На каждых агентов лета должны быть свои реагенты, ну и вот — долгожданная премьера альбома Черепихо на Кольте, с комментарием на польском от непосредственно автора песен и даже меня (неожиданно приятно!) двухлетней давности.

Впрочем, (надеюсь), это ещё не точка в разговоре об этом альбоме.

Сергий Черепихо – псевдоним петербургского поэта и литератора Сергея Тюрина, под которым он записывает странные, пронзительные, грустные песни, основанные на реальных событиях.

Спустя 10 лет после выпуска дебюта Сергий Черепихо возвращается к песням – на его пятом альбоме «Без начала и конца» они звучат в аранжировках для электрогитар, живых ударных, контрабаса, гуслей, виолончели и саксофона.

#кольта_музыка

Сижу на кресле во дворе бара, который, конечно же, сегодня не работает, и думаю о бытии. Всякое уже передумал, в том числе по традиции последних лет переживал собственную несовместимость с жизнью — но как всегда вспоминаешь о тех, кто не сдался бы на твоём месте при больших тонкостях, превратностях и трудностях, — и снова вроде бы легче.

А ещё узнал тут, что в Соединённых Штатах уже и гастроли кое-кого кое-где стартовали; Guided by Voices (старик Поллард уже тупо доживает что твои роллинги, но всё же) турят с грядущей субботы, а с минувшей в дороге неплохая амбициозная группа Big Thief.

Случайно обнаружил, что у BT и две новые песни вышли — вторая медленное и расслабленное разлюли-кантри, а первая вот такая: солирующая гитара звучит почти как если бы кудесник позднего «Мегаполиса» Павлов решился вдруг поддать в свои партии нойзоаого хруста. По-прежнему не с ног сбивающее нечто, но попытка напомнить о себе хорошая.

К слову, о хрусте: совсем скоро ведь ещё новый альбом и у группы (теперь уже дуэта без всяких лишних) Low, на котором любимая пара из Дулута второй раз подряд метко озвучит сквозь шум трансформацию мира, каким мы его знали; живём.

https://youtu.be/qF0dXT-v-vY

Прикинул тут, что ни разу в жизни — ни в своей тридцатилетней, ни в её с сегодняшнего дня сорокапяти- — не писал о певице Земфире. Что называется, не нарочно, просто совпало — к тому моменту, когда я начал что-либо писать о музыке в принципе, певице Земфире как будто стало нечего мне сказать. Последняя попытка её выслушать пришлась на октябрь 2007-го; мне пятнадцать лет, вот уже год её альбомы входят в мой минимальный прожиточный минимум — и тут выходит альбом «Спасибо».

Старожилы, конечно, помнят, как «Спасибо» распространялся без лейбла, продаваясь в «Евросети» — но, кроме того, на пару дней раньше диск вышел ещё и приложением к журналу под названием, прости господи, Citizen K. В первый октябрьский день я с чувством непередаваемого стыда пошёл за свежим выпуском в киоск у вокзала; чувство это обострилось после фразы продавщицы: «Ты же для мамы это покупаешь, да?». Для мамы, конечно, но вам-то какое дело. Впрочем, содержание было скорее унисекс: пара десятков разворотов не вызывающей никакого возбуждения похудевшей полуголой Земфиры и — кажется, приклеенный к какой-то из страниц — заветный диск.

Журнал вызвал желание его выбросить, альбом «Спасибо» (за исключением второй половины) — желание поскорее его забыть. Что все услышали на этом альбоме, можно почитать в тогдашних профильных рецензиях, с которыми не слишком хочется спорить, или хочется, но не в этом месте — но, короче, эффект получился терапевтический: уже через пару дней я скачивал себе на жёсткий диск дискографии неведомых мне групп «Звуки Му» и Einstürzende Neubauten. От лоснящегося поп-рока, которым я в ту пору заслушивался параллельно с чем-то другим, резко захотелось дистанцироваться.

Тогда эта реакция показалась мне необходимым и каким-то запоздалым уже даже жестом созревания: кругом столько, эмм, андерграундного, а я сижу и слушаю какой-то гламур. И сколько бы ни предпринималось попыток узнать, как там у Земфиры с музыкой дела — всё время казалось, что бросаешь взгляд с передовой в какой-то окоп, где десять (а то и пятнадцать) лет кряду перебои со связью. Альбом «Жить в твоей голове» как затерявшийся в спаме ответ на In Rainbows. Альбом «Бордерлайн» как зачем-это-вообще-было.

