Я завёл личный дневник, где пишу о том, что думаю , стараюсь вспоминать меньше , и не заглядывать в будущее - https://t.me/romaseet
Telegram
Рома Сит. Дневник
Quod scripsi, scripsi
Ждете залуп? А вот хуй вам!
На этот раз в программе только серьезные, свитые из внутренних стержней мудрых и сильных мужчин, истории о самом главном: о любви и смерти.
На этот раз никаких не будет залуп, или я — не я, чужой самому себе. Зарубите себе на носу, намотайте на ус, да хоть на залупу намотайте — повторяю: на этот раз на чтениях не будет залуп, кроме тех, что в штанах.
Самые звонкие истории, такие, что пошли на струны, которые вытянули меня самого. В этот раз – ничего смешного.
Берите красивых женщин, приходите слушать литературу, пить вино красное, как мак, и кататься на розовых фламинго.
26 июня в 19:00. Секретный бар PUNK FLAMINGOS . По-летнему холодный Петербург. Жду вас всех.
На этот раз в программе только серьезные, свитые из внутренних стержней мудрых и сильных мужчин, истории о самом главном: о любви и смерти.
На этот раз никаких не будет залуп, или я — не я, чужой самому себе. Зарубите себе на носу, намотайте на ус, да хоть на залупу намотайте — повторяю: на этот раз на чтениях не будет залуп, кроме тех, что в штанах.
Самые звонкие истории, такие, что пошли на струны, которые вытянули меня самого. В этот раз – ничего смешного.
Берите красивых женщин, приходите слушать литературу, пить вино красное, как мак, и кататься на розовых фламинго.
26 июня в 19:00. Секретный бар PUNK FLAMINGOS . По-летнему холодный Петербург. Жду вас всех.
ИНСТРУКЦИЯ, КАК ПОПАСТЬ ЗАВТРА В БАР.
Punk flamingos находится в самом центре — на улице Марата 35, угол Кузнечного, метро Владимирская. Чтобы пройти внутрь, надо подписаться на инсту бара @punkflamingosbar, написать в директ и вас тогда сразу впустят.
На выступлении можно будет приобрести "Обычное, светлое" Ромы Сита и другие расчудесные книги издательства «Подснежник» по цене пары кружек пива.
Punk flamingos находится в самом центре — на улице Марата 35, угол Кузнечного, метро Владимирская. Чтобы пройти внутрь, надо подписаться на инсту бара @punkflamingosbar, написать в директ и вас тогда сразу впустят.
На выступлении можно будет приобрести "Обычное, светлое" Ромы Сита и другие расчудесные книги издательства «Подснежник» по цене пары кружек пива.
В это воскресенье 4 июля в 20:00 пьеса “Семен и шоколадная фабрика” вновь в Петербурге.
У меня есть спектакль – Семён и шоколадная фабрика. Его поставил Михаил Гранкин, режиссер и человек, который живет театром, эту жизнь он вдыхает и в свою труппу, заметьте как забавно созвучит труппа и труп. Если бы не он, то спектакль остался бы в форме текста, а теперь я смотрю и думаю каждый раз – ну нет, это точно не должно оставаться текстом, это как оставить бабочку червячком. Так нельзя. Михаил вдохнул жизнь в совершенно абсурдный текст, который если чем то и был, то уж точно трупом, без всяких созвучий, потому что про Семёна надо показывать, а не рассказывать!
Семён и шоколадная фабрика – это сказ, быль, жизнеописание, за полтора часа действия перед зрителем разворачивается целая жизнь курьезного русского пацана, который постоянно стремиться к чему-то и, иронично, в конце получает то, к чему стремился. Мы побываем с Семёном вместе на деле, поприсутствуем на его свадьбе, даже выпьем за его здоровье. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, путь к сердцу Семена – пролёг через жопу. Жопа вообще идет в спектакле рефреном, жопа для Семёна солнце, путеводная звезда. Не буду открывать все карты – просто зову вас провести время вместе. Я играю в спектакле самого себя, я творю Семена, сотворяю, я люблю его и над ним издеваюсь. Семён – мой гомункул.
Мы сыграем пьесу прямо в Петербургском дворе - колодце, в центре города ( Рижская 8). Это будет хороший теплый воскресный день – таких в Петербурге бывает не много. Можно будет сидеть вот так запросто, смотреть спектакль и пить холодное пиво по 150 рублей.
