На площади Каталонии стояло уличное пианино. Стояло, да не пылилось, ибо на нём играли. По-разному, конечно: кто виртуозно выводил контрапункты, а кто одним пальцем нажимал «Кузнечика». Но играли и даже устраивали концерты.
Вчера пианино разбили вандалы. Распотрошили форменно, подчистую. Выбили клавиши, изуродовали кислотой. Значит, готовились. Планировали. Это пойди ещё кислоты нынче найди, не крем от загара. А зачем? Трудно себе представить, что можно выступать против пианин.
Люди разные есть на белом свете. Кому-то мигранты мешают, кто-то против капиталистов, есть те, кому не дают покоя масоны. Существует движение против туристов, против автомобилистов, против охотников и рыбаков. Но кому враг пианино? Рэперам? Ничего не пойму. Рэпер ведь тоже человек, хоть и глупый, а ничто человеческое человеку не чуждо, тем более пианино.
А вот уже сегодня в новостях показывали, что пианины вступили в сговор с роялями и двух пацанов в районе Раваль заебенили ночью по злому, растянули на струнах, как баранов зарезаных. Молоточками вначале прибили, а потом задушили. Кровищи было, что пиздец, я сам видел, даже наступил на кусочек мозга своим модным ньюбеленсом, пока ждал на углу фалафель. У одного пацана отсутствовала мошонка, у другого вырваны жилы, видно, пойдут на струны. На жильных струнах более богатые обертоны, мягче тембр.
Преступление произвело фурор. Полиция ищет подозреваемых. В газете El Pais вандалы на первой полосе. Завтра обещали обыск во Дворце Музыки и в оперном театре Лисео. Не знаю, что и думать. Я всегда считал, что насилие – это не выход. С другой стороны, вандалов не жалко, должны же когда-то и книги сбросить с себя свои цепи (см. книги на цепях) и начать жечь обидчиков за все века унижения и попрания.
Бойся, вандал! Трепещи, человек!
Вчера пианино разбили вандалы. Распотрошили форменно, подчистую. Выбили клавиши, изуродовали кислотой. Значит, готовились. Планировали. Это пойди ещё кислоты нынче найди, не крем от загара. А зачем? Трудно себе представить, что можно выступать против пианин.
Люди разные есть на белом свете. Кому-то мигранты мешают, кто-то против капиталистов, есть те, кому не дают покоя масоны. Существует движение против туристов, против автомобилистов, против охотников и рыбаков. Но кому враг пианино? Рэперам? Ничего не пойму. Рэпер ведь тоже человек, хоть и глупый, а ничто человеческое человеку не чуждо, тем более пианино.
А вот уже сегодня в новостях показывали, что пианины вступили в сговор с роялями и двух пацанов в районе Раваль заебенили ночью по злому, растянули на струнах, как баранов зарезаных. Молоточками вначале прибили, а потом задушили. Кровищи было, что пиздец, я сам видел, даже наступил на кусочек мозга своим модным ньюбеленсом, пока ждал на углу фалафель. У одного пацана отсутствовала мошонка, у другого вырваны жилы, видно, пойдут на струны. На жильных струнах более богатые обертоны, мягче тембр.
Преступление произвело фурор. Полиция ищет подозреваемых. В газете El Pais вандалы на первой полосе. Завтра обещали обыск во Дворце Музыки и в оперном театре Лисео. Не знаю, что и думать. Я всегда считал, что насилие – это не выход. С другой стороны, вандалов не жалко, должны же когда-то и книги сбросить с себя свои цепи (см. книги на цепях) и начать жечь обидчиков за все века унижения и попрания.
Бойся, вандал! Трепещи, человек!
В церкви Богоматери Ангелов в Педроле, маленьком городке недалеко от Сарагосы, третьего дня мне было явлено чудо.
Ко мне явился Дон Кихот. В железных латах, как у рыцаря с гравюры Дюрера. Жара стояла до сорока двух градусов, а в церкви Богоматери Ангелов не было даже обычного вентилятора, который, скажем, в Таиланде стоит во всех храмовых комплексах повсеместно. На мне надет черный костюм, при шляпе.
Я надеялся, что Дон Кихот принес холодного пива, но он не принес, зато сказал, что хочет посвятить меня в рыцари. Я сказал, что, в сущности, не против, если не нужно делать ничего стыдного. Он сказал, что, в сущности, ничего делать не нужно вовсе, все, мол, уже сделано, остается только выбрать имя. Я подумал и выбрал.
Роман Волосатое Сердце - рыцарь без страха и упрека.
Caballero del Corazón Peludo, радостно воскликнул Дон Кихот Ламанчский и пристукнул шпорами. Он повелел мне опуститься на колени и затем посвятил в рыцари, отхлестав по плечам сухой веткой терновника.
Позже мы поехали на карете во Дворец Вильяэрмоса, там женился мой друг Питер. Нас ждало холодное шампанское, а еще много пива. Я даже умыл холодным пивом лицо. А потом ходил и рассказывал всем, что эти места, вот этот самый дворец, упоминаются во втором томе приключений Дон Кихота и Санчо Пансо. Я хвастался, что меня посвятили в рыцари. Но меня никто не слушал.
Никто никого не слушал. Жара стояла до сорока двух градусов. У меня на туфлях прогорела подошва.
Я думаю, что волос у меня так много на теле, потому что они есть любовь, они пробивают грудную клетку и торчат отовсюду.
А вы говорите: обезьяна. Нет, не обезьяна, а сердце, преисполненное любви и рыцарского достоинства.
Ко мне явился Дон Кихот. В железных латах, как у рыцаря с гравюры Дюрера. Жара стояла до сорока двух градусов, а в церкви Богоматери Ангелов не было даже обычного вентилятора, который, скажем, в Таиланде стоит во всех храмовых комплексах повсеместно. На мне надет черный костюм, при шляпе.
Я надеялся, что Дон Кихот принес холодного пива, но он не принес, зато сказал, что хочет посвятить меня в рыцари. Я сказал, что, в сущности, не против, если не нужно делать ничего стыдного. Он сказал, что, в сущности, ничего делать не нужно вовсе, все, мол, уже сделано, остается только выбрать имя. Я подумал и выбрал.
Роман Волосатое Сердце - рыцарь без страха и упрека.
Caballero del Corazón Peludo, радостно воскликнул Дон Кихот Ламанчский и пристукнул шпорами. Он повелел мне опуститься на колени и затем посвятил в рыцари, отхлестав по плечам сухой веткой терновника.
Позже мы поехали на карете во Дворец Вильяэрмоса, там женился мой друг Питер. Нас ждало холодное шампанское, а еще много пива. Я даже умыл холодным пивом лицо. А потом ходил и рассказывал всем, что эти места, вот этот самый дворец, упоминаются во втором томе приключений Дон Кихота и Санчо Пансо. Я хвастался, что меня посвятили в рыцари. Но меня никто не слушал.
Никто никого не слушал. Жара стояла до сорока двух градусов. У меня на туфлях прогорела подошва.
Я думаю, что волос у меня так много на теле, потому что они есть любовь, они пробивают грудную клетку и торчат отовсюду.
А вы говорите: обезьяна. Нет, не обезьяна, а сердце, преисполненное любви и рыцарского достоинства.
Одиссея
Что сказать, братцы? И я туда же. Ходил вчера, смотрел фильм «Одиссея», и гораздо больше, чем чернокожие актрисы в роли сестер Елены и Клитемнестры, удивили меня, грешного, холеные американские рожи на роли богоподобных пышнопоножных ахейцев.
Эти кафельные улыбки, эти точеные-дроченые скулы, прически и бороды, где подогнан каждый волосок к волоску, пластиковые какие-то лица с кожей, как с жопы молодых, не шлепанных еще ремнями гетер. Сплошной инстаграм, пошлый глянец. Телемаха играет пацан, который также играет человека-паука. Он меньше похож на грека, чем негр.
Не понимаю, почему никто этим не возмущается. Особенно те, кто кусается за историческую правду древнегреческой мифологии. Негров в Элладе было встретить можно, а таких холеных белых голубчиков из Америки, у которых даже на анусе, я уверен, множественные пластические операции - нет.
Мне лично вообще похуй, я считаю, что любой может играть любого, на то оно и лицедейство. Голливудская скамейка актеров мне не нравится чисто эстетически. Это какие-то несуществующие в основном люди, и негритянка в роли Елены - самая настоящая из всех в этом кино. Остальных можно было нарисовать, применив самые банальные фильтры, сгенерировать самым элементарным промтом. Голливуд забыл, а может быть, никогда не знал, как выглядят люди.
В остальном фильм очень красивый, очень американский. Что имеет место быть, ибо Одиссея - это свободный текст, открытый. Эти песни пели сказители при существовании некой общей канвы и фабулы. Разные певцы могли петь текст по-своему, иначе расставлять в нем акценты, менять обстоятельства и мотивы действий.
Мне кажется, что режиссер фильма ставит себя на место условного Гомера и исполняет свою Одиссею так, как он ее считывает.
Мое прочтение отличается от прочтения режиссера, но я не считаю, что у кого-то есть право отказывать автору в авторском прочтении. Ибо в этом есть суть данного эпоса - он народный, он открытый к интерпретациям, его пели по-разному, известная нам версия лишь одна из множества вариаций.
У американцев получилась американская Одиссея. Имеет место быть и такое. Но человек-паук и прочая залупа американцам удается, на мой взгляд, лучше, выглядит, по крайней мере, более органично, ибо есть порождение той же самой культуры, где мужик в шестьдесят выглядит на двадцать и это есть главный показатель его успеха в жизни.
Я же, по традиции, призываю читать текст: он бесконечно богаче, глубже и интереснее любого кино.
Что сказать, братцы? И я туда же. Ходил вчера, смотрел фильм «Одиссея», и гораздо больше, чем чернокожие актрисы в роли сестер Елены и Клитемнестры, удивили меня, грешного, холеные американские рожи на роли богоподобных пышнопоножных ахейцев.
Эти кафельные улыбки, эти точеные-дроченые скулы, прически и бороды, где подогнан каждый волосок к волоску, пластиковые какие-то лица с кожей, как с жопы молодых, не шлепанных еще ремнями гетер. Сплошной инстаграм, пошлый глянец. Телемаха играет пацан, который также играет человека-паука. Он меньше похож на грека, чем негр.
Не понимаю, почему никто этим не возмущается. Особенно те, кто кусается за историческую правду древнегреческой мифологии. Негров в Элладе было встретить можно, а таких холеных белых голубчиков из Америки, у которых даже на анусе, я уверен, множественные пластические операции - нет.
Мне лично вообще похуй, я считаю, что любой может играть любого, на то оно и лицедейство. Голливудская скамейка актеров мне не нравится чисто эстетически. Это какие-то несуществующие в основном люди, и негритянка в роли Елены - самая настоящая из всех в этом кино. Остальных можно было нарисовать, применив самые банальные фильтры, сгенерировать самым элементарным промтом. Голливуд забыл, а может быть, никогда не знал, как выглядят люди.
В остальном фильм очень красивый, очень американский. Что имеет место быть, ибо Одиссея - это свободный текст, открытый. Эти песни пели сказители при существовании некой общей канвы и фабулы. Разные певцы могли петь текст по-своему, иначе расставлять в нем акценты, менять обстоятельства и мотивы действий.
Мне кажется, что режиссер фильма ставит себя на место условного Гомера и исполняет свою Одиссею так, как он ее считывает.
Мое прочтение отличается от прочтения режиссера, но я не считаю, что у кого-то есть право отказывать автору в авторском прочтении. Ибо в этом есть суть данного эпоса - он народный, он открытый к интерпретациям, его пели по-разному, известная нам версия лишь одна из множества вариаций.
У американцев получилась американская Одиссея. Имеет место быть и такое. Но человек-паук и прочая залупа американцам удается, на мой взгляд, лучше, выглядит, по крайней мере, более органично, ибо есть порождение той же самой культуры, где мужик в шестьдесят выглядит на двадцать и это есть главный показатель его успеха в жизни.
Я же, по традиции, призываю читать текст: он бесконечно богаче, глубже и интереснее любого кино.
Сказ о знаменитом репере в Петербурге
«Петербург-концерт» – главная государственная концертно-зрелищная организация региона. Центральный офис. Понедельник. Утро. Летучка.
– Так. Что у нас сегодня? Какие заявки? Заявочки?
– Сегодня по мелочи, Валерий Семенович. Коллектив «Рябинка» просит согласовать проведение концерта на площади Победы в честь начала учебного года.
– «Рябинка». Ага. – Человек в сером плохом костюме и с важным начальственным лицом делает глоток кофе. – Состав проверяли? Хулиганов нет?
– Так точно, Валерий Семенович, – отвечает молодой, но лысый уже человек без пиджака, похожий на маркетолога.
– Иноагентов?
– Никак нет, Валерий Семенович.
– Экстремистов?
– Чисто.
– И террористов нет?
– Тоже нет.
– На деструктивное поведение проверяли?
– Полный порядок.
– Традиционные ценности?
– Всё на месте. Детский коллектив, народный.
– Детский коллектив. Щас дети, сам знаешь, какие пошли. Сажать уже некуда. Что по репертуару?
– Репертуар классический, Валерий Семенович: «Крылатые качели», «Первоклашка», «Вместе весело шагать», «Пусть всегда будет солнце».
– Что-что? Что вы сказали? – Директор поставил на стол кружку с кофе и подошел ближе к клерку. – Пусть всегда будет что?
– Солнце... Валерий...
– Я и сам слышал, что солнце! Вы меня что, под монастырь подвести хотите, Олег? Нет, ну это нонсенс.
– Никак нет... Вал...