Можно, конечно, разобрать глубинные причины такого дисконнекта с реальностью да известную манеру общаться с внешним миром — но, обвиняя загнанное в угол существо в каких-то реакциях, несложно позабыть о причинах, почему оно, собственно, в угол загнано. Среди прочего, наткнулся тут на земфирину беседу 2000 года с тогдашним главредом «Афиши» Ценципером; первая половина реплик интервьюера состоит из каких-то совершенно мерзких игривых оскорблений. Не думаю, что нужно объяснять, почему, мягко говоря, моветон говорить на втором (и вообще каком-либо по счёту) вопросе собеседнице: «нам казалось, что ты такой невероятный урод». Впрочем, сквозь весь этот кринж прорывается вдруг её ответ:

«А на потом я себя мыслю так: в домике, где меня не дёргают, на берегу, ясный перец, и в своей студии. И волосы красить лень. С волосами не знаю, что будет через год, а студию свою хотелось бы».

И вот, почти дословно всё у неё сбылось, вплоть до права на приватность, права не быть объектом (тут разом вспоминается и это «интервью», и внутренности журнала Citizen K) — ну, и ещё прибавилась сомнительная привилегия частенько неоднозначно будоражить общественность. Впрочем, это уже, как говорится, другое. Сквозь годы пробивается воспоминание номер два: 2002 год, мне девять, кассеты покупать не на что, тем не менее все синглы с «Четырнадцати недель тишины» — от «главное, что я ещё чую» до «если б не эти ужасные пробки» — я знаю наизусть благодаря радио. В травматологическом отделении детской больницы на девятом этаже в последний вечер мая — какое-то там место «Чартовой дюжины», впервые услышанная песня про знак бесконечность, а за окном — нереальной совсем красоты закат, игра света, обыденная, наверное, но на которую только в подобных декорациях внимание и обращаешь. Забыть такое не получается. Сказки твои любимые не читаешь мне на ночь — и я топаю на крышу.

В рамках постоянной рубрики «сказать нечего, но сказать хочется» напоминаю, что сегодня 30 лет последнему альбому Talk Talk.

За этим «нечего» скрывается, безусловно, бездна — бывают записи, которые сильнее тебя и больше жизни, и вот Laughing Stock, конечно же, одна из них. Предыдущий альбом Марка Холлиса, на котором Talk Talk были ещё группой, можно признать более историческим, более масштабным, более определяющим и ориентирующим — но страшная сила его последыша как раз в том, что он создан под стать названию, где-то на задворках той формы жизни, в которой годы до этого его создатель существовал.

На протяжении года Холлис (тогда оставшийся вместе с барабанщиком Ли Харрисом, а также звуковым магистром группы и её студийным помощником в поздние годы Тимом Фриз-Грином) успел зазвать в общей сложности полсотни музыкантов, из которых в выходных данных указаны от силы двадцать, и попросил играть свои партии «от сердца». Эксперимент по форме весьма сомнительный — всё-таки записанное использовалось, вернее кромсалось, на усмотрение худрука (да и чем мерить условную «душевность» и «искренность», кроме столь же надёжного «честного слова»?) — но тут следует оговориться, что, не будь к тому обязательства так называемого приличия, Холлису вряд ли приходилось бы формулировать легенды, объясняться перед журналистами.

Прелесть здесь всё же не в воплощении постулата «одна нота лучше, чем две, а тишина лучше всего этого» — для опыта чистого слушания иметь его в виду совершенно не обязательно. Laughing Stock — альбом не про количество единиц нотации, а про качество драматургии; про «когда б вы знали, из какого сора»; про то, что отточив в предыдущий раз умение отсекать лишнее при неограниченных возможностях это лишнее задействовать, уже не страшно оказаться в ситуации разбитого корыта. Оно прохудилось, но ты-то остался; ангельские хоры не подпоют, но пятьдесят невесть откуда взявшихся живых душ охотно наиграют на личный сэмпл-пак.

