#протятр Эпиграф: «Нет географической провинции, есть провинция духовная» (Сергей Довлатов)

Всё так. Особенно в наш век с его невыносимой лёгкостью бытия — интернетами, самолётами и удобными банковскими платежами. Театральные режиссёры из топ-20 носятся по всей стране, ставят то тут, то там, то то, то это. Региональные (так корректнее) театры стараются заполучить к себе в репертуар что-нибудь необычное, скажем, от того же Фёдорова. А заполучив, холят и лелеют приобретение в неге, иногда с гордостью показывая его в столицах за бешеные деньги.

И в это же время наша культурно-столичная Лариса Регинальдовна Луппиан азартно доламывает вверенный ей театр «Ленсовета», один за другим убирая (убивая) бутусовские спектакли. Вместо них мушкетёрская жена подсовывает совсем уж унылую и графоманскую серость. Пропал дом. Но если в одном месте убыло, значит, в другом прибудет. Воннегутовские «карассы» не терпят асимметричной пустоты.

Вот, например, за последние девять лет изрядно прибыло в Псковском театре драмы — честь-хвала его славному и умному руководителю Дмитрию Месхиеву. Стараниями Дмитрия Дмитриевича в театре собран блестящий аншлаговый гербарий из режиссёрских имён: Антон Фёдоров, Пётр Шерешевский, Тимур Кулов, Никита Кобелев, Семён Серзин и многие другие. А не так давно гербарий прирос ещё парой участников, к работам которых стоит присмотреться, ибо кого попало в свою компанию Месхиев не приглашает.

Первая новинка — «Маленькие трагедии» яркой и ни на кого не похожей Гульназ Балпеисовой. Не стареющие пушкинские песни на новый лад переиначивает ученица Римаса Туминаса и Юрия Бутусова. Моцарт, Сальери и Дон Гуан соединятся с историей самого поэта, чтобы страстно и не без сомнений продраться сквозь жизненные перепутья, возникающие перед каждым человеком, не важно — поэт он, читатель или зритель. В общем, Пушкин жив не хуже Цоя (с).

Еще один псковский новоприбывший — Андрей Гончаров, ученик Вениамина Фильштинского. Гончаров — уже стреляный воробей, работавший на Таганке, в МТЮЗе, МХТ им. Чехова, в новосибирском «Старом доме». Диккенсовскую новеллу «Битва жизни», осознанно вынутую из временных рамок, ставили этюдным методом вместе с артистами. То есть, работали, как выражаются специалисты, «на приносах».

А теперь самое приятное: чтобы ознакомиться с псковскими новинками, не нужно брать отгулы и тратиться на «ласточку»-отели-буфеты. Новинки сами приедут в Петербург.

9 ноября показывают «Маленькие трагедии» Гульназ Балпеисовой (фото 1 и 2).

10 ноября играют «Битву жизни» Андрея Гончарова (фото 3 и 4).

#протятр Послушайте: вчера мы отключились от времени. Совсем как Билли Пилигрим: на площадке «Стачка» Никитинский театр из Воронежа играл «Бойню N 5».

В тексты Воннегута, этого весёлого и грустного мудреца, мы влюбились ещё в далёкой то ли молодости, то ли юности, поэтому каково это — жить без Курта в душе и в голове — мы себе не представляем. Как сказал другой ветеран Второй мировой, Сэлинджер: «А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется». Так вот. Нам всегда хотелось позвонить Воннегуту.

Но что «Бойню» можно ставить на сцене — такое нам в голову, конечно, не приходило. И никому не приходило. Кроме режиссёра Артёма Устинова. Он далеко не новичок, ни юн, ни дряхл (37 лет), номинировался на «Золотую маску» (не за «Бойню», по другому поводу) и к моменту создания своего шедевра по Воннегуту успел обзавестись индивидуальным сценическим почерком.

Честь и хвала театральным воронежцам, поддержавшим рискованную затею с «Бойней». Затея удалась, воплотившись во что-то невероятное, немыслимое, ранее на сцене не виданное и плохо поддающееся вербальному описанию. Тут можно опять порассуждать о региональных драматургических сокровищах, но мы не будем. Недавно уже рассуждали.

Самое удивительное это то, что спектакль целиком и полностью сделан по книге. Постранично, хочется сказать «линейно», но сюжет воннегутовского романа — последняя вещь на земле, которую мы назовём «линейной».

И тем не менее Устинов смог подстроиться под хаотичные прыжки Билли во времени, а мы, разинув рты, прыгали вместе с ними. Из послевоенного чистого Дрездена в концлагерь на заброшенной скотобойне, оттуда на планету Тральфамадор, опять в дрезденский подвал — пережидать жестокую и никому не нужную бомбёжку, уничтожившую «Флоренцию на Эльбе». Потом в детство Билли, далее на конгресс оптометристов, и снова назад — в военную зиму, когда несуразный Пилигрим, похожий на «немытого фламинго», попал в плен.

И для всей этой фантасмагории Устинов умудрился найти и средства выражения, и даже средства логической связи, как говорят школьные учителя. Прыжки во времени сыграны на статичной и уж точно линейной кухне Билли, где его разрушаемое ПТСРом сознание реагирует мучительными вспышками на малейший триггер-ассоциацию: сгоревшие тосты — обугленные руины Дрездена, вареники в кастрюле — обнажённые тела пленных. Из духовки вылезает сослуживец Рональд Вири, «певец войны», этой войны не переживший. А дверца холодильника ведёт внутрь послевоенного уже самолёта, на котором Билли летит навстречу катастрофе. Такие дела.

Но он выживет. Он опять выживет. И пойдёт дальше всё той же «сломанной игрушкой», напуганной и травмированной, то впадая в безумие, то выкарабкиваясь из него. Ничего не изменить. «Такова структура данного момента». Каждого момента.

Воннегут лишний раз напоминает: мир жесток, и мы, обалдевшие от сценографии и режиссуры Устинова, потрясённые, соглашаемся. Мир лишён смысла, и это настолько страшно, что смешно. И единственный способ справиться с этим — быть добрым. До конца. Я/Мы — Билли Пилигрим.

«После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду всё затихает, кроме птиц. А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать — “пьюти-фьют”».

P.S. За анонсами подобных театральных сокровищ можно следить вот здесь.