– Не валеркай. Открывай телефон. Читай текст. Читай-читай. Понаберут всяких, а мне расхлебывай. Читай, говорю!
– Дальше-дальше читай. – Валерий Семенович сел на стул и стал перебирать бумаги, положенные ему на стол.
– Вот! Мира им хочется. – Он откинул бумаги в сторону. – А что значит «мира»? А мира, позвольте поинтересоваться, на каких условиях?
– Это же детская песня, советская ещё, старая.
– Отказать.
– Валерий Семенович... дети там...
– Я сказал: в проведении концерта отказать. Репертуар не соответствует текущей политической обстановке. Мира им, блять, хочется. С кем мира-то? С бандеровцами? С неонацистами? И это на площади Победы! Всё. Вон отсюда! У меня телемост с министерством культуры.
Часть вторая
«Петербург-концерт» – главная государственная концертно-зрелищная организация региона. Центральный офис. Понедельник. Утро. Летучка.
– Так. Что у нас сегодня? Какие заявки? Заявочки?
– Сегодня по мелочи, Валерий Семенович. Коллектив «Рябинка» просит согласовать проведение концерта на площади Победы в честь начала учебного года.
– «Рябинка». Ага. – Человек в сером плохом костюме и с важным начальственным лицом делает глоток кофе. – Состав проверяли? Хулиганов нет?
– Так точно, Валерий Семенович, – отвечает молодой, но лысый уже человек без пиджака, похожий на маркетолога.
– Иноагентов?
– Никак нет, Валерий Семенович.
– Экстремистов?
– Чисто.
– И террористов нет?
– Тоже нет.
– На деструктивное поведение проверяли?
– Полный порядок.
– Традиционные ценности?
– Всё на месте. Детский коллектив, народный.
– Детский коллектив. Щас дети, сам знаешь, какие пошли. Сажать уже некуда. Что по репертуару?
– Репертуар классический, Валерий Семенович: «Крылатые качели», «Первоклашка», «Вместе весело шагать», «Пусть всегда будет солнце».
– Что-что? Что вы сказали? – Директор поставил на стол кружку с кофе и подошел ближе к клерку. – Пусть всегда будет что?
– Солнце... Валерий...
– Я и сам слышал, что солнце! Вы меня что, под монастырь подвести хотите, Олег? Нет, ну это нонсенс.
– Никак нет... Вал...
– Не валеркай. Открывай телефон. Читай текст. Читай-читай. Понаберут всяких, а мне расхлебывай. Читай, говорю!
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я!
– Дальше-дальше читай. – Валерий Семенович сел на стул и стал перебирать бумаги, положенные ему на стол.
Милый мой друг, добрый мой друг,
Людям так хочется мира!
– Вот! Мира им хочется. – Он откинул бумаги в сторону. – А что значит «мира»? А мира, позвольте поинтересоваться, на каких условиях?
– Это же детская песня, советская ещё, старая.
– Отказать.
– Валерий Семенович... дети там...
– Я сказал: в проведении концерта отказать. Репертуар не соответствует текущей политической обстановке. Мира им, блять, хочется. С кем мира-то? С бандеровцами? С неонацистами? И это на площади Победы! Всё. Вон отсюда! У меня телемост с министерством культуры.
Часть вторая
Сказ о знаменитом репере в Петербурге. Часть 2.
Первая часть.
«Петербург-концерт» – главная государственная концертно-зрелищная организация региона. Центральный офис. Вторник. Утро. Летучка.
– Ну что сегодня? Еще принес навальнистов каких-нибудь, пацифистов? Россия будет свободна, епа мать. Ну, говори, Поп Гапон.
– Никак нет, Валерий Семенович. Сегодня у нас репер.
– Репер?
– Репер из Америки. Кайни Вэст.
– Кайни как?
– Вэст.
– Ага. Что, прям из Америки?
– Да, самый знаменитый репер в мире. Из Америки.
– Самый? Что-то знакомое. Вроде как слышал даже. Хм... Видишь, как интересно: говорят, Россия в культурной изоляции. Вона, получите. – Директор подошёл к стене и с силой потыкал пальцем в карту мира, где-то в области Нидерландов. – Жопу себе изолируйте.
– Валерий Семенович, боюсь, что с заявкой шансов почти никаких. Кайни Вэст открыто говорит, что он нацист.
– Да брось ты ерунду молоть, он же артист. Это такая концепция, китч. Какой он нацист? Где это видано?
– Вам виднее, конечно, но он прямо говорит. Я нацист, мол, не люблю евреев.
– Олег, ну, между нами давай только, ну кто их любит? Дурачком не прикидывайся.
– Он футболку продавал с огромной свастикой, он Гитлера хвалит. Валерий Семенович, у меня прадед в лагере... В Польше.
– Ой, заладил тоже: дед-прадед. Сегодняшним днем надо жить. Кто прошлое помянет, тому что? Правильно. Сто лет уже скоро, как война кончилась, а ты всё прадед. А Гитлер автобан построил. Да и вообще, это же художественное высказывание. Артистизм.
– Валерий Семенович, он наркотики пропагандирует, он жену свою голой на людях показывает, как обезьяну, и баб других насиловал, и вообще плохо о женщинах отзывается в песнях, в том числе и о русских.
– Так баб ведь насиловал. Баба же не мужик. Али как? Ты сам знаешь, какие они, бабы-то: у них «нет» значит «да». Детей больше рóдится. Ты давай меня тут не путай. Наркотики, бабы. На то он репер. Дай-ка мне линию лучше в Москву. Пойду новости доложу хорошие. Вишь, изолировать они думали Россию. Не получится. А ты давай, иди, оформляйте бумажки. Репер самый знаменитый, подумать только... К нам. В Петербург... Из Америки.
Первая часть.
«Петербург-концерт» – главная государственная концертно-зрелищная организация региона. Центральный офис. Вторник. Утро. Летучка.
– Ну что сегодня? Еще принес навальнистов каких-нибудь, пацифистов? Россия будет свободна, епа мать. Ну, говори, Поп Гапон.
– Никак нет, Валерий Семенович. Сегодня у нас репер.
– Репер?
– Репер из Америки. Кайни Вэст.
– Кайни как?
– Вэст.
– Ага. Что, прям из Америки?
– Да, самый знаменитый репер в мире. Из Америки.
– Самый? Что-то знакомое. Вроде как слышал даже. Хм... Видишь, как интересно: говорят, Россия в культурной изоляции. Вона, получите. – Директор подошёл к стене и с силой потыкал пальцем в карту мира, где-то в области Нидерландов. – Жопу себе изолируйте.
– Валерий Семенович, боюсь, что с заявкой шансов почти никаких. Кайни Вэст открыто говорит, что он нацист.
– Да брось ты ерунду молоть, он же артист. Это такая концепция, китч. Какой он нацист? Где это видано?
– Вам виднее, конечно, но он прямо говорит. Я нацист, мол, не люблю евреев.
– Олег, ну, между нами давай только, ну кто их любит? Дурачком не прикидывайся.
– Он футболку продавал с огромной свастикой, он Гитлера хвалит. Валерий Семенович, у меня прадед в лагере... В Польше.
– Ой, заладил тоже: дед-прадед. Сегодняшним днем надо жить. Кто прошлое помянет, тому что? Правильно. Сто лет уже скоро, как война кончилась, а ты всё прадед. А Гитлер автобан построил. Да и вообще, это же художественное высказывание. Артистизм.
– Валерий Семенович, он наркотики пропагандирует, он жену свою голой на людях показывает, как обезьяну, и баб других насиловал, и вообще плохо о женщинах отзывается в песнях, в том числе и о русских.
– Так баб ведь насиловал. Баба же не мужик. Али как? Ты сам знаешь, какие они, бабы-то: у них «нет» значит «да». Детей больше рóдится. Ты давай меня тут не путай. Наркотики, бабы. На то он репер. Дай-ка мне линию лучше в Москву. Пойду новости доложу хорошие. Вишь, изолировать они думали Россию. Не получится. А ты давай, иди, оформляйте бумажки. Репер самый знаменитый, подумать только... К нам. В Петербург... Из Америки.
Ищу битмейкеров
Я тут случайно зашел в сервис, куда загрузил как-то свой реп и обнаружил, что пердеж мой бесхитростный переживает какой-то подлинный ренессанс. Только за последний месяц больше 100 тысяч прослушиваний и даже деньги какие-то мне причитаются.
Глядишь на старость лет разбогатею и стану знаменитым, как Фифти Цент, буду сверкать залупой на фестивалях и теребить молодых женщин за женские прелести.
Короче, появилось желание пернуть в микрофон еще пару музыкальных композиций. Дело это нехитрое, не книжки писать. Посему возникает вопрос, есть ли тут битмейкеры старой школы? Желательно те, кто работает во ФРУТИ ЛУПСЕ.
Микрофон у меня имеется, а значит пора возвращаться в игру.
Напишите мне на емейл romaseet@gmail.com, если хотите позаниматься репом.
Всем ПИС.
Я тут случайно зашел в сервис, куда загрузил как-то свой реп и обнаружил, что пердеж мой бесхитростный переживает какой-то подлинный ренессанс. Только за последний месяц больше 100 тысяч прослушиваний и даже деньги какие-то мне причитаются.
Глядишь на старость лет разбогатею и стану знаменитым, как Фифти Цент, буду сверкать залупой на фестивалях и теребить молодых женщин за женские прелести.
Короче, появилось желание пернуть в микрофон еще пару музыкальных композиций. Дело это нехитрое, не книжки писать. Посему возникает вопрос, есть ли тут битмейкеры старой школы? Желательно те, кто работает во ФРУТИ ЛУПСЕ.
Микрофон у меня имеется, а значит пора возвращаться в игру.
Напишите мне на емейл romaseet@gmail.com, если хотите позаниматься репом.
Всем ПИС.
Как-то на фоне обсуждений кино про Одиссея, что само по себе отрадно (ибо кто еще упомнит такого масштаба спор об античном тексте?), совершенно затерялась другая экранизация великого произведения мировой литературы - «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсия Маркеса.
Для меня это событие даже более важное, потому что гораздо масштабнее по замыслу и сложнее для воплощения (хотя, казалось бы, куда уж сложнее!). Но скажи мне кто, в свое время, что этот роман возьмутся переносить на язык кино, я бы в то не поверил.
Есть такие тексты, которые ты просто не видишь, как можно обратить в фильм. Как экранизировать «Год смерти Рикардо Рейса» Жозе Сарамаго или «Чевенгур» Андрея Платонова?
То есть, наверное, можно, но мне непонятно как. Сам Маркес никакой экранизации, строго говоря, не хотел и считал ее почти невозможной для своего времени. И оно понятно.
Сложность состоит в невероятной плотности событий. «Сто лет одиночества» - это сто лет непрерывного действия, семь поколений семьи, и в каждом поколении свои трагедии и радости. И из этой песни слов не выкинуть, буквально ни одного слова. Там текст такой плотный, что между буквами бритвочку не просунуть.
А, помимо этого, Маркес не хотел, чтобы у героев были «лица», в том смысле, чтобы Хосе Аркадио сыграл какой-нибудь очередной голивудский человек-паук и так закрепился в сознании людей. История семьи Буэндиа - это история любой семьи, на месте Урсулы каждый может увидеть свою бабушку. Воображение читателя здесь неотъемлемая часть прочтения. «Сто лет одиночества» - это история всего мира.
И как-то, значит, было принято считать, что экранизации не будет, несмотря на то, что текст имеет статус культового и определяющего.
А потом Маркес умер и оставил детям право решать судьбу романа. И вот недавно дети решились, и работа пошла, потому что время пришло и появились новые возможности, как технические, так и чисто экранные. Получился почти двадцатичасовой сериал.
Вышло очень красиво, умно и трогательно. Кто не плакал на моменте, когда Урсула после смерти пришла к Хосе Аркадио Буэндиа под дерево, у того вместо сердца хуй.
Это очень большой и масштабный проект, который развивается в пространстве, заполняя собой всё. От Макондо до пределов планеты Земли и за ее пределами.
Отрадно и здорово, что люди такими вещами занимаются и оживляют такие большие и важные тексты. Это всегда событие. По таким вещам - там, за пределами этого подлунного мира - нас и судят и решают, продлевать ли еще наше существование или уже все - пора сворачиваться и долой. Уверяю, на Марка Цукерберга и Стивена Джобса там всем поебать.
Предложу такой ход - доставьте себе несказанное удовольствие. Прямо сейчас перечитайте роман, а потом посмотрите сериал. В мире, где 99% любых аудиовизуальных произведений - полная хуйня для дебилов, это просто глоток свежего воздуха.
¡Viva Macondo!
¡Viva Gabriel García Márquez!
Для меня это событие даже более важное, потому что гораздо масштабнее по замыслу и сложнее для воплощения (хотя, казалось бы, куда уж сложнее!). Но скажи мне кто, в свое время, что этот роман возьмутся переносить на язык кино, я бы в то не поверил.
Есть такие тексты, которые ты просто не видишь, как можно обратить в фильм. Как экранизировать «Год смерти Рикардо Рейса» Жозе Сарамаго или «Чевенгур» Андрея Платонова?
То есть, наверное, можно, но мне непонятно как. Сам Маркес никакой экранизации, строго говоря, не хотел и считал ее почти невозможной для своего времени. И оно понятно.
Сложность состоит в невероятной плотности событий. «Сто лет одиночества» - это сто лет непрерывного действия, семь поколений семьи, и в каждом поколении свои трагедии и радости. И из этой песни слов не выкинуть, буквально ни одного слова. Там текст такой плотный, что между буквами бритвочку не просунуть.