Впрочем, как раз из-за «ты-то остался» это и сильнее меня, и больше жизни. Вещи в себе, однажды услышанные без малейшего понимания, что это и откуда, часто оставляют после себя ощущение вселенского непоправимого потрясения; вот и я помню, как впервые услышал этот альбом при внезапных для наших широт минус 30 в ноябре. Снега нападали, по-моему, горы, а потом ещё издевательски снаружи светило солнце — и вместе с этими природными явлениями пришло чувство, хорошо переданное в некогда высмеянной жёлтой газетёнкой NME фразе A hunger uncurbed by nature's calling. Содержимое альбома Laughing Stock и впрямь оказалось апофеозом всех бурь и сияний: будто тебя заперли даже не в одной комнате, а в одной вселенной с этим голосом, передающим, что за страданием спасения нет, а только попытка на достаточное время успокоить себя и, возможно, кого-то ещё.

Поэтому сегодняшний позыв переслушать альбом ни к чему хорошему не привёл. Как учебник физики за седьмой класс и впервые сообщённая горькая правда жизни, эти сорок с лишним минут — едва ли нечто, к чему есть надобность возвращаться, проделывать, как там в песне-то одной было, «странные ритуалы круговых циферблатных движений». Ведь всё это с тобой.

Любимому Джарво сегодня 58 — а это значит что? Точно, сегодня наконец-то выпускаю два давних текста, напрямую с этим человеком связанных.

В первом — путеводитель по альбомам группы Pulp от худшего к лучшему. Я фанат подобного формата, и пусть даже ничего нового миру информация и её интерпретация в моей версии не сообщают, напомнить миру о многострадальном пути шеффилдцев лишним никогда не будет. Если вы хотите понять о песнях Джарвиса и Pulp больше, с радостью отсылаю вас к эссе Оуэна Хэзерли Uncommon; к хорошему документальному кино; к человеку, одному из немногих в России имеющему что сказать о Pulp, в конце концов.

А с меня этим вечером — текст номер два.

Как же круто обещать и в кои-то веки сделать. Текст номер два!

Три с лишним года назад меня посетила странная идея опросить знакомых (и не очень) людей на предмет степени их любви к творчеству Джарвиса Кокера и группы Pulp — то бишь объявил конкурс эссе о любимых (ну, или хотя бы знаковых персонально) песнях из дискографии. За всё это время трое человек откликнулись, двое отказались, я не горел желанием продолжать и звать кого-то ещё — но со временем держать такой материал в архиве оказалось выше моих сил.

Поэтому сейчас представляю его вашему вниманию. Спасибо за участие Артёму Абрамову, Сергею Денисову и Антону Серенкову.

Проштудировал тут «Едва слышный гул» Анатолия Рясова — и это книга, точно достойная выписанных ей комплиментов.

К прошлой книге из той же НЛО-шной серии, «Звук» Мишеля Шиона, я даже подступаться побоялся — потому что в последние годы выпал куда-то к эмоциональному слушанию, не предполагающему внимания к занудной природе звуковых колебаний; просто бесконечный лабиринт меланхолии и триггеров, тонны музыки в диапазоне от любимой в детстве до той, что была в моей юности «нежелательной», так как отправляла в мир слишком уж шаблонных пубертатных переживаний — хотя спустя годы обнаружилось, что в ней и не было радикального отрыва от переживаний чуть более взрослых (см. Deftones какие-нибудь). Чтобы вырваться из подобных трущоб ностальгического тинэйдж ангста, куда лучше подходит, разумеется, путешествие, по уровню результативной тщетности сопоставимое.

В «Едва слышном гуле» Рясов ставит философские концепты на службу энциклопедизму и делает ловкий экскурс по известным тупиковым оппозициям: слухового и визуального, семиотики и феноменологии, звука живого и записанного, речи и письма, шума и тишины (и того, что между ними) — умудряясь ни на одной из стадий не заплутать. Такой исход становится возможным благодаря тому, что у автора изначально нет неразрешимых противоречий: докоммуникативное для него весомей коммуникации, и это первое плохо поддаётся познанию (да и незачем, как говорит цитируемый в соответствующем месте Хокинг); в общем, пока в молодой дисциплине sound studies каждый пытается занять свою высоту (см. многочисленные отсылки в «Гуле» к современным исследователям звука: О'Каллагану, Младену Долару, тому же Шиону), появляется некто над схваткой и зорко созерцает.