Вход – 500 рублей. В спортивной костюме - 400 рублей. Царская ложа - 1000 рублей.
Обязательно приходите и берите друзей, даже родителей, это грандиозное действие, спросите у тех, кто был в прошлый раз, а те кто был в прошлый раз тоже обязательно приходите – мы добавили несколько новых сцен и “Семён” зазвучал по новому.
Вступайте во встречу в вк, делитесь с друзьями.
Увидимся!
У меня есть спектакль – Семён и шоколадная фабрика. Его поставил Михаил Гранкин, режиссер и человек, который живет театром, эту жизнь он вдыхает и в свою труппу, заметьте как забавно созвучит труппа и труп. Если бы не он, то спектакль остался бы в форме текста, а теперь я смотрю и думаю каждый раз – ну нет, это точно не должно оставаться текстом, это как оставить бабочку червячком. Так нельзя. Михаил вдохнул жизнь в совершенно абсурдный текст, который если чем то и был, то уж точно трупом, без всяких созвучий, потому что про Семёна надо показывать, а не рассказывать!
Семён и шоколадная фабрика – это сказ, быль, жизнеописание, за полтора часа действия перед зрителем разворачивается целая жизнь курьезного русского пацана, который постоянно стремиться к чему-то и, иронично, в конце получает то, к чему стремился. Мы побываем с Семёном вместе на деле, поприсутствуем на его свадьбе, даже выпьем за его здоровье. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, путь к сердцу Семена – пролёг через жопу. Жопа вообще идет в спектакле рефреном, жопа для Семёна солнце, путеводная звезда. Не буду открывать все карты – просто зову вас провести время вместе. Я играю в спектакле самого себя, я творю Семена, сотворяю, я люблю его и над ним издеваюсь. Семён – мой гомункул.
Мы сыграем пьесу прямо в Петербургском дворе - колодце, в центре города ( Рижская 8). Это будет хороший теплый воскресный день – таких в Петербурге бывает не много. Можно будет сидеть вот так запросто, смотреть спектакль и пить холодное пиво по 150 рублей.
Вход – 500 рублей. В спортивной костюме - 400 рублей. Царская ложа - 1000 рублей.
Обязательно приходите и берите друзей, даже родителей, это грандиозное действие, спросите у тех, кто был в прошлый раз, а те кто был в прошлый раз тоже обязательно приходите – мы добавили несколько новых сцен и “Семён” зазвучал по новому.
Вступайте во встречу в вк, делитесь с друзьями.
Увидимся!
Мужик сказал – мужик сделал
Владимир Гребёнкин стоял в прихожей готовый выйти. Чисто выбритый и румяный, в натянутой на уши шапке-гондонке и в куртке нараспашку ("собачка" сломалась), он открыл дверь.
– Только много не пей, медвежонок, – сказала ему жена. – Буду ждать тебя к десяти дома. И как договаривались, да? Последний раз.
– Ладно.
– Ты пообещал. Помнишь?
– Да помню, помню. Мужик сказал – мужик сделал.
– Тогда до скорого, мужик, – сказала она и кокетливо улыбнулась. Владимир поцеловал её в щечку и, захлопнув за собой дверь, лихо побежал вниз по лестнице, как в детстве много лет назад, когда видел, что пацаны уже начали во дворе играть в футбол.
– Здоро́во-здоро́во, бабка. Ха! Думал, больше тебя не увижу. Хочешь водник опустить? – спросил Харитон. – Мы тут баш замутили с Игорёхой.
Харитон сидел на диване, розовощекий, как будто только что с мороза; глаза его выражали заинтересованность во всём. Перед ним на столе лежали сигареты и гашиш.
– А хули нет, когда да? Дай разуюсь только. А где, кстати, Игорёха? – спросил Владимир Гребёнкин.
– На кухне чё-то суетит. У тебя носки, кстати, порванные.
Владимир, не обращая внимания на замечание, сложил пальцы пистолетом, направил их на Эдуарда Гуся, сидевшего на стуле с другой стороны журнального столика, и громко пёрнул.
– Headshot! – подытожил Гребёнкин и подул на пальцы, как если бы из них шёл дым.
Все засмеялись.
– Да ты всё такой же, хули, – сказал Влад Кислый, входя в комнату с балкона. Он был таким высоким, что ему приходилось нагибаться, чтобы пройти в дверь.