А, помимо этого, Маркес не хотел, чтобы у героев были «лица», в том смысле, чтобы Хосе Аркадио сыграл какой-нибудь очередной голивудский человек-паук и так закрепился в сознании людей. История семьи Буэндиа - это история любой семьи, на месте Урсулы каждый может увидеть свою бабушку. Воображение читателя здесь неотъемлемая часть прочтения. «Сто лет одиночества» - это история всего мира.
И как-то, значит, было принято считать, что экранизации не будет, несмотря на то, что текст имеет статус культового и определяющего.
А потом Маркес умер и оставил детям право решать судьбу романа. И вот недавно дети решились, и работа пошла, потому что время пришло и появились новые возможности, как технические, так и чисто экранные. Получился почти двадцатичасовой сериал.
Вышло очень красиво, умно и трогательно. Кто не плакал на моменте, когда Урсула после смерти пришла к Хосе Аркадио Буэндиа под дерево, у того вместо сердца хуй.
Это очень большой и масштабный проект, который развивается в пространстве, заполняя собой всё. От Макондо до пределов планеты Земли и за ее пределами.
Отрадно и здорово, что люди такими вещами занимаются и оживляют такие большие и важные тексты. Это всегда событие. По таким вещам - там, за пределами этого подлунного мира - нас и судят и решают, продлевать ли еще наше существование или уже все - пора сворачиваться и долой. Уверяю, на Марка Цукерберга и Стивена Джобса там всем поебать.
Предложу такой ход - доставьте себе несказанное удовольствие. Прямо сейчас перечитайте роман, а потом посмотрите сериал. В мире, где 99% любых аудиовизуальных произведений - полная хуйня для дебилов, это просто глоток свежего воздуха.
¡Viva Macondo!
¡Viva Gabriel García Márquez!
Про знания и курсы
У меня есть простой принцип в отношении образования, которым я руководствуюсь уже много лет. Учиться ведь дело замечательное, главное не учиться во вред. Ибо лучше не знать ничего о мироустройстве совсем, чем считать, что мир – это матрица, которой можно управлять посредством желаний.
В этом плане житель неконтактного племени в Амазонке, который не знает, как устроен мир, находится в более выгодном положении, чем красивая женщина, которая считает, что факт того, что ее ебут богатые мужики за дорогие сумки, есть следствие того, что она управляет Вселенной.
Короче. Проблема валидности знаний и адекватности информации существовала всегда, но в современном мире она обострилась необычайно. Стало популярно учить, а еще у каждого в руках рупор, поэтому чему только не учат и кто только не учит.
Более того, современные технологии делают создание и распространение таких псевдознаний еще проще. Так что мои принципы получения образования актуальны как никогда. Позволю себе ими поделиться с дорогими читателями.
На мой взгляд, чтобы в значительной степени обезопасить себя от шарлатанов, откровенного вранья и поверхностного инфо-кала, следует:
Брать в университетах отдельные курсы, их огромное количество. На многие можно поступить бесплатно и учиться онлайн. Это великое благо, и мы буквально первое поколение людей с таким доступом к академическому образованию.
Смотреть лекции университетов, которые есть в свободном доступе, их тоже огромное количество по всем предметам, причем от лучших мировых университетов. Часто они просто лежат на Ютубе. Я в свое время много залипал на канале Yale, там до сих пор открыт крутецкий курс по классической музыке, о том как ее слушать и слышать. И нахуй не нужна никакая Виленская.
Третий уровень – получать знание от университетских преподавателей. Бывает, что они создают проекты не в рамках академических курсов или просто что-то вещают. Я люблю слушать Андрея Баумейстера, его рассуждения в виде эссе о культуре и философии, но он доктор философских наук, профессор, а не просто штрих, который завел канал и пытается объяснить философию Канта за 15 минут простыми словами.
Это вообще важно понимать, что лучше ничего не смотреть про философию Канта, чем видео, где его идеи объясняют за 15 минут. Можно прожить и без Канта. Лучше не знать нихуя, чем иметь туманное и неверное представление о чем-то. Существует некий предел, за которым упрощение и сокращение далее невозможно. Тот же курс про классическую музыку, что я оставил выше, от университета Йель, идет на протяжении 23 лекций и аннотирован как «самый базовый курс, который может предложить кафедра музыки». А мы тут про 15 минут. Красота сложных мыслей и их величие как раз и заключается в их сложности и масштабности.
Не все знания стоит превращать в развлечение, и не каждую сложную идею можно рассказать простыми словами. Типа, блять, иногда от человека требуется интеллектуальное усилие, интеллектуальная храбрость.
Конечно, статус профессора ничего не гарантирует, у меня в России были профессоры, откровенные шизы, но не все, а всего лишь несколько. Вероятность того, что вам будут впаривать дичь, не равна нулю, но риск заметно снижается.
Приятного нам всем процесса познания!
У меня есть простой принцип в отношении образования, которым я руководствуюсь уже много лет. Учиться ведь дело замечательное, главное не учиться во вред. Ибо лучше не знать ничего о мироустройстве совсем, чем считать, что мир – это матрица, которой можно управлять посредством желаний.
В этом плане житель неконтактного племени в Амазонке, который не знает, как устроен мир, находится в более выгодном положении, чем красивая женщина, которая считает, что факт того, что ее ебут богатые мужики за дорогие сумки, есть следствие того, что она управляет Вселенной.
Короче. Проблема валидности знаний и адекватности информации существовала всегда, но в современном мире она обострилась необычайно. Стало популярно учить, а еще у каждого в руках рупор, поэтому чему только не учат и кто только не учит.
Более того, современные технологии делают создание и распространение таких псевдознаний еще проще. Так что мои принципы получения образования актуальны как никогда. Позволю себе ими поделиться с дорогими читателями.
На мой взгляд, чтобы в значительной степени обезопасить себя от шарлатанов, откровенного вранья и поверхностного инфо-кала, следует:
Брать в университетах отдельные курсы, их огромное количество. На многие можно поступить бесплатно и учиться онлайн. Это великое благо, и мы буквально первое поколение людей с таким доступом к академическому образованию.
Смотреть лекции университетов, которые есть в свободном доступе, их тоже огромное количество по всем предметам, причем от лучших мировых университетов. Часто они просто лежат на Ютубе. Я в свое время много залипал на канале Yale, там до сих пор открыт крутецкий курс по классической музыке, о том как ее слушать и слышать. И нахуй не нужна никакая Виленская.
Третий уровень – получать знание от университетских преподавателей. Бывает, что они создают проекты не в рамках академических курсов или просто что-то вещают. Я люблю слушать Андрея Баумейстера, его рассуждения в виде эссе о культуре и философии, но он доктор философских наук, профессор, а не просто штрих, который завел канал и пытается объяснить философию Канта за 15 минут простыми словами.
Это вообще важно понимать, что лучше ничего не смотреть про философию Канта, чем видео, где его идеи объясняют за 15 минут. Можно прожить и без Канта. Лучше не знать нихуя, чем иметь туманное и неверное представление о чем-то. Существует некий предел, за которым упрощение и сокращение далее невозможно. Тот же курс про классическую музыку, что я оставил выше, от университета Йель, идет на протяжении 23 лекций и аннотирован как «самый базовый курс, который может предложить кафедра музыки». А мы тут про 15 минут. Красота сложных мыслей и их величие как раз и заключается в их сложности и масштабности.
Не все знания стоит превращать в развлечение, и не каждую сложную идею можно рассказать простыми словами. Типа, блять, иногда от человека требуется интеллектуальное усилие, интеллектуальная храбрость.
Конечно, статус профессора ничего не гарантирует, у меня в России были профессоры, откровенные шизы, но не все, а всего лишь несколько. Вероятность того, что вам будут впаривать дичь, не равна нулю, но риск заметно снижается.
Приятного нам всем процесса познания!
Цикл историй из многоквартирного дома. Вторая клюшка.
2090-е годы.
Пацаны из соседних подъездов.
Сема живет в третьем подъезде клюшки, а Дима в седьмом. Если обоим выйти на балкон, они друг друга видят, потому что дом на четвертом подъезде совершает изгиб.
Дому уже больше ста лет. Построен еще во времена первой Советской Республики, ближе к концу двадцатого века. Большой девятиэтажный панельный дом, недавно отремонтированный. Двери выкрашены в бордовый цвет, у каждого подъезда зеленая лавка на бетонных ножках и мусорка. Дом напоминает форму клюшки, посему так и называется. Типичный советский дом. Типовой.
У Семы балкон не застекленный, поэтому он облокачивается на перила, высовывается так далеко, как может, и машет Диме двумя руками. А Дима, проснувшись мимо ящиков и холодильника, высовывается одним плечом через створку и рукой кажет на баскетбольное кольцо.
Каждый день после школы, когда Сеть выключается во всей стране на часы покоя и неэлектронного досуга, Дима и Сема идут на прогулку во двор. Играют в ножички, в квадрат, в козла, если во дворе есть другие ребята. Пинают мяч в ворота или бросают в кольцо. В особенном почете старые баскетбольные игры десятка и точка. Эти игры специально возрождали в середине 21 века, дабы вернуть детей на улицу. А в сифу даже и бывший секретарь горкома самолично бегал с ребятишками, разъясняя пользу нахождения на свежем воздухе.
На кольце нет сетки, но хотя бы есть кольцо, а то ведь долгое время и его не было. Кольцо приварил к щитку папа Семы. Он военный и своими силами обустроил многое во дворе. Даже грибок на песочнице, и песок тоже он постоянно привозит, договариваясь с мужиками из части. Во дворе чисто и спокойно, взрослые еще все на работе, а детей мало.
Сеть появится не раньше восьми вечера. Тогда можно будет взять Экран и еще полтора часа, до момента, когда начнут транслировать новости, изучать мир во всем его многообразии.
Вся страна как на ладони, за исключением некоторых серых пятен. Все сто миллионов людей в движении, в реальном времени, идут куда-то по своим делам. В каждом подъезде своя история. Все на Экране.
– А давай сегодня встретимся на космодроме Тормыш? – сказал Сема, бросая в корзину мяч.
– Давай! А что там сегодня будет? – спросил Дима.
– Ну как же ты не знаешь? Сегодня будут запускать в космос ракету «Союз-2». С новыми спутниками. Будет очень много народу.
– Тогда обязательно! Будем смотреть. А ну-ка, давай мяч, моя очередь. – Он перешел на третью точку, прицелился и бросил мяч. Мяч ударился о железный, тоненький обод, сваренный из арматуры, отскочил и отлетел далеко вправо, в высокую, сочную траву.
– Сема. Сема! – с балкона третьего подъезда крикнула женщина в зеленом халате. – Домой пойдешь, сними белье, дождь будет.
– Хорошо, мама, – крикнул Сёма. – Сейчас уже скоро идем.
Ребята доиграли в точку, сняли с веревок белье, которое сушилось во дворе, рядом с баскетбольным кольцом, и разбежались по подъездам, помахав друг другу на прощание.
– До встречи на космодроме, Сема!
– До встречи, Дима! Пока!
2090-е годы.
Пацаны из соседних подъездов.
Сема живет в третьем подъезде клюшки, а Дима в седьмом. Если обоим выйти на балкон, они друг друга видят, потому что дом на четвертом подъезде совершает изгиб.
Дому уже больше ста лет. Построен еще во времена первой Советской Республики, ближе к концу двадцатого века. Большой девятиэтажный панельный дом, недавно отремонтированный. Двери выкрашены в бордовый цвет, у каждого подъезда зеленая лавка на бетонных ножках и мусорка. Дом напоминает форму клюшки, посему так и называется. Типичный советский дом. Типовой.
У Семы балкон не застекленный, поэтому он облокачивается на перила, высовывается так далеко, как может, и машет Диме двумя руками. А Дима, проснувшись мимо ящиков и холодильника, высовывается одним плечом через створку и рукой кажет на баскетбольное кольцо.
Каждый день после школы, когда Сеть выключается во всей стране на часы покоя и неэлектронного досуга, Дима и Сема идут на прогулку во двор. Играют в ножички, в квадрат, в козла, если во дворе есть другие ребята. Пинают мяч в ворота или бросают в кольцо. В особенном почете старые баскетбольные игры десятка и точка. Эти игры специально возрождали в середине 21 века, дабы вернуть детей на улицу. А в сифу даже и бывший секретарь горкома самолично бегал с ребятишками, разъясняя пользу нахождения на свежем воздухе.
На кольце нет сетки, но хотя бы есть кольцо, а то ведь долгое время и его не было. Кольцо приварил к щитку папа Семы. Он военный и своими силами обустроил многое во дворе. Даже грибок на песочнице, и песок тоже он постоянно привозит, договариваясь с мужиками из части. Во дворе чисто и спокойно, взрослые еще все на работе, а детей мало.
Сеть появится не раньше восьми вечера. Тогда можно будет взять Экран и еще полтора часа, до момента, когда начнут транслировать новости, изучать мир во всем его многообразии.
Вся страна как на ладони, за исключением некоторых серых пятен. Все сто миллионов людей в движении, в реальном времени, идут куда-то по своим делам. В каждом подъезде своя история. Все на Экране.
– А давай сегодня встретимся на космодроме Тормыш? – сказал Сема, бросая в корзину мяч.
– Давай! А что там сегодня будет? – спросил Дима.
– Ну как же ты не знаешь? Сегодня будут запускать в космос ракету «Союз-2». С новыми спутниками. Будет очень много народу.
– Тогда обязательно! Будем смотреть. А ну-ка, давай мяч, моя очередь. – Он перешел на третью точку, прицелился и бросил мяч. Мяч ударился о железный, тоненький обод, сваренный из арматуры, отскочил и отлетел далеко вправо, в высокую, сочную траву.
– Сема. Сема! – с балкона третьего подъезда крикнула женщина в зеленом халате. – Домой пойдешь, сними белье, дождь будет.