Впрочем, в книге Рясова мне всё же не хватило внимания к эмоциональной стороне слушания — или, точнее, вслушивания, попыткой онтологии которого повествование заканчивается; да, есть сильный (хотя и слишком очевидный) пассаж о том, что люди в безэховых камерах, скорее всего, сходят с ума по причине столкновения с чистым докоммуникативным, но это всё совсем не то. Есть всё-таки достойные несколько иной глубины анализа ситуации, когда вслушивание становится физически невозможным ввиду слишком сильных связанных с этим конкретным набором звуков переживаний прошлого — то, о чём я пытался сказать по итогам переслушивания альбома Talk Talk. Но понятно, что это вопрос уже другого порядка и по другому адресу; в рамках взятой им оптики Рясов высказывается весомо: там, где по каким-то причинам нет места полному проживанию звука в реальном времени, остаются память и механизмы, позволяющие, например, композиторам переживать внутренний экстаз ещё в процессе сочинения.

Любой опыт — это, в конечном счёте, выход от себя к себе. Необязательно к себе, открывающему новое — возможно, просто переоткрывающему хорошо ему известное. В этом смысле книга Рясова оказалась вещью достаточно душеполезной, чтобы повторить: проживание звука — это то, что происходит на стыке индивидуального с обусловленным; на этом стыке, скорее всего, и рождается столь желанный едва слышный гул.

Говорят, в столицу и околостолицу опять подвезли солнечного света (отсюда пока не видно) — а я сижу и смотрю в моднявом таком, но по-смешному короткорукавном пиджачке из секонда вот этот концерт группы Suede.

Понятно, что в девяносто шестом году случались и более смыслообразующие (зато куда более скучные при взгляде из нынешних времён) выходы хедлайнеров десятилетия на большую сцену — но не знаю, мне кажется, мало что по величию сравнится с этим сорокаминутным вилянием хвоста эпохи верной собакой стиля. Особенно когда кавер на петшопбойсовскую Rent выходит петь непосредственно её автор, а сразу следом Бретт терзает свою Europe Is Our Playground в, возможно, лучшей из имеющихся живых версий этой песни — и так душещипательно, будто дело происходит на отпевании той самой юности, когда всё описываемое в тексте было возможно переживать без всякой горькой иронии.

К чему я это всё? Завтра Бретту нашему Андерсону стукнет пятьдесят четыре — и, по уже складывающейся традиции воспевать персон периода холодной (крутой) Британии, ближайший пост будет посвящён именно этой знаменательной дате, тогда и поговорим серьёзно. А пока давайте позалипаем, ведь зима будет долгой, и кинутое на этом видео со сцены merry christmas станет актуальным уже скоро, оглянуться не успеете.

DO YOU REMEMBER THE FIRST TIME?
Эпизод второй. Suede — Animal Nitrate

В начальный, романтический период пандемии мне не хотелось никакой «движухи на карантине» — наоборот, подумал я, нужно максимально изолироваться от изолировавшихся, ибо только так становится возможным в тиши одиночества помыслить любые возможные утопические миры, и грех упустить такой шанс. Упустил, конечно же — но вожделение ко всему красивому, мелькающему и дорого себя продающему (то есть несбыточному) всё-таки успело проснуться.

В том мае я впервые увидел клип Suede на Animal Nitrate — пары минут оказалось достаточно, чтобы без памяти запасть что на песню, что на эту сюрреалистическую видеонарезку из животного и человеческого, павильонного и балконного. По правде, конечно, говоря, тут и меньше пары минут всегда достаточно — клип на ту же Beautiful Ones выиграл бы, длись он раз в десять короче, но это и неважно. Бретт Андерсон, каким бы визуалом ни казался, всю дорогу особое внимание уделял пропеваемым им словам — ровно такое, чтобы (отсылая к бесконечно обыгранной строчке из The Drowners) можно было обжиматься под популярный мотивчик, однако харизма его работала от противного: манера пения уводила от позывов к эстетизму в сторону жеманности и манерничанья, благородной истерики; ввиду того, что строчки были расставлены в большей части случаев по-королевски, истерики не совсем уж равной жеманности и манерничанью, а застрявшей в пространстве на грани и между.