– Внатуре ни на хуй не изменился Гребень, – добавил Максим по прозвищу Пылесос, лежавший на кровати в другом конце комнаты. Пылесосом его прозвали потому, что в детстве батя отпиздил его трубкой от пылесоса и сломал большой палец, который с тех пор у него выгнут в другую сторону.
Гребёнкин пожал плечами и ещё раз пёрнул, с улыбкой на лице.
– О! Пердило подтвердило! – сказал Эдуард Гусь. – Ты сегодня прямо в ударе.
Эдуард Гусь носил очки, поэтому казалось, что он здесь случайно. Эдуард – его настоящее имя, а Гусь – настоящая фамилия, но звали его все просто Гусь.
Все продолжали хихикать, и у всех было хорошее настроение, какое бывает в предвкушении чего-то весёлого, доброго и интересного.
– Чё, кому пивка зацепить? – спросил Игорёха, высунув голову из кухни.
– А, вот ты где! – воскликнул Гребёнкин Владимир.
– Здарова, бабуся, да, я тут. Будешь пивандрий?
– Не, не буду. Я на сухой линии.
– Чё, жена не разрешает? – спросил Пылесос.
– Жена ебать тебя не разрешает, – ответил Владимир. – Так чё, это... Чё там по воднику, Харитон?
– Ща, крапалю уже, – ответил Харитон. – Ну ты чего-кого, рассказывай сам. Чё это ты вдруг с пацанами решил увидеться? Первый раз вроде после свадьбы.
– Да мы и на свадьбе у него не были, – с претензией в голосе добавил Пылесос, – и на годовщине тоже, и на второй сто пудов не побываем.
Влад Кислый тем временем предлагал всем сыграть в Сони Плейстейшен, размахивая джойстиком. Отозвался Игорёха. Друзья сели на полу, открыли пиво и запустили игру “Мортал Комбат”. Стемнело. Кислый включил электрическую гирлянду. Ёлочка зажглась. В комнате было чисто и уютно, хоть целый век тут сиди и играй в приставку.
– Я же объяснял, Пыльный, на свадьбе родители только были.
– Ой, да завязывай, Вова. С пацанами ты бы мог собраться в сауну сходить, покуролесить.
– А на какие шиши? Ты моей ситуации будто не знаешь?
– Да кто твою ситуацию не знает? – включился в разговор Харитон, не отвлекаясь от приготовления смеси из табака и гашишных крошек. – У кого ситуация от твоей отличается? Скажи-ка, друг мой ситный.
– Суть в том, что если бы ты по-людски всё сделал, мы бы сами организовались с пацанами, а ты просто загасился, – продолжил Харитон.
– Да ты заебал, Серёга! – крикнул ему Кислый. – Мы здесь кусаться собрались? Ты лучше крапали, в натуре. Не позвал – да, не позвал, причины, видать, были.
– Да я сделал всё уже. Поднимайте жопы, и прошу к нашему шалашу. Игорёха, принеси ведро.
– Сам возьми, в толчке стоит.
– Ну ты, блять, хозяин тоже.
– Да ты в моём доме давно не гость.
Владимир Гребёнкин стоял в прихожей готовый выйти. Чисто выбритый и румяный, в натянутой на уши шапке-гондонке и в куртке нараспашку ("собачка" сломалась), он открыл дверь.
– Только много не пей, медвежонок, – сказала ему жена. – Буду ждать тебя к десяти дома. И как договаривались, да? Последний раз.
– Ладно.
– Ты пообещал. Помнишь?
– Да помню, помню. Мужик сказал – мужик сделал.
– Тогда до скорого, мужик, – сказала она и кокетливо улыбнулась. Владимир поцеловал её в щечку и, захлопнув за собой дверь, лихо побежал вниз по лестнице, как в детстве много лет назад, когда видел, что пацаны уже начали во дворе играть в футбол.
– Здоро́во-здоро́во, бабка. Ха! Думал, больше тебя не увижу. Хочешь водник опустить? – спросил Харитон. – Мы тут баш замутили с Игорёхой.
Харитон сидел на диване, розовощекий, как будто только что с мороза; глаза его выражали заинтересованность во всём. Перед ним на столе лежали сигареты и гашиш.
– А хули нет, когда да? Дай разуюсь только. А где, кстати, Игорёха? – спросил Владимир Гребёнкин.
