Караул устал, но не спал. Основные симптомы налицо — захотелось вернуться да переворошить всё, на чём когда-то рос и чем когда-то жил. Хотя мне уже много лет так хочется — просто теперь обзорный взгляд на родное пепелище стал неизбежным долгом, что ли. Чтобы идти дальше, придётся собирать хоть какие-то, да имеющиеся пока вещи; ведь так?

В пятницу Том Йорк моргнёт прищуренным глазом и разразится фирменной улыбкой (разразится?! что?! да). Спойлер: светлей не станет. Лыба принадлежит человеку, который лжёт тебе каждый день. Типично западный фантазм, поскольку тут-то даже правда* не улыбается. Настолько, что, возможно, старейший из нет-нет да обновляющихся русскоязычных сайтов о Radiohead подходит к празднику с неоплаченным хостингом, а тексты на двадцатилетие Kid A бессильны перевалить за год жизни.

Но не печалься, дорогой друг. Пусть ты не free in the knowledge и даже не free as a bird, к пятничной трапезе тебя всегда есть кому позвать. Следите за обновлениями.

Резюмируя: очнулся, собираюсь мелькать тут какое-то время чаще и по банальнейшим поводам. Но, чтобы вы не подумали по прошлому посту, что автор увяз в песочнице своего две тысячи третьего, совершим путешествие по трендам эдак на десятилетие более поздним.

Сообщение на правах рекламы, о которой никто не просил (на специальные просьбы в большинстве случаев отвечаю честнейшим нет) — в эту же пятницу в московском Социальном клубе дают кто-его-знает-последнее-ли представление исполнители, по которым когда-нибудь будет чётко опознаваться вольный дух межбатальщины. Я, будучи в кои-то веки при деньгах, но и при совести тоже, сомневаюсь, что хватит духу сейчас взглянуть разом на ГШ и «Интурист» (то ещё маккомбо) — но если вам, в отличие от, вдруг не приходится преодолевать 200+ километров и килотонны сомнений, неназойливо посоветую хватать заветные восемь сотен рублей и мчаться.

На бумаге поход на две знаковые группы имени Евгения Горбунова сулит пейзажное растворение в хаосе похорошевшей при Сергее Семёновиче Москвы; симптоматично, конечно, что как только в двадцатом году похорошение обернулось призраком опустения, послеживать за «Интуристом» стало не так интересно: репортаж из закоулков превратился в домысел на удалёнке, а польза от коллективного действа ГШ мигом стала ретроспективной. Два года спустя уже возникает вопрос, что теперь здесь призрак: город монолитен даже в своём трусливом безмолвии, а горбуновские песенки-побасенки, напротив, попугивают фактом осязаемого существования; всё пропало и дышит на ладан, в то время как half a person снимает офисный костюм, облачается в маскарадный наряд мистера Дудца и в таком виде осмеливается давать гастроль, как ни в чём не бывало.

Про пользу для исполнителя мы поняли — а что лицезреющему? Такое мнение может выглядеть странным, но хороводные скиллы всё ж таки нужно иногда освежать — особенно в условиях риска вскоре оказаться в столпотворениях иного свойства. Идти на пляску ради пляски в нынешние дни действительно пошло, зато сходить на поминки по ускользающей, но пока доступной красоте камерной стадности, да ещё под знаковый абсурдистский саундтрек — уже нормальный предлог. Что бы ни говорили, перед смертью ещё как надышишься — а содержимое воздуха напрямую предопределяет сценарий концовки. Тут тоже, конечно, свои издержки: есть шанс откинуть копыта излишне ностальгическим больным. Но те же шансы и увидеть солнце напоследок, в конце концов. Как там было-то в моей любимой песне ГШ, что-то случится, а может быть и нет.

Удовлетворение потребности послушать хотя бы один альбом из сегодня вышедших сулил либо невесёлый выбор нуля позиций из пяти, либо терзания в догадках, почему у П. Борисова сегодня нет рубрики «Ебанина недели», зато есть альбом Маноцкова (слушать не собираюсь, разумеется). В условиях дефицита видимых альтернатив пришлось вернуться к пункту 1 и порассуждать, облажался ли сегодня Том Йорк (тем более я хотел же).