– Хорошо, мама, – крикнул Сёма. – Сейчас уже скоро идем.
Ребята доиграли в точку, сняли с веревок белье, которое сушилось во дворе, рядом с баскетбольным кольцом, и разбежались по подъездам, помахав друг другу на прощание.
– До встречи на космодроме, Сема!
– До встречи, Дима! Пока!
Цикл историй из многоквартирного дома. Вторая клюшка.
2090-е годы.
Медведев и Мигалкин
Медведевы и Мигалкины жили на одной лестничной клетке в первом подъезде, на девятом этаже, друг против друга.
И вот Володя Мигалкин удавился. Жена ушла на работу, а он сразу в петлю, даже не позавтракал. При том отчаянно удавился, самоотверженно: на балконе накинул ремень на наружную ручку двери и полусидя повесился. В любой момент мог встать. Но не встал.
А Коля Медведев вечером того же дня, после работы, с аванса, зашел в ларек рядом с домом и купил большую трехлитровую банку пива, бархатного, свежего, прямо с завода. Думал: сейчас посидим с Володькой, пива попьем, посмотрим на Экране, что люди в Ленинграде делают. Очень им нравилось смотреть, как люди гуляют по старому центру. Ленинград – столица, город Ленина, самый красивый на свете.
– Ты бы куда первым делом пошёл, если бы оказался в Ленинграде? – любил спрашивать Николай.
– Я бы первым делом пошёл на площадь Победы, к мавзолею владык, – неизменно отвечал Владимир, – а затем в пивную, что у верфей, прямо так, через весь город, вдоль канала пешком, и ленинградского бы попил.
– И в Лоцманские бани, раз уж оно туда, етить его в пень, – возбуждался Николай, представляя воображаемую поездку. – И Ленинградского кружку!
– Это обязательно. Без этого никуда! А потом в бардак! Да не в абы какой, а с настоящими бабами, не тот возраст уже механоидов парафинить. Чай, говорю, не восемнадцать. Так или не так?
Лифт не работал, и Коля Медведев, с банкой пива, с рабочими инструментами, поднялся на девятый этаж быстро, словно в юности, можно сказать, забежал. Жаль, что Сеть на покое, думал он, так бы Володька уже кружки в холодильник поставил. Но ничего, сейчас охладим, пятница – куда торопиться?
Дверь Мигалкиных была открыта настежь. Он заглянул внутрь, а там милиция, скорая помощь, на диване Лида, назначенная по распределению жена Володи, молчит, словно замерла, и ей капли разводят в граненом стакане. Медведев все сразу понял, но думал, что инфаркт. А милиционер рассказал, что дядя Володя повесился.
Пиво в тот вечер пришлось пить одному. Не пропадать же банке. Нет, все-таки, чего это он в петлю? Хорошо же сидели, разговаривали, мечтали. А как же Ленинград? – думал Коля. Да, не сейчас, но потом. Будет еще время, всё переменится.
Он открыл Экран и прошёл вдоль Фонтанки от Мавзолея владык до Лоцманских бань. Вот так бы и мы сидели, он смотрел, как двое мужчин сидят на лавочке на площади Репина и пьют из пластиковых стаканов пиво. Рядом стояла банка, такая же, трехлитровая. Ленинградское, – подумал Коля, – явно ведь после бани, вона какие красные. Он увеличил изображение на Экране и смотрел на эти лица, пьяные и счастливые.
Вот так бы и мы сидели.
Что ж ты не утерпел?
2090-е годы.
Медведев и Мигалкин
Медведевы и Мигалкины жили на одной лестничной клетке в первом подъезде, на девятом этаже, друг против друга.
И вот Володя Мигалкин удавился. Жена ушла на работу, а он сразу в петлю, даже не позавтракал. При том отчаянно удавился, самоотверженно: на балконе накинул ремень на наружную ручку двери и полусидя повесился. В любой момент мог встать. Но не встал.
А Коля Медведев вечером того же дня, после работы, с аванса, зашел в ларек рядом с домом и купил большую трехлитровую банку пива, бархатного, свежего, прямо с завода. Думал: сейчас посидим с Володькой, пива попьем, посмотрим на Экране, что люди в Ленинграде делают. Очень им нравилось смотреть, как люди гуляют по старому центру. Ленинград – столица, город Ленина, самый красивый на свете.
– Ты бы куда первым делом пошёл, если бы оказался в Ленинграде? – любил спрашивать Николай.
– Я бы первым делом пошёл на площадь Победы, к мавзолею владык, – неизменно отвечал Владимир, – а затем в пивную, что у верфей, прямо так, через весь город, вдоль канала пешком, и ленинградского бы попил.
– И в Лоцманские бани, раз уж оно туда, етить его в пень, – возбуждался Николай, представляя воображаемую поездку. – И Ленинградского кружку!
– Это обязательно. Без этого никуда! А потом в бардак! Да не в абы какой, а с настоящими бабами, не тот возраст уже механоидов парафинить. Чай, говорю, не восемнадцать. Так или не так?
Лифт не работал, и Коля Медведев, с банкой пива, с рабочими инструментами, поднялся на девятый этаж быстро, словно в юности, можно сказать, забежал. Жаль, что Сеть на покое, думал он, так бы Володька уже кружки в холодильник поставил. Но ничего, сейчас охладим, пятница – куда торопиться?
Дверь Мигалкиных была открыта настежь. Он заглянул внутрь, а там милиция, скорая помощь, на диване Лида, назначенная по распределению жена Володи, молчит, словно замерла, и ей капли разводят в граненом стакане. Медведев все сразу понял, но думал, что инфаркт. А милиционер рассказал, что дядя Володя повесился.
Пиво в тот вечер пришлось пить одному. Не пропадать же банке. Нет, все-таки, чего это он в петлю? Хорошо же сидели, разговаривали, мечтали. А как же Ленинград? – думал Коля. Да, не сейчас, но потом. Будет еще время, всё переменится.
Он открыл Экран и прошёл вдоль Фонтанки от Мавзолея владык до Лоцманских бань. Вот так бы и мы сидели, он смотрел, как двое мужчин сидят на лавочке на площади Репина и пьют из пластиковых стаканов пиво. Рядом стояла банка, такая же, трехлитровая. Ленинградское, – подумал Коля, – явно ведь после бани, вона какие красные. Он увеличил изображение на Экране и смотрел на эти лица, пьяные и счастливые.
Вот так бы и мы сидели.
Что ж ты не утерпел?
Даша и кот
Сегодня у Даши праздник. С утра мама накрутила ей большой белый бант на голову и надела платьице и туфельки с маленьким каблучком. Даша довольна, смотрит на себя в зеркало.
– Я хорошенькая, – говорит она маме и папе, не отводя взгляд от отражения в зеркале.
– Самая лучшая, – говорит папа.
– Самая хорошая, – говорит мама.
Дашу сегодня посвящают в эпигоны. Даша уже взрослая и поэтому знает, что эпигоны – это те, кто идут проторенной дорогой, вслед за пионерами, которые эту дорогу нам – потомкам великих предков – проложили.
– Ну что, готова? – спрашивает мама и берет Дашу за руку.
– Всегда готова, – весело отвечает девочка и улыбается. Она хорошо помнит, что вечером родители обещали ей торт с клубникой, а еще лимонад. – Давай, мама, пошли скорее, а то опоздаем.
От дома до школы идти совсем недалеко, поэтому они никуда не опаздывают. Мама Даши только разнервничалась, вспомнила, как ее посвящали в эпигоны, подумала вдруг о том, как быстро течет время и что ей карточка на дочку досталась слишком уж рано, и всю молодость она посвятила Даше, и никогда не думала о себе. Мужа она не любила, а дочку – очень. Она увидела в ней себя, и у нее внутри надулась рыба-фуга и всё там исколола иголками. Лишь бы не лопнула, – думала мама, – а то прольется яд.
Захотелось нестерпимо курить, но махорки не было, поэтому она съела Пилюлю – универсальное средство, которое выравнивает в организме все базовые показатели, как бы восстанавливая заводские настройки человека. Нервозность отступила, рыба-фуга сдулась, а курить расхотелось.
– Чудеса на виражах! Всегда бы ходить под этими пилюлями, – думала Ляля, мама Даши, – да только где их набраться? Рацион – три в месяц на случай нервного срыва на производстве, а на рынке Пилюли стоили слишком дорого. На место одной Пилюли можно купить арбуз.
Она уже отвела дочку в класс, сходила на рынок и теперь возвращалась домой. Поднимаясь на седьмой этаж, в пролете между четвертым и пятым, она вновь увидела черного котёнка, которому обещала, когда они спускались в школу, что, если он ее дождется, она его заберет в квартиру.
– Ну пошли, будешь жить с нами, коли дождался.
Когда Даша вернулась из школы, с большим красным бантом вместо белого, маминого, на столе уже стоял большой торт, украшенный клубникой, а папа разливал лимонад. На папе была красивая белая рубашка в черный горох и белые, отглаженные брюки с острыми стрелками.
– Ну что, кто тут у нас теперь эпигон? – весело спросил отец.
– Я! Иду проторенной дорогой отцов! – отчеканила Даша.
– Ты моя золотая, – рассмеялся папа и поцеловал дочку в лоб, – скорее садись, будем торт резать.
В комнату вошла Ляля, тоже нарядная, в красивом белом платье без рукавов. На руках у нее был черный кот.
– Вот, Даша, как обещала. Дождался, теперь будет жить с нами!
Даша закричала «ура» и бросилась к коту. Это был еще маленький котенок, он испуганно мяукал. Девочка аккуратно взяла его на руки и поцеловала в головку.
– Ну, рассказывай, как всё прошло, – спросил папа.
– Хорошо, – сказала Даша, не выпуская из рук котенка, – была линейка и всех детей поздравляли, а еще мы клялись в верности стране и Григорию Кулакову.
– Ты моя умница.
– А потом Григорий Кулаков каждому ребенку прислал лично видео на Экран, с добрым словом.
– И что он тебе сказал? – папа подсел ближе к дочери.
– Что родина и семья – это главное, и пожелал много детей.
– Ты моя хорошая! Всё правильно! Давай скорей кушать торт.
– А как же котика назовем? – спросила мама.
– Коба! – закричала девочка. – Коба!
– Какое хорошее, доброе имя, – сказал папа, накладывая дочери на тарелку торт. – В честь великого человека! Ну, давай, скорее ешь, скоро будут новости передавать.
Мама вышла на кухню и съела последнюю Пилюлю из оставшегося рациона на месяц, потом вернулась за стол и залпом выпила стакан лимонада, но ей не становилось легче.
Лопнула, – подумала Ляля, – вспоминая рыбу-фугу у себя в груди.
2090-е годы.
Цикл историй из многоквартирного дома:
Пацаны из соседних подъездов | Медведев и Мигалкин
Сегодня у Даши праздник. С утра мама накрутила ей большой белый бант на голову и надела платьице и туфельки с маленьким каблучком. Даша довольна, смотрит на себя в зеркало.
– Я хорошенькая, – говорит она маме и папе, не отводя взгляд от отражения в зеркале.
– Самая лучшая, – говорит папа.
– Самая хорошая, – говорит мама.
Дашу сегодня посвящают в эпигоны. Даша уже взрослая и поэтому знает, что эпигоны – это те, кто идут проторенной дорогой, вслед за пионерами, которые эту дорогу нам – потомкам великих предков – проложили.
– Ну что, готова? – спрашивает мама и берет Дашу за руку.
– Всегда готова, – весело отвечает девочка и улыбается. Она хорошо помнит, что вечером родители обещали ей торт с клубникой, а еще лимонад. – Давай, мама, пошли скорее, а то опоздаем.
От дома до школы идти совсем недалеко, поэтому они никуда не опаздывают. Мама Даши только разнервничалась, вспомнила, как ее посвящали в эпигоны, подумала вдруг о том, как быстро течет время и что ей карточка на дочку досталась слишком уж рано, и всю молодость она посвятила Даше, и никогда не думала о себе. Мужа она не любила, а дочку – очень. Она увидела в ней себя, и у нее внутри надулась рыба-фуга и всё там исколола иголками. Лишь бы не лопнула, – думала мама, – а то прольется яд.
Захотелось нестерпимо курить, но махорки не было, поэтому она съела Пилюлю – универсальное средство, которое выравнивает в организме все базовые показатели, как бы восстанавливая заводские настройки человека. Нервозность отступила, рыба-фуга сдулась, а курить расхотелось.
– Чудеса на виражах! Всегда бы ходить под этими пилюлями, – думала Ляля, мама Даши, – да только где их набраться? Рацион – три в месяц на случай нервного срыва на производстве, а на рынке Пилюли стоили слишком дорого. На место одной Пилюли можно купить арбуз.
Она уже отвела дочку в класс, сходила на рынок и теперь возвращалась домой. Поднимаясь на седьмой этаж, в пролете между четвертым и пятым, она вновь увидела черного котёнка, которому обещала, когда они спускались в школу, что, если он ее дождется, она его заберет в квартиру.
– Ну пошли, будешь жить с нами, коли дождался.
Когда Даша вернулась из школы, с большим красным бантом вместо белого, маминого, на столе уже стоял большой торт, украшенный клубникой, а папа разливал лимонад. На папе была красивая белая рубашка в черный горох и белые, отглаженные брюки с острыми стрелками.
– Ну что, кто тут у нас теперь эпигон? – весело спросил отец.
– Я! Иду проторенной дорогой отцов! – отчеканила Даша.
– Ты моя золотая, – рассмеялся папа и поцеловал дочку в лоб, – скорее садись, будем торт резать.