– На кухне чё-то суетит. У тебя носки, кстати, порванные.
Владимир, не обращая внимания на замечание, сложил пальцы пистолетом, направил их на Эдуарда Гуся, сидевшего на стуле с другой стороны журнального столика, и громко пёрнул.
– Headshot! – подытожил Гребёнкин и подул на пальцы, как если бы из них шёл дым.
Все засмеялись.
– Да ты всё такой же, хули, – сказал Влад Кислый, входя в комнату с балкона. Он был таким высоким, что ему приходилось нагибаться, чтобы пройти в дверь.
– Внатуре ни на хуй не изменился Гребень, – добавил Максим по прозвищу Пылесос, лежавший на кровати в другом конце комнаты. Пылесосом его прозвали потому, что в детстве батя отпиздил его трубкой от пылесоса и сломал большой палец, который с тех пор у него выгнут в другую сторону.
Гребёнкин пожал плечами и ещё раз пёрнул, с улыбкой на лице.
– О! Пердило подтвердило! – сказал Эдуард Гусь. – Ты сегодня прямо в ударе.
Эдуард Гусь носил очки, поэтому казалось, что он здесь случайно. Эдуард – его настоящее имя, а Гусь – настоящая фамилия, но звали его все просто Гусь.
Все продолжали хихикать, и у всех было хорошее настроение, какое бывает в предвкушении чего-то весёлого, доброго и интересного.
– Чё, кому пивка зацепить? – спросил Игорёха, высунув голову из кухни.
– А, вот ты где! – воскликнул Гребёнкин Владимир.
– Здарова, бабуся, да, я тут. Будешь пивандрий?
– Не, не буду. Я на сухой линии.
– Чё, жена не разрешает? – спросил Пылесос.
– Жена ебать тебя не разрешает, – ответил Владимир. – Так чё, это... Чё там по воднику, Харитон?
– Ща, крапалю уже, – ответил Харитон. – Ну ты чего-кого, рассказывай сам. Чё это ты вдруг с пацанами решил увидеться? Первый раз вроде после свадьбы.
– Да мы и на свадьбе у него не были, – с претензией в голосе добавил Пылесос, – и на годовщине тоже, и на второй сто пудов не побываем.
Влад Кислый тем временем предлагал всем сыграть в Сони Плейстейшен, размахивая джойстиком. Отозвался Игорёха. Друзья сели на полу, открыли пиво и запустили игру “Мортал Комбат”. Стемнело. Кислый включил электрическую гирлянду. Ёлочка зажглась. В комнате было чисто и уютно, хоть целый век тут сиди и играй в приставку.
– Я же объяснял, Пыльный, на свадьбе родители только были.
– Ой, да завязывай, Вова. С пацанами ты бы мог собраться в сауну сходить, покуролесить.
– А на какие шиши? Ты моей ситуации будто не знаешь?
– Да кто твою ситуацию не знает? – включился в разговор Харитон, не отвлекаясь от приготовления смеси из табака и гашишных крошек. – У кого ситуация от твоей отличается? Скажи-ка, друг мой ситный.
– Суть в том, что если бы ты по-людски всё сделал, мы бы сами организовались с пацанами, а ты просто загасился, – продолжил Харитон.
– Да ты заебал, Серёга! – крикнул ему Кислый. – Мы здесь кусаться собрались? Ты лучше крапали, в натуре. Не позвал – да, не позвал, причины, видать, были.
– Да я сделал всё уже. Поднимайте жопы, и прошу к нашему шалашу. Игорёха, принеси ведро.
– Сам возьми, в толчке стоит.
– Ну ты, блять, хозяин тоже.
– Да ты в моём доме давно не гость.
Сергей Харитонов принёс ведро, вставил в него двухлитровую бутылку от кока-колы с обрезанным дном и насыпал в колпачок из фольги смесь гашишных крошек и табака.
– Ну, давай, Вовчик, ты первый, раз уж ты нас собрал. Надеюсь, что ты больше не будешь сухариться.
Владимир Гребёнкин поджёг гашишные крошки, вытянул бутылку из ведра так, чтобы образовался плотный белый дым, затем снял колпачок, аккуратно опустил бутылку обратно в воду и ловко втянул весь дым в лёгкие. Он выдохнул и пёрнул. Все рассмеялись и начали брать водники по кругу, и вскоре с блаженным видом сидели в ряд на большом диване, продолжая хихикать.