В небольшой экспресс-колонке для «Нагазина» нет прямого ответа на вопрос (только отметины: это по-любому хуже камбэка Placebo; это всё равно лучше почти всего, что товарищ делал в прошлое десятилетие) — зато есть пробудившаяся с весной любовь к красному словцу и личная признательность за то, что два пятиминутных voice messages, пара пойнтов из которых помогла исправить и дополнить этот текст, уложились ровнёхонько в недолгую, но без подпитки извне утомительную дорогу до остановки «Улица Каминского».

Времена всё страньше и страньше, а Тому Йорку, по некоторым подсчётам, где-то с 2007 года все нормальнее и нормальнее. В этом ничьей вины нет.

Сегодня внезапно осваиваем жанр reaction to (reaction) в нашем обычно полностью демобилизованном музыкальном сообществе «Нагазин». С дебютной пластинкой The Smile благочестиво и бойко помог разобраться Антон, за что ему огромное спасибо.

Три копейки от себя вставить в рецензионный водомат пока не получится: альбом выключил посередине первого прослушивания при трансфере с любимой работы домой. Наверное, сказывается членство в совсем уже другом фанклубе, но об этом после.

Юрию Юлиановичу Шевчуку сегодня шестьдесят пять.

Юрия Юлиановича хочется чтить не только потому, что ему повезло родиться в один день с моей бабушкой и одним из лучших друзей. Всё-таки не такой уж это решающий показатель; в прошлом году я, например, умудрился обделить поздравлениями всех троих.

Надо исправляться, и ЮЮ почему-то стоит в почётном списке первым. Шевчук, конечно, не Брайан Ино и пофиг ему на чьи-то мнения не настолько — но на кой оно? Хороших зарисовок с натуры о Шевчуке уже достаточно. В возможных новых ничего не прибавится: маразм человека творческого вещь такая, на дальней исторической дистанции не заметен, на ближней не щадит. Прошлогодний альбом ДДТ слушать невозможно при всём уважении к личности ЮЮ. Без предыдущих — при всей весомости гипотезы, что излишнее внимание к слову провоцирует дефицит внимания к саунду, в конкретном случае кстати слабо применимой — Россию невозможно представить, ещё труднее понять. Хотя понять-то как раз можно через другие вещи (например, голосование на пеньке за очерёдность выступления участников отбора на Евровидение), но согласитесь: аршин, позволяющий измерить творящееся за окном последние лет сорок, предоставлен именно Шевчуком.

Он ездил в пекло вoйны и заправлял последнее в брюки (за что над ним потешался один покойный сатирик, да упустил момент, когда сам съехал умом покруче); совершил самый выгодный трансфер в истории русского рока и вслед за альбомами индастриала записывал альбомы шансона (но чаще получался какой-то странный гибрид этих двух); всегда говорил и делал что думал — порой без стадии думанья вовсе. Последнее частенько ставится ему в вину — но лучше бы в ответ на подобные утверждения ставилась в вину забывчивость, что нет, возможно, на свете более недалёких людей, чем музыканты и футболисты. Уместно пытаясь сойти не за умного, а за народную версию земского психотерапевта, ЮЮ занижает планку ожиданий до уровня, когда они не становятся чужими проблемами, да и в спортивных по природе своей трансферах толк знает: переманив из команды «Телевизор» клавишника Шумайлова, Шевчук продлил себе творческую жизнь минимум на четверть века.

Сейчас самое время было бы сказать про гуманистическую функцию шевчуковских песен — да не получится: говоря о личности, меньше пространства оставляешь для передаваемого ею сообщения. Да и не знаю, может ли быть при рассуждениях о человеке старше шестидесяти лет по-другому: нам достаётся большой лубок, памятник себе и отечеству, увесистый иллюстрированный комикс. Вечно молодым, конечно, тоже везде дорога — но можно ли перестать стрелять в голубей (и не только) по заветам юноши с взором горящим сорокалетней давности? Слава богу, подобный вопрос вряд ли для кого-то стоит: в конце концов, дискография ДДТ служит для целей иных. Пригодней всего она как журнал живого, как дневник человека, очевидно мающегося своим мелодическим даром и острым желанием применить публицистический; с голоду не умершего, но и на широкую ногу не живущего — из чувства какой-то потаённой вины, что у кого-то рядом может не быть ног вовсе. Юрия близорукого, но знающего всё про этот воздух.