Этот режим существования — «на грани и между» — был для Suede одновременно благом и проклятием. Благом — потому что послушайте любой их альбом девяностых и нулевых, каждый из пяти что-нибудь эдакое о духе времени говорил; даже получивший пожизненный статус аутсайдера A New Morning не просто демонстрирует безыдейность отдельно взятой звезды, в моменте завязавшей одновременно с вредными пристрастиями и вдохновением — но ещё и показывает, как в позерскую эпоху стать позерами относительно самих себя прежних.

Ну а проклятием — понятно почему. С одной стороны, очень радостно, что вот до сих пор шило в известном месте у человека есть, скачет дай бог любому — но ведь состояние вечного вызова рано или поздно перетекает в состояние вечной ложной тревоги. Без скольких последних альбомов Suede мир мог обойтись, вопрос дискуссионный (я бы сошёлся на трёх вышедших после реюниона, но вообще пока самих их штырит, пусть там себе) — и всё же герои сами себе это выбрали, да и мы. Опять придётся заканчивать банальностью, но Бретт Андерсон всю дорогу талдычит нам, что не надо стесняться: выбора поупражняться в андрогинной эстетике, выбора эти упражнения прекратить, даже выбора зачем-то спеть с Лагутенко — голосуй и проиграешь, в общем, но проиграешь так, что все твои альбомы в ответ кто-то проиграет на репите двести раз; ну ладно, не альбомы (иначе вместо этих слов здесь всё-таки располагался бы рейтинг пластинок от худшей к лучшей), но монолитную истерику Animal Nitrate точно.

А вот теперь — без всяких «бы» — по случаю бреттовых именин предлагается и такое: вечные модники с тремя великими альбомами и остальными так себе, расположенными по очень вкусовщинному рангу. Таким образом, ничего нового в мире интерпретаций этот самопальный рейтинг не несёт — но пусть будет.

Завтра выходит первый за 12 лет альбом ансамбля Tequilajazzz, состоящий только из новых песен. Безусловно, это событие — но лично у меня без каких-либо больших (и даже маленьких) ожиданий. Недавно общался с знакомым почитателем творчества — и он каким-то чудом взбудоражил давно погребённые, казалось бы, воспоминания: о походах на концерты (пусть даже и был я только на выступлениях другого проекта Евгения Фёдорова, Zorge); о том, что «Текила» когда-то была любимой у меня и почитаемой — хотя фан-база у неё всегда была более, гм, возрастная.

Но об этом, может, ещё придётся подробнее поговорить после выхода альбома. А за сутки до него «Постмузыка» публикует субъективный путеводитель по альбомам старым и добрым.

Три свежих альбома на выходные.

1. Tequilajazzz — Камни

О новой «Текиле» в итоге лучше промолчу, тем более в свежем интервью «Афише» (брал давний друг группы Сергей Степанов) содержится обнадёживающая информация: следом у группы ожидаются ещё два альбома. Впрочем, Фёдоров много чего в своей жизни нам наобещал — но почему бы на этот раз не поверить. Плюс ещё в материале есть краткие комментарии к альбомам группы от их автора, из которых следует, что «Сто пятьдесят миллиардов шагов» — это пластинка об отношениях мужчины и женщины; ну-ну, ха-ха, скорее там о каких-то архетипических мужских страданиях, ну да ладно, чего придираться.

2. «Привет» — Передайте моим родителям

В прошлом году появление Глеба и Саши на небосклоне скрасило мне некоторые часы сидения дома — теперь же их миловидные визуальные образы времён карантина сменились хулиганистыми объятьями на заднем сидении (см. обложку), а музыка органично вписывается в условия ранней осени 2021-го, когда над головой нависает дамоклов меч в худшем случае страха перед будущим, а в лучшем случае (и по совместительству данном) — уныния. «Со мной всё в порядке, я просто от скуки, от скуки, от скуки, от скуки умру», «Говорю, что станет только хуже, а сейчас пишите, что формально в целом всё нормально» — может быть, две эти ключевые строчки альбома выглядят на бумаге так себе, но будучи пропеваемыми, грусти нагоняют той ещё; грустнее той же «Нормально» на русском языке, пожалуй, случалась только песня про конфетти из сериала «Школа». Это отчаянный (и стоящий двадцати минут внимания, честно-честно) синтпоп про взросление как безысходное движение по кольцу — и замкнутой хмурой Москвы, и ролевых моделей человеческого существования, которые не меняются год за годом.

