто большее, чем жизнь, а теперь звучит как нечто ей даже не равное? Глобально-то ничего за тридцать лет не поменялось; как могли бы сказать в нашем закрытом футбольно-музыкальном клубе, мяч круглый, поле зеленое, микрофон выпуклый. Так откуда взялась печаль (за которую мы, фанаты, и любим послушать даже толком не забытое старое) — и почему однажды мы, просвещенное человечество, сами у себя её украли?

Наверное, дело вот в чем: из уравнения пропала неизвестность — лучшая шутница, лучшая комментаторша на полях. Когда мы живём от своего лица, нам (если только не включать на полную режим эмпатии — а для этого нужно хотя бы знать, что это такое, ответ не так прост) мало дела до других точек; изначально, думаю, музыканты думали о своих руках, и не имелось никакого подвоха в старании, с которым на обложке подсвечено студийное оборудование — но через десятилетия даже самый диванно настроенный звукач с важнецким видом сказал бы: а что толку щеголять, если у вас звучит как говно? Простите мой французский, но на доступных нам записях трио Volplane реально творится нечто на разбалованный слух несбалансированное: барабаны воздушны и прямолинейны одновременно, голос направлен одновременно в вечность и в пустоту, а в существование бас-гитариста верится с огромным трудом (ну, мало ли, вдруг это просто в тему фонит). Но когда они вместе — никто не круче, идут себе через районы-кварталы, поливаемые дождями-пистолетами, репетировать, и что-то там у них получается.

На второй (моей любимой) части сборника ютится редкая красота в духе мечтательных шестиминуток группы Hum образца 1998 года; на месте музыкантов я бы, конечно, так и продолжил — но времена не выбирают, в них живут и компульсивно меняют фирменный стиль. Двое участников Volplane потом много раз перепридумывали и переименовывали свою музыку: и в эмбиент-электронику ходили, и к Стиву Альбини; если первое из этих путешествий ещё воспринимается как занятный изгиб маршрута, то второе выглядит дежурным визитом по талону через чик-услуги (это как госуслуги, только частные и в Чикаго)... Но, как великого саунд-барбера в кресле ни крути, девяностые так и остались в их истории лихими, бедными — и, наверное, непревзойденными. Хотя проверить это весьма затруднительно; можно лишь размашисто предполагать.