Ну мне вот кажется, время такое, что уже надо просто stop making sense, а любой формат несамообразования несёт риски исчезновения назавтра избранной тобой институции. Но в любом случае люди классные, образовательная программа крутая — будь другая жизнь, мог бы комментировать этот повод с куда большим задором сейчас. А сходить в субботу действительно стоит.

2015-2022. Взгляд из пыли

В совсем недавние, но в то же время былью поросшие времена «Постмузыка» стремилась быть площадкой для освещения несколько иных, чем принято, сторон жизни современной музыки в России. «Инаковость» заключалась, разумеется, не в жанровом своеобразии и даже не в своеобразии высказывания — а в некой медийной, что ли, обделённости тех, о ком хотелось говорить.

Как человек, к неполным тридцати годам махнуть на постоянку куда-либо в столицы ни разу не отважившийся, я пытался обратить свою трусость в фичу — когда будущее не просматривается, а прошлое невзрачнее даже настоящего, невольно оглядываешься по сторонам. Волжский, Ярославль, Нижний, Челябинск; музыканты-аутсайдеры; концерты на двадцать человек; региональные коммьюнити как красивый лубок и социальное явление; смешные на голову; отважные сердцем; обнаружение целой сцены с историей и перспективой в родной Туле и себя вместо надменного летописца участником на равных — вот что я видел все эти годы, не пребывая в некоторых из этих мест и рядом с некоторыми из этих психотипов даже физически. То был клёвый, хоть и аутичный мир; слишком отчасти, но всё-таки до читателя донесённый, в чём можно убедиться, если вы застали абсолютно все инкарнации «Постмузыки» за семь лет.

После двадцать четвёртого (не мая) мне удалось окончательно сформулировать, почему настолько не по пути было с «народившейся российской музыкальной индустрией»: вместо прорисовок образа будущего (да хоть бы и настоящего) — пляски на руинах девяностых; вместо взгляда на развивающиеся региональные коммьюнити или отдельных из ряда вон представителей немосквы — обзорные туристические экскурсии на выходные без желания конструктивно общаться в рабочее время (возможно, с обеих сторон). Сейчас смешно по этой части что-то кому-то предъявлять — на вопрос, где я был все эти N лет, отвечу лишь, что и сам не желал в формате ёмких двух предложений отрефлексировать, почему происходящее с институционализацией молодой музыки в России вызывало у меня стойкое отвращение. Не сдюжил. А раз так, то неча тут. Просто хотелось сказать об упущенном вслух и идти дальше.

Разговор завожу неслучайно: сегодня тридцать пять лет исполняется одному из талисманов «Постмузыки», Виталию Малыгину. С рецензии на его релиз в 2013 году, пожалуй, началось моё осознание себя как человека, пишущего не просто длинные телеги в комментариях. С поездок за интервью и на концерты к имениннику в Ярославль в последующие годы стартовало осознание, что есть вещи, которые любопытны просто в силу своего существования, потому что потому. А делиться ими без страха взглядов как на идиота очень даже возможно.

Финальный, наверное, взгляд на прежние будни Постмьюзик-зина. А дальше новая метла заметёт по-новому.

Предисловие из 2022-го
Гид по альбомам из 2017-го
Интервью из 2017-го (*випиэн онли)

Вчера стукнул полтинник Найку Борзову. Внимания на праздник (весьма в духе юбиляра) никто не обратил — вообще из толковых чествований за ГОДЫ припомню лишь honorable mentions альбома «Заноза» в контексте его исполнения от начала до конца по неюбилейному поводу (на «Пикнике Афиши» в 2015-м).

Осенью «Занозе» будет двадцать, альбом всё так же ни хера не устарел — но теперь само по себе не поставишь это в заслугу: технически сопоставимый релиз в перспективе ближайших лет попросту невообразим. Сопоставимый настроенчески — да, напрашивается; жить в Москве начала нулевых было всё ещё мрачно, на место осязаемой угрозы получить за углом по морде пришли куда более апокалиптические: не доехать до нужной станции метро, взлететь на воздух сидя в любимом кафе; «Заноза» попала в промежуток затишья, хотя вышла-то всё равно ровнёхонько в день «Норд-оста».