3. ALL HANDS_MAKE LIGHT (s/t)

У того же Сергея Степанова (а ещё спасибо его тёзке Мезенову, без репоста которого я бы всё пропустил) можно узнать, что вышел альбом нового проекта канадца Эфрима Менука (Godspeed You! Black Emperor). В ALL HANDS_MAKE LIGHT Эфрим выдаёт нойзовые звуковые коллажи, а участница Broken Social Scene Ариэль Энгл обрамляет их эфирным пением в лучших традициях лейбла 4AD. Альбома нет на стриминг-сервисах, что, с одной стороны, делает краше процедуру охоты за ним (только кассеты и предпрослушивание на Bandcamp); с другой, пропустить мимо тоже не жалко.

Тем, кто ложится спать, спокойного сна — а для полуночников есть что почитать.

Название «DO YOU REMEMBER THE FIRST TIME?» от новой здешней постоянной рубрики отпало — так как очевидно, что это ни фига не про «первый раз», а про то, как отношения с группами и песнями трансформируются через определённые моменты времени. Впрочем, в случае с Мишей получилось как раз-таки лобовое столкновение — будучи любителем, среди прочего, архивного лейбла Numero Group, с русским (и не основательно забытым тем более) наследием индепендент-рок-песни девяностых в виде «Текилы» он напрямую встретился впервые. А я и Артём Макарский — давние слушатели, которым есть что вспомнить.

Мне вот даже, как я обнаружил, всегда мало — столько пересечений с хроникой текущих личных событий ни у одной другой из моих любимых групп нет. Я даже сомневался, стоит ли лезть за словом к себе в душу; в итоге всё же пришлось, и не очень больно вроде, но всё-таки.

По традиции, тегаю соучастников: Михаил со вторым (после читаемого сейчас вами) по популярности каналом о музыке из города Тулы и Артём.

Повод начать новую рубрику в «Постмузыке» скорее грустный: как вы уже, наверное, знаете, в результате затопления пострадало помещение магазина STELLAGE. Да, это именно настоящий магазин — там есть не самые очевидные по нашим дням (да и каким бы то ни было) диски и пластинки, так что и ущерб, к сожалению, осязаемый. К счастью, приобретать уцелевшую продукцию «Стеллажа» всё ещё можно и (в нынешний момент особенно) нужно.

В связи с этим происшествием я внезапно вспомнил о старой идее рассказывать про свою и чужие коллекции физических носителей. Моя, конечно, скромная (особенно в том, что касается кассет и винила, которые пересчитать по пальцам), зато под рукой, так что всего пару часов на текст — и готово. На продолжение истории, разумеется, уповаю и начинаю поиск следующих героев рубрики.

https://syg.ma/@pm-mag/nositieli-tri-russkikh-alboma-iz-kassietnoi-kolliektsii

Спасибо! После трёх ваших переводов сведение концов с концами пошло бодрее — да ещё и Сигма написала у себя о размещённом мной посте про кассеты, приятно: ❤️

Не мастак загадывать загадки, но это видео типа призвано намекнуть, про кого я напишу сегодня вечером. Подсказка: не про тех, кто это кринжевое видеошоу придумал — а про тех, кому оно кое-что подсказало (хотя по другой версии и Элвис Костелло мог быть замешан, но всё-таки).

https://youtu.be/QkaXD3CKo_U

(Где бы там ни подглядела своё название канадская группа The Tragically Hip, по-настоящему зорким глаз её фронтмена Гордона Дауни стал только спустя десять лет — с выходом альбома, которому сегодня исполнилось двадцать девять).

После записи предшественника, получившего имя в честь местного слэнгового названия лошадиного навоза — да, дороги это всё-таки не только пыль да туман — Дауни вдруг оказался окружённым и другими метками собственной территории: в частности, в том же самом турне он наткнулся на книгу «The Watch that Ends the Night» умершего за год до этого канадского почти ровесника века, писателя-классика Хью Макленнана.