В комнату вошла Ляля, тоже нарядная, в красивом белом платье без рукавов. На руках у нее был черный кот.
– Вот, Даша, как обещала. Дождался, теперь будет жить с нами!
Даша закричала «ура» и бросилась к коту. Это был еще маленький котенок, он испуганно мяукал. Девочка аккуратно взяла его на руки и поцеловала в головку.
– Ну, рассказывай, как всё прошло, – спросил папа.
– Хорошо, – сказала Даша, не выпуская из рук котенка, – была линейка и всех детей поздравляли, а еще мы клялись в верности стране и Григорию Кулакову.
– Ты моя умница.
– А потом Григорий Кулаков каждому ребенку прислал лично видео на Экран, с добрым словом.
– И что он тебе сказал? – папа подсел ближе к дочери.
– Что родина и семья – это главное, и пожелал много детей.
– Ты моя хорошая! Всё правильно! Давай скорей кушать торт.
– А как же котика назовем? – спросила мама.
– Коба! – закричала девочка. – Коба!
– Какое хорошее, доброе имя, – сказал папа, накладывая дочери на тарелку торт. – В честь великого человека! Ну, давай, скорее ешь, скоро будут новости передавать.
Мама вышла на кухню и съела последнюю Пилюлю из оставшегося рациона на месяц, потом вернулась за стол и залпом выпила стакан лимонада, но ей не становилось легче.
Лопнула, – подумала Ляля, – вспоминая рыбу-фугу у себя в груди.
2090-е годы.
Цикл историй из многоквартирного дома:
Пацаны из соседних подъездов | Медведев и Мигалкин
Старожилы
В квартире у Аркадия Михайловича раздался звонок. Звонили по системе “умный подъезд”, поэтому каждый новый гудок усиливался в громкости до тех пор, пока не становился болезненным для слуха. Не взять трубку “умного подъезда” нельзя.
– Михалыч!
– Ай.
– Слышишь?
– Слышу. Витька, ты? Я только прилёг.
– Я, кто еще тебе звонить будет? Давай-ка спускайся вниз, посидим на лавочке, расскажу кой че.
– Ой, Вить, не могу, тяжело мне потом подниматься, лег я уже.
– Давай, давай, поднимешься, я тебя снизу буду подталкивать. Движение – жизнь.
– Да хули мне эта жизнь, ей богу.
– А ну выходи, расскажу кой че.
– Витька, не пойду, дочка мне брякнуть должна из Ленинграда, два дня сижу, звонка жду.
– Так может, она еще через два дня брякнет, что теперь, из дома не выходить? Заплесневеешь.
– Да куда мне, еп твою мать, выходить-то, Витя? Я ноги еле ворочу, если бы не Пилюли, на Правом берегу бы уже лежал.
– В больнице, что-ль?
– Да нет, на метра два поглубже.
– Значит так, я щас за тобой сам зайду и тебя во двор выведу.
Виктор Васильевич Луновой жил в 27 квартире на 8 этаже в первом подъезде, а его старый друг Аркадий Михалыч на 4 этаже, в том же подъезде. Фамилии у него не было, он был лишенец.
Знали старики друг друга почти с рождения, больше семидесяти лет. И сами они, и их отцы всю жизнь прожили в Клюшке. Детьми вместе играли в приставку, бегали во дворе, дрались, воровали на дачах малину, здесь же, под тополем, Витя впервые совокупился, а Аркадий рядом на лавочке встретил жену (это были разные женщины).
Отсюда они уходили в армию, сюда приносили детей, здесь поминали отцов, оплакивали матерей.
Они прошли все трудности двадцать первого века: взлет и падение искусственного интеллекта, великое отключение Сети, отчаянные сороковые, когда человеческая жизнь стоила меньше, чем жизнь робота-пылесоса, золотые шестидесятые, когда все жили на безусловный доход и думали, что так будет всегда. Помнили сухой закон, аналоговый закон, закон о трех смсках, отсутствие законов. Помнили внутреннюю раздробленность и войну всех против всех, помнили, как количество стран в мире сначала сократилось до двадцати трех, а потом увеличилось до двухсот девяноста пяти.
Они все помнили, но ни в чем не участвовали и ничего из прошедшего не вспоминали. Единственное, о чем они сожалели до поры до времени, так это о безусловном доходе, но потом им назначили пенсию, и они перестали вспоминать и об этом.
В конце концов, они пришли к убеждению, что в мире ничего важного никогда не происходит и в том убеждении утвердились.
– Ну и что ты рассказать хотел?
– А?
– Рассказать ты чего-то хотел, нахер ты меня сюда вытащил?
– А, так слушай, чего говорят-то, говорят будто обратно деньги надо будет отдавать, что нам в шестидесятые выдавали.
– Это как?
– Жопой об косяк. Говорят, то не безусловный доход был, а якобы займ от государства на построение бесклассового общества. Теперь займ возвращать надо, дескать, общество построили, сейчас будут возрождать земледелие и животноводство. С пенсии, говорят, будут высчитывать.
– Брехня.
– Может и брехня. С другой стороны, какой резон Семенычу врать?
– Какой это такой Семеныч?
– Да мужик с Правого, знакомый, на атоме вместе работали в Бикее. В пенсионном фонде у него сын.
– И что говорит?
– Что будут высчитывать.
– Суки, – Аркадий Михалыч ковырял палочкой для ходьбы землю, – помереть не дадут спокойно.
– Ничего, я тебя не брошу, помрешь не хуже, чем остальные.
– Спасибо, мой золотой. Хорошо, что ты меня вытащил, на улице так свежо, смотри, вон какой закат багровый. А помнишь, ты вон там, у гриба, ногу распорол от сих до сих?
– Помню, конечно, и ты меня нёс потом в бытовку к отцу на закорках. До сих пор двух пальцев ноги не чувствую.
Аркадий Михалыч нащупал морщинистую руку Виктора Васильевича и накрыл своей рукой.
Так они и сидели, пока солнце совсем не скрылось за домом. Потом загорелись пластины освещения, в окнах тоже загорались лампочки одна за другой. Они встали, не выпуская рук, и зашли в подъезд.
2090-е годы.
Цикл историй из многоквартирного дома:
Пацаны из соседних подъездов | Медведев и Мигалкин | Даша и кот
В квартире у Аркадия Михайловича раздался звонок. Звонили по системе “умный подъезд”, поэтому каждый новый гудок усиливался в громкости до тех пор, пока не становился болезненным для слуха. Не взять трубку “умного подъезда” нельзя.
– Михалыч!
– Ай.
– Слышишь?
– Слышу. Витька, ты? Я только прилёг.
– Я, кто еще тебе звонить будет? Давай-ка спускайся вниз, посидим на лавочке, расскажу кой че.
– Ой, Вить, не могу, тяжело мне потом подниматься, лег я уже.
– Давай, давай, поднимешься, я тебя снизу буду подталкивать. Движение – жизнь.
– Да хули мне эта жизнь, ей богу.
– А ну выходи, расскажу кой че.
– Витька, не пойду, дочка мне брякнуть должна из Ленинграда, два дня сижу, звонка жду.
– Так может, она еще через два дня брякнет, что теперь, из дома не выходить? Заплесневеешь.
– Да куда мне, еп твою мать, выходить-то, Витя? Я ноги еле ворочу, если бы не Пилюли, на Правом берегу бы уже лежал.
– В больнице, что-ль?
– Да нет, на метра два поглубже.
– Значит так, я щас за тобой сам зайду и тебя во двор выведу.
Виктор Васильевич Луновой жил в 27 квартире на 8 этаже в первом подъезде, а его старый друг Аркадий Михалыч на 4 этаже, в том же подъезде. Фамилии у него не было, он был лишенец.
Знали старики друг друга почти с рождения, больше семидесяти лет. И сами они, и их отцы всю жизнь прожили в Клюшке. Детьми вместе играли в приставку, бегали во дворе, дрались, воровали на дачах малину, здесь же, под тополем, Витя впервые совокупился, а Аркадий рядом на лавочке встретил жену (это были разные женщины).
Отсюда они уходили в армию, сюда приносили детей, здесь поминали отцов, оплакивали матерей.
Они прошли все трудности двадцать первого века: взлет и падение искусственного интеллекта, великое отключение Сети, отчаянные сороковые, когда человеческая жизнь стоила меньше, чем жизнь робота-пылесоса, золотые шестидесятые, когда все жили на безусловный доход и думали, что так будет всегда. Помнили сухой закон, аналоговый закон, закон о трех смсках, отсутствие законов. Помнили внутреннюю раздробленность и войну всех против всех, помнили, как количество стран в мире сначала сократилось до двадцати трех, а потом увеличилось до двухсот девяноста пяти.
Они все помнили, но ни в чем не участвовали и ничего из прошедшего не вспоминали. Единственное, о чем они сожалели до поры до времени, так это о безусловном доходе, но потом им назначили пенсию, и они перестали вспоминать и об этом.
В конце концов, они пришли к убеждению, что в мире ничего важного никогда не происходит и в том убеждении утвердились.
– Ну и что ты рассказать хотел?
– А?
– Рассказать ты чего-то хотел, нахер ты меня сюда вытащил?
– А, так слушай, чего говорят-то, говорят будто обратно деньги надо будет отдавать, что нам в шестидесятые выдавали.
– Это как?
– Жопой об косяк. Говорят, то не безусловный доход был, а якобы займ от государства на построение бесклассового общества. Теперь займ возвращать надо, дескать, общество построили, сейчас будут возрождать земледелие и животноводство. С пенсии, говорят, будут высчитывать.
– Брехня.
– Может и брехня. С другой стороны, какой резон Семенычу врать?
– Какой это такой Семеныч?
– Да мужик с Правого, знакомый, на атоме вместе работали в Бикее. В пенсионном фонде у него сын.
– И что говорит?
– Что будут высчитывать.
– Суки, – Аркадий Михалыч ковырял палочкой для ходьбы землю, – помереть не дадут спокойно.
– Ничего, я тебя не брошу, помрешь не хуже, чем остальные.
– Спасибо, мой золотой. Хорошо, что ты меня вытащил, на улице так свежо, смотри, вон какой закат багровый. А помнишь, ты вон там, у гриба, ногу распорол от сих до сих?
– Помню, конечно, и ты меня нёс потом в бытовку к отцу на закорках. До сих пор двух пальцев ноги не чувствую.
Аркадий Михалыч нащупал морщинистую руку Виктора Васильевича и накрыл своей рукой.
Так они и сидели, пока солнце совсем не скрылось за домом. Потом загорелись пластины освещения, в окнах тоже загорались лампочки одна за другой. Они встали, не выпуская рук, и зашли в подъезд.
2090-е годы.
Цикл историй из многоквартирного дома:
Пацаны из соседних подъездов | Медведев и Мигалкин | Даша и кот
Я удивляюсь невероятной жизни простых мужичков, их витальности, умению жить. Такие вот сыновья подруг моей маменьки, о которых она не преминет рассказать. Ребята с обычной работой, рядовым ходом дел. В духе: зарплата 80 тысяч рублей, но три квартиры в собственности, две машины, гараж, дача, мотоблок, лодка моторная, жена и любовница, он гонит самогонку, у него погреб, в банковской ячейке лежит два небольших слитка золота.
И мама еще постоянно говорит: вон, посмотри, дескать, – Олег Пердун, одноклассник твой, уже второй бассейн выкопал на участке, сыну квартиру купил в Сочи, завёл лошадей. А ты все мыкаешься, разъезжаешь, хихикаешь. Задумайся, старик Ромуальдыч. Это так мама меня называет.
А я не знаю, мама, как у Олега Пердуна это всё получается. У меня ничего подобного не получается. Я всегда хорошо зарабатывал. За последние лет пятнадцать я зарабатывал в разы выше среднего, а может, и больше. Однако у меня не то чтобы квартиры нет, у меня никогда пуховика приличного не было. Один раз хотел купить себе куртец за 100 тысяч рублей, на гусином пере, теплый, и не смог. Рука не поднялась.
Более того, у меня мало того, что нет квартиры, я даже не могу себе представить, как ее можно купить. Мама, я клянусь, я не знаю, как Олег Пердун роет на участке второй бассейн. Не знаю. Для меня это загадка.
Я даже спрашивал чат джи-пи-ти, он говорит: хуй знает. Так прямо и пишет. Дескать, задачу тысячелетия математическую решить могу, а вот как Олег Пердун, работая торговым представителем, покупает недвижимость и лошадей, то мне непостижимо.
Или знаете вот этого типа, который зубы чистит раз в месяц, работает охранником в офисе, не моется, живет с женой, ребенком и мамой в студии, ходит в трико рваном, но у него четыре любовницы, одна из которых двадцатилетняя красивая студентка, которую он пердолит на обеденном перерыве в бытовке на работе. Лениво еще, чисто на клыка отгружает. И она сама к нему ездит.
Как они, блять, это делают? У них что, чит-коды к жизни какие-то есть?
Вот у кого надо учиться. У Олега Пердуна. У Бабаласа. На худой конец, у Димы Маслёнка, он недавно купил Ландкрузер. А вы говорите, Роберт Кийосаки. Да пусть он на хуй идет, этот Роберт, вместе со своими папами.
У меня всё.
И мама еще постоянно говорит: вон, посмотри, дескать, – Олег Пердун, одноклассник твой, уже второй бассейн выкопал на участке, сыну квартиру купил в Сочи, завёл лошадей. А ты все мыкаешься, разъезжаешь, хихикаешь. Задумайся, старик Ромуальдыч. Это так мама меня называет.