Впрочем, от примет времени Найк эту запись всё равно избавил: во-первых, оставив альбом без указания года в выходных данных; во-вторых, вальяжно подошёл к рекорд-сессиям — а вальяжность и опоздания суть приметы универсальные. Этот пофигизм вообще можно поставить юбиляру в вину, но хотя бы раз в жизни он должен был обернуться заслугой. Когда актёрствуешь не зная навыка, первый блин может запросто выйти комом в горле — вот и вышел. Кем бы ни пытался быть Найк сольно, всегда получался The Cure — и предсказуемо наработал на свой Disintegration со страхом тридцатилетия и плачем над любовью (совсем не над её уходом, скорее наоборот). И что, конечно, очень роднит неповторимую копию с воспроизводимым оригиналом: в обоих случаях второго такого раза не вышло.

Но что удаётся Борзову до сих пор — так это скрещивать движ и кринж: как ни называйся, «Инфекцией» ли, собой, он всё ещё не ведает что творит. Как будто Дэймон Албарн из альтернативной вселенной, никогда не съедивший в Африку и с басистом The Clash не сдружившийся, постановивший самому себе остаться гопником вот в этих своих замыленных водолазках и не корчить кого-либо ещё. За то и любим.

Подытожить хотелось недавней записью с шоу Урганта, где Борзов спустя двадцать два года со второй попытки (вот первая) наконец-то смог изящно поиграться в Дэйва Гаана. Но канал с записями шоу снесли — да и в такие времена уместнее вспоминать телевыходы по более мрачным поводам.

Книжная среда предсказуемо загибается в отдельно взятом любимом городе — зато индустрия в целом сдаваться не собирается: тут Energy Flash скоро подвезут, а там сраться из-за другого невышедшего томика взрослые люди умудряются как в старые мирные.

Под закрытие упомянутого выше ссылкой офлайн-магазина сумел вытащить себя из долгого читательского анабиоза и затарился ИМИшным сборником Новой критики №2. По поводу первого, помнится, не смог выдавить из себя ничего кроме дежурного «хз кто эти люди, но все молодцы» — хотя на самом деле понравились оттуда дай-то бог полтора текста. После сиквела же могу сказать, что все по-прежнему молодцы, даже ещё больше молодцы, а Льва Ганкина я бы с удовольствием почитал не в предисловии, а в основной части. Ну, и двадцать страниц на автора — это оптимально, как выясняется. Иные двести с лишним читать бывает муторно — но об этом теперь вам не расскажу ни в прозе ни в стихах, поскольку монополия на хейт отнята: в ситуации по поводу невышедшего (точнее, уже вышедшего, поправляют) томика не собираюсь занимать ничью сторону. Запасусь пока попкорном, а там видно будет.

В томительном же ожидании новых выходных — немного вдогонку про Найка Владимировича и впервые про одну гламурную послевоенную бритиш-группу.

Ужаснулся, в каком количестве у Борзова накопилось разных каверов — будь я С. Степановым, хватило бы минимум на два выпуска рубрики «Обратная сторона». Впрочем, я — это я, и вместо этого накопилось некоторое количество текстовой лажи под названием «расположи в произвольном порядке "Супермена", "Занозу" и все остальные следом».

Переслушал дискографию Найка и убедился, что на уровне продакшна он до сих пор очень-очень неплох. Альбом «Везде и нигде», например, спустя годы предстал передо мной больше чем просто хаотичным набором песен получше и похуже. А что хитов нет — да у кого в возрасте пятидесяти лет они есть-то?

https://bit.ly/38olrrU

Ровно сорок лет назад человек, которого неизвестные природе сорванцы очень метко окрестили Байроном Феррари, продемонстрировал, насколько удачно можно заехать на пит-стоп и сохранить при этом поул-позишн.

Про Байрона (Брайана, точнее) и его непривычно расслабленных на этой записи друзей немало текстов сложено — а вот о том, что получившуюся красоту под названием Avalon доводил до ума человек с говорящей фамилией Clearmountain, вспоминают несколько реже. Всё ж таки бывают в жизни лингвистические забавности, соразмерные стилистическим: с ходу не упомнить другой такой записи, созданной близ жерла индустрии и настолько передающей ясность гор (пусть даже несколько киношно), сердечность сердца и настроение человека, который резко засобирался в отпуск по семейным обстоятельствам, но образцово упаковать чемоданы не забыл.

https://www.youtube.com/watch?v=IMpUok2sKOE

У меня и в лучшие-то времена с отслеживанием нового было так себе — а теперь вообще вслед за вкусом потерялся азарт. Но есть истории, начало которых тянется ещё с тех времён, когда было хоть во что-то любопытно вникать — да и сообщать о вещах, на которые нет особого спроса, из альтруистических мотивов по-прежнему тянет.