Леонард Коэн — великий соотечественник Дауни с Макленнаном, и так понятно — говорил, что бестселлером на его родине может стать книга, выпущенная всего-то тремя тысячами экземпляров. Коэн, конечно, утрирует, заставляя нас сделать правку на выбранный им жанр, поколенческую разницу и обстоятельства — в то время как Леонард с пылом начинающего дарования описывал свои похождения в роли молодого любовника, Макленнан был уже писателем маститым: полтинник, утрату жены и кризис идеалов тот встретил без риска из-за такого форс-мажора потерять всё нажитое материально (тут либо экземпляров было в разы больше трёх тысяч, либо необычайная самоуверенность позволяла так статно ему держаться) — и только лишь встал перед необходимостью восславленного гамлетовского выбора.

«Twenty years for nothing, well that's nothing new // Besides, no one's interested in something you didn't do», — это уже из другой песни с альбома и о другой растянувшейся навечно канадской истории, но к судьбе писателя Макленнана спетое тоже подходит: два главных своих романа он выпустил в годы Второй мировой — а дальше у человека и мира вокруг началась другая жизнь, видимый смысл которой был только в попытке смириться с потерями и осознание почвы под ногами, которую никто кроме тебя самого не удобрит. Ну, и конечно, страх, «как бы чего не вышло».

Макленнан — и вслед за ним Дауни, умещая триста страниц текста в пяти минутах песни Courage — приходят к закономерному выводу: если мы живём в этом мире, это «чего» уже само выходит: «Нет простого объяснения всему важному, что делает любой из нас. И да — человеческая трагедия состоит в необходимости мириться с последствиями, живя под давлением». А в смелости и мужестве нет ничего мужественного, это лишь рефлекс на вызовы обстоятельств (оригинальное слово courage, несомненно, подобный парадокс отражает куда лучше русских аналогов). Это лишь драйв, кураж, скорость на дороге, за соблюдение режима которой — к лучшему это или нет — отвечать нам самим, мы сами себе судьи и ответчики. А ещё мы в ответе за тех, кого приручили — даже если эти трогательные загнанные зверьки мы сами.

Эта песня и этот весь альбом — даром, что ли, называющийся Fully Completely? — не что иное как инициация Дауни. Он, с одной стороны, находит здесь волшебное средство объяснить себе и другим, что он, чёрт возьми, здесь делает и зачем — с другой, даёт понять, что подвиг заключается не в бряцанье и в бахвальстве (даже если ими сопровождается), а прежде всего в рутине делать что должен — и принимать неизбежное «будь что будет». Нехитрая миссия The Tragically Hip на тот момент, к примеру, заключалась в отыскивании на пыльной дороге и отхаживании в своих песнях бесхозных канадских историй: о человеке, отсидевшем четверть века по ложному обвинению в убийстве; о хоккеисте, пропавшем без вести и найденном мёртвым только когда после десятилетнего перерыва его команда снова выиграла кубок; о последствиях колонизации, чьим бы человеческим лицом она ни прикрывалась; о похищениях и инцесте — просто потому, что нет постыдной привычки молчать о том ужасе, который видишь. Равно как и об эйфории, которая ужасом в неумелых руках тоже может обернуться. А в сумме все эти взлёты и падения, грехи и прорывы, благородства и ошибки и составляют эту, как её — fully, completely, c'est la vie.

(Конечно, какой-то процент людей может счесть этот вывод банальным, невнятным и пессимистическим — жить в диковатом пространстве такого рандома, хоть сколько дзеном ни отгораживайся, такое себе удовольствие — но смысл сказанного, конечно, не в этом. У The Tragically Hip, чью историю я ещё когда-нибудь подробно расскажу, отлично получилось не взлетая в заоблачные дали, вровень с землёй свою жизнь провести — а человек, подобный в принципах своего труда земледельцу, будь то даже музыкант, получает шанс прожить не самый эйфорический, может, но трудоспособный и осмысленный отрезок отведённого ему времени. И счастье, если он вовремя сможет понять, какое это великое везение. Пока есть что возделывать — возделывай, отбивайся от волков и вредителей, не возводи напраслину и не думай о секундах свысока, вот и всё).