А я не знаю, мама, как у Олега Пердуна это всё получается. У меня ничего подобного не получается. Я всегда хорошо зарабатывал. За последние лет пятнадцать я зарабатывал в разы выше среднего, а может, и больше. Однако у меня не то чтобы квартиры нет, у меня никогда пуховика приличного не было. Один раз хотел купить себе куртец за 100 тысяч рублей, на гусином пере, теплый, и не смог. Рука не поднялась.
Более того, у меня мало того, что нет квартиры, я даже не могу себе представить, как ее можно купить. Мама, я клянусь, я не знаю, как Олег Пердун роет на участке второй бассейн. Не знаю. Для меня это загадка.
Я даже спрашивал чат джи-пи-ти, он говорит: хуй знает. Так прямо и пишет. Дескать, задачу тысячелетия математическую решить могу, а вот как Олег Пердун, работая торговым представителем, покупает недвижимость и лошадей, то мне непостижимо.
Или знаете вот этого типа, который зубы чистит раз в месяц, работает охранником в офисе, не моется, живет с женой, ребенком и мамой в студии, ходит в трико рваном, но у него четыре любовницы, одна из которых двадцатилетняя красивая студентка, которую он пердолит на обеденном перерыве в бытовке на работе. Лениво еще, чисто на клыка отгружает. И она сама к нему ездит.
Как они, блять, это делают? У них что, чит-коды к жизни какие-то есть?
Вот у кого надо учиться. У Олега Пердуна. У Бабаласа. На худой конец, у Димы Маслёнка, он недавно купил Ландкрузер. А вы говорите, Роберт Кийосаки. Да пусть он на хуй идет, этот Роберт, вместе со своими папами.
У меня всё.
Людей, в основании веры или этики которых лежат священные тексты, так и называют: люди книги.
Это и христиане, и иудеи, и мусульмане. Проблемы же, которые несут религиозные люди по всю долготу дней этого мира: насилие, ненависть и нетерпимость, всегда содержатся в самих людях, но не в книгах.
Глупо думать, что не будь в мире священных текстов, мировых религий, люди бы были умнее, добрее, сразу обратились к идеям просвещения и меньше грызли друг другу глотки.
Более того, разве не оправдывали свои деяния идеями прогресса, науки и просвещения идеологи фашизма, когда топили печи людьми?
Не говорили о генетике, антропологии, рациональности управления государством? О культуре и философии?
Неужто книги Шпенглера, Ницше и Фихте разожгли печи Биркенау?
Нет, это сделали люди. Люди, которые не понимают значения написанного, а чаще всего и вовсе ничего не читают.
Что, чекист, который ломал пальцы старику на Колыме, оттого, что тот не мог снести бревна, или насиловал за кусок хлеба голодную женщину, он это у Карла Маркса прочитал?
Так уж крепко усвоил Вольтера революционный солдат, топивший детей и стариков в Нанте?
Я так не думаю.
Исламиста, убивающего невинных, на этот шаг толкают люди, а не книги. Один толкователь трактует джихад как войну внутри себя за чистоту помыслов, как борьбу с пороками и страстями, а другой, как убийство других.
Православному солдату, который идет убивать других православных, невинных, братьев своих, внушают, что он борется с сатаной и англо-саксонцами. Что он попадет в рай, как страстотерпец от этих самых англо, не к ночи будут помянуты, саксонцев.
Но это всё делают люди, а не книги Библии. Люди ему объяснят почему Богу угодно, чтобы он положил жизнь в Малой Токмачке.
В Книге же Иисус ясно говорит:
«Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут».
Что-то другое в человеке есть корень всех бед.
И это что-то явно не стоит искать в книгах.
Это и христиане, и иудеи, и мусульмане. Проблемы же, которые несут религиозные люди по всю долготу дней этого мира: насилие, ненависть и нетерпимость, всегда содержатся в самих людях, но не в книгах.
Глупо думать, что не будь в мире священных текстов, мировых религий, люди бы были умнее, добрее, сразу обратились к идеям просвещения и меньше грызли друг другу глотки.
Более того, разве не оправдывали свои деяния идеями прогресса, науки и просвещения идеологи фашизма, когда топили печи людьми?
Не говорили о генетике, антропологии, рациональности управления государством? О культуре и философии?
Неужто книги Шпенглера, Ницше и Фихте разожгли печи Биркенау?
Нет, это сделали люди. Люди, которые не понимают значения написанного, а чаще всего и вовсе ничего не читают.
Что, чекист, который ломал пальцы старику на Колыме, оттого, что тот не мог снести бревна, или насиловал за кусок хлеба голодную женщину, он это у Карла Маркса прочитал?
Так уж крепко усвоил Вольтера революционный солдат, топивший детей и стариков в Нанте?
Я так не думаю.
Исламиста, убивающего невинных, на этот шаг толкают люди, а не книги. Один толкователь трактует джихад как войну внутри себя за чистоту помыслов, как борьбу с пороками и страстями, а другой, как убийство других.
Православному солдату, который идет убивать других православных, невинных, братьев своих, внушают, что он борется с сатаной и англо-саксонцами. Что он попадет в рай, как страстотерпец от этих самых англо, не к ночи будут помянуты, саксонцев.
Но это всё делают люди, а не книги Библии. Люди ему объяснят почему Богу угодно, чтобы он положил жизнь в Малой Токмачке.
В Книге же Иисус ясно говорит:
«Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут».
Что-то другое в человеке есть корень всех бед.
И это что-то явно не стоит искать в книгах.
Вселенная отвечает
Люба не любила своего имени и называла себя Мила. Так солиднее, элегантнее, тоньше. Люба это из Моршанска продавщица, а она столичная девушка, блогер-миллионник. Она леди, учит женщин проявленности и гармонии, мир откликается на её желания.
Утро Милы, как и всегда, началось с проверки инстаграмма, мастурбации, медитации и аффирмации. Удовлетворив себя, разбудив женскую энергию, она села в позе полулотоса на подушечку, которую сняла с дивана, закрыла глаза и начала артикулировано произносить слова.
— Ролекс это для меня. Луис Витон это для меня. Финансовые двери раскрываются передо мной, и я смело вступаю в мир изобилия. Я создаю свой мир. Я получаю всё, что хочу. Мои желания это закон. Мальдивы это для меня. Я управляю Вселенной. Вселенная слышит меня. Вселенная проявляет себя во мне. Вселенная мне отвечает, она любит меня.
— Ну, допустим, отвечает, — раздался вдруг голос, который сразу исходил отовсюду, но не имел конкретного источника. На этот голос нельзя было подойти.
Мила открыла глаза и осмотрела комнату. Заглянула на балкон. Вышла в коридор. Никого. Да и кто бы это мог быть? Она живёт одна, на 23-м этаже. Вот же до чего чудно.
— Кто здесь? — громко говорит она и топает ножкой.
— Я.
— Кто я?
— Ну, Вселенная. Проявляюсь в тебе. Управляй.
— Ой. А ты где?
— Я везде. Я же Вселенная, дура.
— Ой! — Мила захлопала в ладоши. — Я знала! Я знала, что ты меня слышишь, дорогая Вселенная! Я так рада, что ты пришла! Что ты откликнулась.
— Ну, пришла. Так чё тебе надо-то в итоге? Говори конкретно.
Мила разулыбалась, села поудобнее на подушечку и задумалась.
— Люба, не томи, у меня дел по горло, — заявила ей пустота вокруг.
— Я не Люба, я Мила, — поправила Люба Вселенную. — Я хочу огромный дом с собственным теннисным кортом и конями.
— Нахуй он тебе нужен? Ты же в теннис играть не умеешь. На корте фотографироваться? Так сходи на муниципальный. Про коней я вообще молчу.
— А... это для... — начала было говорить Люба.
— Короче, завязывай. Я пришла на самом деле, чтобы сказать, что вы меня уже заебали все с этой хуйней. Вы как боль зубная, как мандавошки. Похуй мне на вас всех абсолютно и на ваши цацки. Вы только шум создаёте во Вселенной. Пиши давай у себя в инстаграмме официальное от меня заявление. Давай-давай, открывай телефончик. Так и пиши. Я диктую.
Мила сидела и не могла промолвить ни слова. Руки её против воли взяли телефон, и она писала то, что ей диктовала Вселенная.
— Может, у тебя вопросы какие-то ко мне есть? — спросила Вселенная, когда пост был написан и опубликован.
— Нет, вопросов нет... Только желания.
— Ну, тогда адьос. Счастливо оставаться с сумками и конями. И ещё. Я тебя не люблю.
Голос исчез. Мила взывала к нему вновь и вновь, но он так больше никогда и не появился. А пост в инстаграмме остался несгораемый. Это был просто белый квадрат с текстом. Как его ни пытались стереть, он всё время появлялся снова и своей пустотой смущал людей.
Люба не любила своего имени и называла себя Мила. Так солиднее, элегантнее, тоньше. Люба это из Моршанска продавщица, а она столичная девушка, блогер-миллионник. Она леди, учит женщин проявленности и гармонии, мир откликается на её желания.
Утро Милы, как и всегда, началось с проверки инстаграмма, мастурбации, медитации и аффирмации. Удовлетворив себя, разбудив женскую энергию, она села в позе полулотоса на подушечку, которую сняла с дивана, закрыла глаза и начала артикулировано произносить слова.
— Ролекс это для меня. Луис Витон это для меня. Финансовые двери раскрываются передо мной, и я смело вступаю в мир изобилия. Я создаю свой мир. Я получаю всё, что хочу. Мои желания это закон. Мальдивы это для меня. Я управляю Вселенной. Вселенная слышит меня. Вселенная проявляет себя во мне. Вселенная мне отвечает, она любит меня.
— Ну, допустим, отвечает, — раздался вдруг голос, который сразу исходил отовсюду, но не имел конкретного источника. На этот голос нельзя было подойти.
Мила открыла глаза и осмотрела комнату. Заглянула на балкон. Вышла в коридор. Никого. Да и кто бы это мог быть? Она живёт одна, на 23-м этаже. Вот же до чего чудно.
— Кто здесь? — громко говорит она и топает ножкой.
— Я.
— Кто я?
— Ну, Вселенная. Проявляюсь в тебе. Управляй.
— Ой. А ты где?
— Я везде. Я же Вселенная, дура.
— Ой! — Мила захлопала в ладоши. — Я знала! Я знала, что ты меня слышишь, дорогая Вселенная! Я так рада, что ты пришла! Что ты откликнулась.
— Ну, пришла. Так чё тебе надо-то в итоге? Говори конкретно.
Мила разулыбалась, села поудобнее на подушечку и задумалась.
— Люба, не томи, у меня дел по горло, — заявила ей пустота вокруг.
— Я не Люба, я Мила, — поправила Люба Вселенную. — Я хочу огромный дом с собственным теннисным кортом и конями.
— Нахуй он тебе нужен? Ты же в теннис играть не умеешь. На корте фотографироваться? Так сходи на муниципальный. Про коней я вообще молчу.
— А... это для... — начала было говорить Люба.
— Короче, завязывай. Я пришла на самом деле, чтобы сказать, что вы меня уже заебали все с этой хуйней. Вы как боль зубная, как мандавошки. Похуй мне на вас всех абсолютно и на ваши цацки. Вы только шум создаёте во Вселенной. Пиши давай у себя в инстаграмме официальное от меня заявление. Давай-давай, открывай телефончик. Так и пиши. Я диктую.
Сегодня мне было прозрение: ко мне явилась Вселенная и сказала, что ей похуй на наши желания. Вселенная этим не занимается. Вселенная думает о себе, познаёт себя, созерцает себя, и ей это нравится. А тот шум, который вы продуцируете, вам же самим и мешает. Задумайтесь.
Мила сидела и не могла промолвить ни слова. Руки её против воли взяли телефон, и она писала то, что ей диктовала Вселенная.
— Может, у тебя вопросы какие-то ко мне есть? — спросила Вселенная, когда пост был написан и опубликован.
— Нет, вопросов нет... Только желания.
— Ну, тогда адьос. Счастливо оставаться с сумками и конями. И ещё. Я тебя не люблю.
Голос исчез. Мила взывала к нему вновь и вновь, но он так больше никогда и не появился. А пост в инстаграмме остался несгораемый. Это был просто белый квадрат с текстом. Как его ни пытались стереть, он всё время появлялся снова и своей пустотой смущал людей.
Хулио Верне
Стричься мне не нравится. Сколько себя помню, никогда не любил стричься, как-то вот не моё. И всё бы ничего, но бог сделал меня волосатым.
Я примерно так это себе вижу: идёт конвейер с младенцами на пороге рождения (известно, что это за порог), сидит на конвейерной ленте уполномоченный бога и, как на цыплят бройлерных, надевает на младенцев бирки: так, этому ум острый, вот этому талант постигать непостижимое, этому склонность всё схватывать на лету, этому способность есть и не толстеть, этот будет, несмотря ни на что, привлекать женщин, так, а вот этому, – заглядывает в коробку с бирками, – так, этому нихуя не осталось, давайте-ка отрядим ему великое множество волос.
Так и повелось.
Но ничего, живут люди и с волосами. Живут и без волос. По-всякому живут. А что делать? На тот конвейер у нас влияния нет.
И вот раз в год, когда совсем уже смотреть на мир тяжело, затмевает взор пелена волос, иду в парикмахерскую. Благо идти недалеко, прямо по соседству стрижет аргентинец, молодой пацан. Парикмахерская называется Рука Бога, и на входе в неё висит огромный баннер, на котором Диего Марадона всходит на небеса по лестнице и передаёт мяч Лионелю Месси.
Аргентинец всегда даёт мне баночку пива, я сижу, пью немножечко, и он меня подстригает. Рассказывает про Аргентину. Мне интересно. Я вообще очень интересуюсь теми краями, люблю литературу из Латинской Америки. Она совершенно особенная, волшебная, как будто замешанная на густой первородной глине и крови людской, плотная, как мой хуй, такая своего рода клинопись, где каждым текстом можно и дурь из башки выбить, а можно и вовсе прибить наглухо.