В июне 2019 года в тульскую «Типографию» с сольным проектом наведывался Серёжа Дмитриев, участник особо любимой писаками Пролетарского района группы «Сад имени Фёдора», а в частной творческой жизни известный под псевдонимом Терпение. Впервые Серёжу (это не панибратство, а такой вот селф-нейминг артиста) я услышал, когда «Терпение» ещё было группой с составом, выдававшим младо-русский рок с очень характерным московским пением, в котором одинаково распознавались Паперный и солист «Вежливого отказа». Вообще мне жутко неудобно каждый раз, когда я спускаюсь в нишу таких эфемерных сравнений — но на личном уровне ассоциации ни в коем случае не пропали даже из самых недавних треков, доведённых до ума в 2022-м и ничуть по звуку о былом не напоминающих: одни полупустые саундскейпы, из которых аккуратно выкачан воздух, да мерная речь об усталости, на месте которой запросто воображаешь себе бессилие и панику — типично равнодушная очень-московскость; песни о маленьких ростках совести среди метрополии, которой по большому счёту страдания окружающего пространства хоть бы хны.

Треки эти дозрели как раз между визитом в «Типографию» и выходом альбома «Картинки с моря» в середине мая. Три года прошло, то есть. Релиз мог состояться в феврале, но по понятной причине надвинувшегося пиздеца сроки сдвинулись. В остальном поменялись лишь формальности: альбом посвящён теперь не умершей серёжиной матери, а её родному городу — Одессе; треклист так и остался символично стартующим давно написанной песней под названием «Февраль».

Подробнее о создании «Картинок с моря» и собственном позиционировании как артиста в пост-февральском государстве Серёжа недавно рассказал в интервью «Большому городу». Как быть сейчас творческому человеку в России, вопрос непростой и неоднозначный — но попытка поиска решений, позволяющих заниматься тем, чем занимался, только с сообразной ситуации оптикой, всё-таки предпочтительнее убегания от вопросов. Убегать-то всегда запросто — особенно когда ты художник с многолетним производственным циклом; вот странно, конечно, думать, что иные идеи, складно рифмующиеся с днём сегодняшним, стукнули кому-то в голову в позапрошлой жизни, аж до пандемии — а возникшие в двадцать втором году доведутся до ума уже в мире, который даже вообразить себе страшно. Впрочем, ладно, что это я, давайте музыку слушать.

Если существует выученная беспомощность, то есть, возможно, и вымуштрованная свобода. Я о том чувстве, когда тебе будто бы легко становится от всякой банальности, хотя сам знаешь так себе природу источника удовольствия.

Вот сел переслушивать Sci-Fi Lullabies и охренел от совершенно случайного места — Бретт Андерсон шесть минут поёт заголовки (культовых томных песен на английском), гитара выпевает один и тот же проигрыш. И так почему-то, сука, волнительно. И Europe is Our Playground в треклисте сразу следом (тут данные разнятся, но мне попался именно такой вариант).

Такая связка добавляет, конечно, ощущения, что самый честный взгляд на отчизну — это взгляд прощальный; любимые грустные песни уже отврали своё, по родным закоулочным местам паришь как по руинам (что логично, потому как трущоба и есть пограничное состояние между romance и ruins). Но миг сей печален и возвышен, только когда существует в качестве предчувствия, именно в состоянии «как». Потому что дальше всегда хуже. Блажен и прозорлив тот, для кого время мира — лишь промежуток, чтобы собраться с мыслями и выдумать прощальные слова.

Слова, да, кстати. В выходные был на показе мемориальной теперь документалки про Срапионова; из полутора негустых часов предсказуемо поразили ровно два момента: первый — запись того, как покойный бился в клетке на концерте 2014 года в, если правильно глаз распознал, бывшей тогда ещё местом массовых культурных мероприятий «Изоляции» (даже если просто в том же городе, мысли лишь об одном: вот она, трущоба перед обращением в страшно думать во что); второй и главный — исповедь покойного о том, что all that perdutto было нужно ему одной лишь ради цели: утихомиривать голоса внутри. Это грустные песни, вот уж воистину.