Ну так вот. Пошёл я как-то стричься, за футбол мы переговорили, за мясо, за женщин, я говорю: ну а почитать, брат, почитать? Я уже два пива выпил, и мне хотелось поговорить о литературе. Кто, спрашиваю, самый важный, на твой взгляд, аргентинский писатель?
Амиго мой задумался. Я тоже замолчал. Он достал телефон, нажимал на кнопки, шевелил губами. Потом говорит, вспомнил: Хулио Верне. Хулио Верне самый важный аргентинский писатель.
Я несколько смутился. Странно, думаю, не слыхал про такого писателя. Думал он скажет про Борхеса. Я не то чтобы эксперт, но в Вавилонской библиотеке провёл не один час. Думал я, ломал голову: может, это с девятнадцатого столетия кто, из глубины веков? Типа как наш Батюшков там или Жуковский, хуй знает, Баратынский. Широко не так чтобы известный, но в школе всех заставляют учить. Интересно, думаю. Надо бы ознакомиться. Хулио Верне. Не хуй собачий. То верно.
Прихожу домой, смотрю, как некрасиво меня обкорнали, пребываю в смятении духа, и вдруг пронзило: блять, это же он Жюля Верна имел в виду, просто на испанский манер прочитал. Видимо, то был единственный писатель, отдалённо известный моему аргентинскому пацану.
И я подумал, что это очень мило и хорошо, и что писатели приходят к нам самыми странными путями, неведомыми тропами, и некоторые книги сами находят нас. И вот передо мной «Двадцать тысяч лье под водой». Какая чудесная книга. Может быть это так мой бомж-книжник со мной разговаривает?
Что, капитан Немо, море, как известно, не подвластно деспотам, обретём же свободу на глубине!
Alas!
Стричься мне не нравится. Сколько себя помню, никогда не любил стричься, как-то вот не моё. И всё бы ничего, но бог сделал меня волосатым.
Я примерно так это себе вижу: идёт конвейер с младенцами на пороге рождения (известно, что это за порог), сидит на конвейерной ленте уполномоченный бога и, как на цыплят бройлерных, надевает на младенцев бирки: так, этому ум острый, вот этому талант постигать непостижимое, этому склонность всё схватывать на лету, этому способность есть и не толстеть, этот будет, несмотря ни на что, привлекать женщин, так, а вот этому, – заглядывает в коробку с бирками, – так, этому нихуя не осталось, давайте-ка отрядим ему великое множество волос.
Так и повелось.
Но ничего, живут люди и с волосами. Живут и без волос. По-всякому живут. А что делать? На тот конвейер у нас влияния нет.
И вот раз в год, когда совсем уже смотреть на мир тяжело, затмевает взор пелена волос, иду в парикмахерскую. Благо идти недалеко, прямо по соседству стрижет аргентинец, молодой пацан. Парикмахерская называется Рука Бога, и на входе в неё висит огромный баннер, на котором Диего Марадона всходит на небеса по лестнице и передаёт мяч Лионелю Месси.
Аргентинец всегда даёт мне баночку пива, я сижу, пью немножечко, и он меня подстригает. Рассказывает про Аргентину. Мне интересно. Я вообще очень интересуюсь теми краями, люблю литературу из Латинской Америки. Она совершенно особенная, волшебная, как будто замешанная на густой первородной глине и крови людской, плотная, как мой хуй, такая своего рода клинопись, где каждым текстом можно и дурь из башки выбить, а можно и вовсе прибить наглухо.
Ну так вот. Пошёл я как-то стричься, за футбол мы переговорили, за мясо, за женщин, я говорю: ну а почитать, брат, почитать? Я уже два пива выпил, и мне хотелось поговорить о литературе. Кто, спрашиваю, самый важный, на твой взгляд, аргентинский писатель?
Амиго мой задумался. Я тоже замолчал. Он достал телефон, нажимал на кнопки, шевелил губами. Потом говорит, вспомнил: Хулио Верне. Хулио Верне самый важный аргентинский писатель.
Я несколько смутился. Странно, думаю, не слыхал про такого писателя. Думал он скажет про Борхеса. Я не то чтобы эксперт, но в Вавилонской библиотеке провёл не один час. Думал я, ломал голову: может, это с девятнадцатого столетия кто, из глубины веков? Типа как наш Батюшков там или Жуковский, хуй знает, Баратынский. Широко не так чтобы известный, но в школе всех заставляют учить. Интересно, думаю. Надо бы ознакомиться. Хулио Верне. Не хуй собачий. То верно.
Прихожу домой, смотрю, как некрасиво меня обкорнали, пребываю в смятении духа, и вдруг пронзило: блять, это же он Жюля Верна имел в виду, просто на испанский манер прочитал. Видимо, то был единственный писатель, отдалённо известный моему аргентинскому пацану.
И я подумал, что это очень мило и хорошо, и что писатели приходят к нам самыми странными путями, неведомыми тропами, и некоторые книги сами находят нас. И вот передо мной «Двадцать тысяч лье под водой». Какая чудесная книга. Может быть это так мой бомж-книжник со мной разговаривает?
Что, капитан Немо, море, как известно, не подвластно деспотам, обретём же свободу на глубине!
Alas!
Проблема одного аута
Они почти всю жизнь играли один теннисный матч. Первый сет выиграл Феликс, так давно, что уже никто из них не помнил, когда именно. Выиграл уверенно, со счётом 6:3. Второй сет в тот же, бесконечно далёкий и длинный день забрал Фауст, 6:4. В третьем сете Феликс не реализовал два матч-пойнта, а Фауст не подал на матч. Они дошли до тай-брейка, который и играли уже столько, сколько себя помнили.
Пугающая особенность игры в теннис заключается в том, что она, в сущности, может длиться бесконечно, ведь для победы в решающем тай-брейке необходим перевес в два очка. Что уж говорить о человеческой жизни, которая несоизмеримо короче не то чтобы бесконечности, но и всякой порядочной конечности этого мира. Любой телефонный каталог, простая книга с записанными в неё номерами, если её не тормошить, четырежды переживёт любого человека, не говоря уже о по-настоящему твёрдых предметах.
Они играли каждый день, стремясь закончить этот матч. Но он никак не заканчивался. Как только один из игроков получал преимущество в одно очко, другой сравнивал счёт. Каждый день оба надеялись, что этот день станет последним, но теперь, на пороге окончания жизни, они боялись, что не смогут закончить игру.
Они положили так: кто умрёт первый, тот проиграл. Невозможно себе даже представить, что такую игру можно бросить.
Они играли, когда Фауст получил докторскую степень. Играли, когда ему присудили Гонкуровскую премию. Играли, когда у Феликса родилась дочь. И в канун её свадьбы. Они играли даже тем серым дождливым утром, когда его дочь, так трагично и рано ушедшую, хоронили на городском кладбище. Игра поглотила их полностью. И нельзя было ничего сделать, кроме как её доиграть.
Но игра не доигрывалась.
Всё уже было позади. Все книги написаны, все слова сказаны, была отдана вся любовь всем тем женщинам, которые как бы прошли на фоне этого бесконечного матча. Но впереди всё-таки кое-что ещё оставалось. То, ради чего стоило жить и играть. Будущее скрывало победителя.
Феликс подавал на матч. Счёт шёл на тысячи, на десятки тысяч. Они уже давно перестали его считать, только лишь отмеряя два последних поинта. Преимущество было у Феликса, в который раз за эти долгие годы. Один мяч, одна ошибка на той стороне, и можно будет подводить черту. Он выйдет из этой борьбы победителем. Он, который не сдавался всё это время. Он, который еле дышал, с пятью сломанными за жизнь костями, с удалённым желчным пузырём, с пальцем, который не разгибался, с дурным зрением, с неважным сердцем, давно потерявший вкус ко всему на свете, кроме этой игры.
Он.
Он подбросил мяч и подал слайсом на вылет. Фауст выбежал, вернув подачу в центр, полностью открыв корт. Феликс атаковал в противоположный угол. Фауст успел и туда, вернув мяч обратно по линии. Феликс добежал до мяча, но рухнул замертво, зарывшись лицом в корт. Нельзя было понять, попал ли мяч в линию или в аут. Это мог видеть только Феликс. Но он был мёртв. Мёртв после того, как мяч опустился на землю.
По правилам эту смерть нельзя было засчитать сразу за поражение. Феликс умер уже после отскока и унёс с собой в могилу секрет этой игры. Она либо закончилась его победой, если Фауст не попал в линию, либо, если попал, счёт становился снова равным. Но так как Феликс умер, то победа доставалась Фаусту.
Иными словами, они не доиграли игру.
Если рай действительно существует, обращаясь к небесам, говорил Фауст, мы обязательно туда попадём. Всю жизнь мы были хорошими людьми и совершали положительные поступки. А если так, разве не будет в раю, где полное блаженство, такой мелочи, как теннисный корт?
Конечно будет. Так что жди меня, ибо этой игры нельзя так запросто бросить.
Они почти всю жизнь играли один теннисный матч. Первый сет выиграл Феликс, так давно, что уже никто из них не помнил, когда именно. Выиграл уверенно, со счётом 6:3. Второй сет в тот же, бесконечно далёкий и длинный день забрал Фауст, 6:4. В третьем сете Феликс не реализовал два матч-пойнта, а Фауст не подал на матч. Они дошли до тай-брейка, который и играли уже столько, сколько себя помнили.
Пугающая особенность игры в теннис заключается в том, что она, в сущности, может длиться бесконечно, ведь для победы в решающем тай-брейке необходим перевес в два очка. Что уж говорить о человеческой жизни, которая несоизмеримо короче не то чтобы бесконечности, но и всякой порядочной конечности этого мира. Любой телефонный каталог, простая книга с записанными в неё номерами, если её не тормошить, четырежды переживёт любого человека, не говоря уже о по-настоящему твёрдых предметах.
Они играли каждый день, стремясь закончить этот матч. Но он никак не заканчивался. Как только один из игроков получал преимущество в одно очко, другой сравнивал счёт. Каждый день оба надеялись, что этот день станет последним, но теперь, на пороге окончания жизни, они боялись, что не смогут закончить игру.
Они положили так: кто умрёт первый, тот проиграл. Невозможно себе даже представить, что такую игру можно бросить.
Они играли, когда Фауст получил докторскую степень. Играли, когда ему присудили Гонкуровскую премию. Играли, когда у Феликса родилась дочь. И в канун её свадьбы. Они играли даже тем серым дождливым утром, когда его дочь, так трагично и рано ушедшую, хоронили на городском кладбище. Игра поглотила их полностью. И нельзя было ничего сделать, кроме как её доиграть.
Но игра не доигрывалась.
Всё уже было позади. Все книги написаны, все слова сказаны, была отдана вся любовь всем тем женщинам, которые как бы прошли на фоне этого бесконечного матча. Но впереди всё-таки кое-что ещё оставалось. То, ради чего стоило жить и играть. Будущее скрывало победителя.
Феликс подавал на матч. Счёт шёл на тысячи, на десятки тысяч. Они уже давно перестали его считать, только лишь отмеряя два последних поинта. Преимущество было у Феликса, в который раз за эти долгие годы. Один мяч, одна ошибка на той стороне, и можно будет подводить черту. Он выйдет из этой борьбы победителем. Он, который не сдавался всё это время. Он, который еле дышал, с пятью сломанными за жизнь костями, с удалённым желчным пузырём, с пальцем, который не разгибался, с дурным зрением, с неважным сердцем, давно потерявший вкус ко всему на свете, кроме этой игры.
Он.
Он подбросил мяч и подал слайсом на вылет. Фауст выбежал, вернув подачу в центр, полностью открыв корт. Феликс атаковал в противоположный угол. Фауст успел и туда, вернув мяч обратно по линии. Феликс добежал до мяча, но рухнул замертво, зарывшись лицом в корт. Нельзя было понять, попал ли мяч в линию или в аут. Это мог видеть только Феликс. Но он был мёртв. Мёртв после того, как мяч опустился на землю.
По правилам эту смерть нельзя было засчитать сразу за поражение. Феликс умер уже после отскока и унёс с собой в могилу секрет этой игры. Она либо закончилась его победой, если Фауст не попал в линию, либо, если попал, счёт становился снова равным. Но так как Феликс умер, то победа доставалась Фаусту.
Иными словами, они не доиграли игру.
Если рай действительно существует, обращаясь к небесам, говорил Фауст, мы обязательно туда попадём. Всю жизнь мы были хорошими людьми и совершали положительные поступки. А если так, разве не будет в раю, где полное блаженство, такой мелочи, как теннисный корт?
Конечно будет. Так что жди меня, ибо этой игры нельзя так запросто бросить.
История запрещенных книг
– Мужички, а ну поднажми, хуйня делов осталось: двадцать коробок дорезать, и будем отдыхать, чай пить с пирогами.
– Дмитрич, епа мать, сил нет. С 8 утра режем, без обеду, блять, без перекура. Сколько можно-то?
– Сколько нужно, столько и можно, Максим. Я тебя че, сюда силком тянул? Ты на работу пришел, так работай. А не хочешь, я тебя не держу. Вон, дверь открытая.
– Дмитрич, Олег Петрович правильно говорит, что сжечь их все надо нахуй и нам тут не мудохаться. Каждый день по триста коробок режем, когда бы пять минут делов и две канистры бензина. И в пизду.
– Ну тебе дать телефон Книжного союза? Позвони, объясни, блять, какой ты умный тут у нас. Может, там не догадываются. Сказано, не положено по экологии, значит, не положено. Будем резать.
На секунду разговор заглушил звук промышленных шредеров. Затем заскребли об пол совковые лопаты, собирающие обрезки бумаги, которые вылетали из шредеров. В цеху было пыльно и очень шумно, но приятно пахло типографской краской.
– Мужики, как дела? – спросил только что вошедший в цех молодой человек.
– Нормально, работаем, как видишь. Ты на смену? Почему не переодет?
– Смена через час только, Дмитрич. Слушай, я книжку возьму вот эту? Жижека почитать?
– Хуижика. Обратно положь.
– Да я для себя, домой. Я на философский в свое время хотел поступать.
– Книгу положи, откуда взял, и пиздуй на работу, философ, еб твою мать. Вы сегодня че, все как взбеленились? У меня завтра три фуры полных с Питера идут на уничтожение из “Буквоеда”. У меня три шредера из пяти не работают по износу, у меня деталей нет, меня Москва ебет день, сука, и ночь, а у них вопросы и предложения. Живо за работу все, или увольняйтесь. Я сам лучше резать буду стоять ножницами, блять, если надо, чем с вами тут переливать из пустого в порожнее.
Вишь, разорался, – подумал Евгений, – глотнул молока из тетрапака и пошел переодеваться на смену.
Жизеха, конечно, нынче пошла, шиза полная. Он зашел в бытовку, убрал книгу в рюкзак и переоделся в рабочее. Впереди была долгая ночная смена.
Работа, с одной стороны, не бей лежачего, с другой, скучная, монотонная. Евгений работал на “раздевании книг”. Раскрывал пакеты, распускал корешки, отделял твердые обложки. Платили по нынешним меркам неплохо, поэтому он старался не лезть в залупу и ни с кем не спорить. Слушал подкасты, интервью Юрия Дудя, иногда, когда голова уже совсем не соображала, танцевальную музыку.
Ему было 20 лет. Он не понимал, зачем и почему нужно уничтожать все эти книги. На факультет философии он не поступил, потому что на два бюджетных места попали дети свошников. Он хотел заработать деньги, чтобы переехать жить в Сербию, но жизнь была дорогая, и откладывать выходило немного.
Его руки были изрезаны, все пальцы в бинтах. Открываешь книгу, вдоль форзаца ножиком – раз. На последнем развороте, вдоль форзаца, – два. Раскрываем книгу на разлет, вспарываем корешок. Обложка в один ящик, страницы в другой, кишки книги в виде ниток и разных ошметков в мусорные пакеты. Ящики наполняются, везем их в цех к шредерам. Там бесконечный гул, кругом летают лоскуты бумаги. Полосочка кружится в воздухе, как осенний лист, и приклеивается, упав, прямо на нижнюю губу Евгению.
Он снимает ее пальцами и читает строчку, уцелевшую на полосочке.
Он не знал, откуда эта строчка, но она ему показалась очень важной. Он часто думал о своей жизни так же: что она закончилась, не начавшись. Тогда же ему впервые пришло в голову, что он тоже может писать.
О чем он точно не думал, так это о том, что на новом витке русской истории, через многие годы, в таком же цеху такие же молодые ребята будут уничтожать уже им написанные книги, и он будет тому свидетелем.
А еще через некоторое время его роман “История запрещенных книг” переведут на сорок языков и будут читать во всем мире. Но этого он уже не узнает, потому что будет сидеть в тюрьме, где и умрет, без права на переписку.
– Мужички, а ну поднажми, хуйня делов осталось: двадцать коробок дорезать, и будем отдыхать, чай пить с пирогами.
– Дмитрич, епа мать, сил нет. С 8 утра режем, без обеду, блять, без перекура. Сколько можно-то?
– Сколько нужно, столько и можно, Максим. Я тебя че, сюда силком тянул? Ты на работу пришел, так работай. А не хочешь, я тебя не держу. Вон, дверь открытая.
– Дмитрич, Олег Петрович правильно говорит, что сжечь их все надо нахуй и нам тут не мудохаться. Каждый день по триста коробок режем, когда бы пять минут делов и две канистры бензина. И в пизду.
– Ну тебе дать телефон Книжного союза? Позвони, объясни, блять, какой ты умный тут у нас. Может, там не догадываются. Сказано, не положено по экологии, значит, не положено. Будем резать.
На секунду разговор заглушил звук промышленных шредеров. Затем заскребли об пол совковые лопаты, собирающие обрезки бумаги, которые вылетали из шредеров. В цеху было пыльно и очень шумно, но приятно пахло типографской краской.
– Мужики, как дела? – спросил только что вошедший в цех молодой человек.
– Нормально, работаем, как видишь. Ты на смену? Почему не переодет?
– Смена через час только, Дмитрич. Слушай, я книжку возьму вот эту? Жижека почитать?
– Хуижика. Обратно положь.
– Да я для себя, домой. Я на философский в свое время хотел поступать.
– Книгу положи, откуда взял, и пиздуй на работу, философ, еб твою мать. Вы сегодня че, все как взбеленились? У меня завтра три фуры полных с Питера идут на уничтожение из “Буквоеда”. У меня три шредера из пяти не работают по износу, у меня деталей нет, меня Москва ебет день, сука, и ночь, а у них вопросы и предложения. Живо за работу все, или увольняйтесь. Я сам лучше резать буду стоять ножницами, блять, если надо, чем с вами тут переливать из пустого в порожнее.
Вишь, разорался, – подумал Евгений, – глотнул молока из тетрапака и пошел переодеваться на смену.
Жизеха, конечно, нынче пошла, шиза полная. Он зашел в бытовку, убрал книгу в рюкзак и переоделся в рабочее. Впереди была долгая ночная смена.
Работа, с одной стороны, не бей лежачего, с другой, скучная, монотонная. Евгений работал на “раздевании книг”. Раскрывал пакеты, распускал корешки, отделял твердые обложки. Платили по нынешним меркам неплохо, поэтому он старался не лезть в залупу и ни с кем не спорить. Слушал подкасты, интервью Юрия Дудя, иногда, когда голова уже совсем не соображала, танцевальную музыку.
Ему было 20 лет. Он не понимал, зачем и почему нужно уничтожать все эти книги. На факультет философии он не поступил, потому что на два бюджетных места попали дети свошников. Он хотел заработать деньги, чтобы переехать жить в Сербию, но жизнь была дорогая, и откладывать выходило немного.
Его руки были изрезаны, все пальцы в бинтах. Открываешь книгу, вдоль форзаца ножиком – раз. На последнем развороте, вдоль форзаца, – два. Раскрываем книгу на разлет, вспарываем корешок. Обложка в один ящик, страницы в другой, кишки книги в виде ниток и разных ошметков в мусорные пакеты. Ящики наполняются, везем их в цех к шредерам. Там бесконечный гул, кругом летают лоскуты бумаги. Полосочка кружится в воздухе, как осенний лист, и приклеивается, упав, прямо на нижнюю губу Евгению.
Он снимает ее пальцами и читает строчку, уцелевшую на полосочке.
Лето кончилось вчера, не начавшись...
Он не знал, откуда эта строчка, но она ему показалась очень важной. Он часто думал о своей жизни так же: что она закончилась, не начавшись. Тогда же ему впервые пришло в голову, что он тоже может писать.
О чем он точно не думал, так это о том, что на новом витке русской истории, через многие годы, в таком же цеху такие же молодые ребята будут уничтожать уже им написанные книги, и он будет тому свидетелем.
А еще через некоторое время его роман “История запрещенных книг” переведут на сорок языков и будут читать во всем мире. Но этого он уже не узнает, потому что будет сидеть в тюрьме, где и умрет, без права на переписку.
Слова способны на всякое. Да что там слова. Буквы. Вы видели эти буквы? Г - вот тебе готовый топор. Бери и вбивай в голову. А заглавный твёрдый знак? Оторопь берёт. Ъ - вот и представь, что за ручку ухватился и давай колотить. Г-то ещё хоть из руки может выскользнуть, если рубить налево и направо, а твёрдый знак в руке сидит крепко. Сколько от этих орудий бед.
А что, думаете, мало на букве Т распяли? На букве П повесили? Посадили голой сракой на мягкий знак Ь?
Скольких людей убили буквы, то не счесть. А когда буквы объединяются, то вообще караул.
На букве Л ещё можно как с горки скатиться, а вот буква Ю - это уже гаррота, которая душит, ломает шейные позвонки. Буква Б - это мост над бездной, но вот следующая по порядку О - это уже петля. В - то часы, которые отмеряют песок жизни, который уходит сквозь пальцы, а про мягкий знак уже было сказано выше.
Остерегайтесь букв!
Х
А что, думаете, мало на букве Т распяли? На букве П повесили? Посадили голой сракой на мягкий знак Ь?
Скольких людей убили буквы, то не счесть. А когда буквы объединяются, то вообще караул.
На букве Л ещё можно как с горки скатиться, а вот буква Ю - это уже гаррота, которая душит, ломает шейные позвонки. Буква Б - это мост над бездной, но вот следующая по порядку О - это уже петля. В - то часы, которые отмеряют песок жизни, который уходит сквозь пальцы, а про мягкий знак уже было сказано выше.
Остерегайтесь букв!
Х
Еще недавно мир был совсем иным.
Однажды зимой мама меня потеряла и извелась так, что чуть с ума не сошла. А я просто засиделся у одноклассника. Она всех подняла на уши: меня искали в школе, на стройках, в больнице, чуть не дошли до морга (там недалеко), а я играл с товарищем и потерял счет времени буквально в соседнем дворе. Как мама плакала, этого я никогда не забуду.
Осенью собирал фантики от конфет чупа-чупс, подбирал их с земли, заваленной желтыми и красными листьями, и отправлял в Москву по почте, чтобы выиграть поездку в Диснейленд. Адрес и сейчас помню - Королева 12.
Вписывал индекс в специальное окошко с помощью линий. Клеил на конверт марку. Клей ПВА продавали в больших банках, его нужно было намазывать кисточкой. Белый, с резким запахом, не дай бог брюки запачкаешь.
Поездку в Диснейленд выиграть не удалось.
Когда бабушка звонила родственникам в другие города, звонок нужно было заранее заказывать. Потом мы шли всей семьей на почту и там, в специальной кабинке, разговаривали по телефону. Обычно заказывали 10 минут, не больше – дорого.
У мамы была книга рецептов, куда она записывала от руки. Один раз мы вместе ходили на рынок, где она очень просила у продавщицы рецепт пирожков. Там было необычайно вкусное тесто.
Рецепт не дали.
Дома по вечерам часто смотрели старые фотоальбомы. Я носил пленку в проявку, а потом некоторые фотографии, когда появлялись деньги, печатали и раскладывали в альбомы. Их было немного.
У дедушки в запорожце была бумажная карта, а в шифоньере сберегательная книжка. Без записей.
В полке стоял очень толстый телефонный справочник. Мне покупали энциклопедии, я их читал по алфавиту. Был и словарь английского языка. Мама приносила с почты газеты, я садился на полу и все их с большим удовольствием прочитывал.
Я писал письма дяде в армию. Однажды заблудился в лесу. У меня было всего лишь две аудиокассеты.
Ничего из этого уже нельзя себе представить. Когда я в последний раз читал газету? Когда искал в словаре по алфавиту нужное слово? Кто меня терял? Где я могу заблудиться? Совсем другой мир. А ведь я еще молодой человек.
Очень хотелось бы знать, как переменится всё то, что сегодня составляет течение жизни.
Не могу себя этого представить.
Однажды зимой мама меня потеряла и извелась так, что чуть с ума не сошла. А я просто засиделся у одноклассника. Она всех подняла на уши: меня искали в школе, на стройках, в больнице, чуть не дошли до морга (там недалеко), а я играл с товарищем и потерял счет времени буквально в соседнем дворе. Как мама плакала, этого я никогда не забуду.
Осенью собирал фантики от конфет чупа-чупс, подбирал их с земли, заваленной желтыми и красными листьями, и отправлял в Москву по почте, чтобы выиграть поездку в Диснейленд. Адрес и сейчас помню - Королева 12.
Вписывал индекс в специальное окошко с помощью линий. Клеил на конверт марку. Клей ПВА продавали в больших банках, его нужно было намазывать кисточкой. Белый, с резким запахом, не дай бог брюки запачкаешь.
Поездку в Диснейленд выиграть не удалось.
Когда бабушка звонила родственникам в другие города, звонок нужно было заранее заказывать. Потом мы шли всей семьей на почту и там, в специальной кабинке, разговаривали по телефону. Обычно заказывали 10 минут, не больше – дорого.
У мамы была книга рецептов, куда она записывала от руки. Один раз мы вместе ходили на рынок, где она очень просила у продавщицы рецепт пирожков. Там было необычайно вкусное тесто.
Рецепт не дали.
Дома по вечерам часто смотрели старые фотоальбомы. Я носил пленку в проявку, а потом некоторые фотографии, когда появлялись деньги, печатали и раскладывали в альбомы. Их было немного.
У дедушки в запорожце была бумажная карта, а в шифоньере сберегательная книжка. Без записей.
В полке стоял очень толстый телефонный справочник. Мне покупали энциклопедии, я их читал по алфавиту. Был и словарь английского языка. Мама приносила с почты газеты, я садился на полу и все их с большим удовольствием прочитывал.
Я писал письма дяде в армию. Однажды заблудился в лесу. У меня было всего лишь две аудиокассеты.
Ничего из этого уже нельзя себе представить. Когда я в последний раз читал газету? Когда искал в словаре по алфавиту нужное слово? Кто меня терял? Где я могу заблудиться? Совсем другой мир. А ведь я еще молодой человек.
Очень хотелось бы знать, как переменится всё то, что сегодня составляет течение жизни.
Не могу себя этого представить.