– Вот интересно,–- начал Эдуард Гусь, – а когда ты, Вова, пердеть перестанешь? Тебе же 27 лет всё-таки, у меня батя в этом возрасте уже успел троих детей народить и умереть. Бля, вот странно, – добавил Гусь, – нам всем почти по 30 лет, а у нас ни у кого детей нет.
– Да, поколение другое, – ответил Игорь, – родители наши, видишь, при СССР росли, там всё надо было по расписанию делать.
– По какому, блять, расписанию? – спросил Гусь. – Ты чё порешь, Игорюня?
– По партийному, Эдик, – ответил Игорь. – Партия поощряла рождение детей, тебе предки не рассказывали?
– Завязывайте хуйню молотить, – резко оборвал всех Кислый. – Давайте лучше ещё по водничку зарядим.
– А нету больше гашухи, – сказал Харитон.
– Как, нет? – удивился Кислый.
– А ты её покупал, чтобы она была?
– Ну, блять. Давайте, может, ещё разберём? – предложил Кислый. – У кого копейки маются? У меня есть пара соток.
– У меня по нулям, – сразу сказал Гребенкин.
– Аналогично, – хором сказали Игорян с Пылесосом.
– Ну вы пиздец, – отозвался Харитон. – Как курить, так все мастера, а как мутить, так ни у кого бабок нет. У меня есть пятихатка, но я вкину, только если мне отдадите по сотке. Можно на телефон.
– Пацаны, я мутиться в любом случае не буду, – сказал Владимир Гребёнкин. – Я вообще вас собрал, чтобы важное объявление сделать. В натуре важное.
– Опа, чё такое? Ребёнок, что ли? – спросил Кислый.
– Да какой ребенок? Короче, пацаны, вы знаете, я вас уважаю всех. Бля буду, уважаю. В доску. Мы много лет общаемся. С Кислым, вон, вообще с шести лет. Но детство детством, пацаны, – Гребёнкин, говоря, смотрел в пол, – а надо взрослеть, хули делать. Чё мы с вами, по сути, делаем? Курим да нихуя больше не делаем. Не развиваемся. Моя мне сказала выбирать, короче, вас или её. Ребром вопрос поставила. Я взвесил всё. И я, пацаны, вас собрал всех, чтобы сказать, что я выбираю её и с вами больше не смогу общаться.
Никто ничего не ответил, и некоторое время Владимир просто стоял молча. Было слышно только, как обрезанная бутылка, покачиваясь, стукается о ведро.
Потом встал Игорь, хозяин квартиры, и сказал:
– Ну иди тогда, раз так, хули тебе тут делать? – и сам вышел в прихожую к двери.
Эдуард Гусь сказал: “Нихуя гон,” – и опять замолчал. Харитон качал из стороны в сторону головой.
Владимир Гребёнкин быстро надел куртку, обулся и крикнул: “Счастливо всем!” Вышел за дверь, никому не пожав руки, и лихо побежал вниз по лестнице, как в детстве, много лет назад, когда видел, что пацаны уже начали во дворе играть в футбол.
– Ну, давай, Вовчик, ты первый, раз уж ты нас собрал. Надеюсь, что ты больше не будешь сухариться.
Владимир Гребёнкин поджёг гашишные крошки, вытянул бутылку из ведра так, чтобы образовался плотный белый дым, затем снял колпачок, аккуратно опустил бутылку обратно в воду и ловко втянул весь дым в лёгкие. Он выдохнул и пёрнул. Все рассмеялись и начали брать водники по кругу, и вскоре с блаженным видом сидели в ряд на большом диване, продолжая хихикать.
– Вот интересно,–- начал Эдуард Гусь, – а когда ты, Вова, пердеть перестанешь? Тебе же 27 лет всё-таки, у меня батя в этом возрасте уже успел троих детей народить и умереть. Бля, вот странно, – добавил Гусь, – нам всем почти по 30 лет, а у нас ни у кого детей нет.
– Да, поколение другое, – ответил Игорь, – родители наши, видишь, при СССР росли, там всё надо было по расписанию делать.
– По какому, блять, расписанию? – спросил Гусь. – Ты чё порешь, Игорюня?
– По партийному, Эдик, – ответил Игорь. – Партия поощряла рождение детей, тебе предки не рассказывали?
– Завязывайте хуйню молотить, – резко оборвал всех Кислый. – Давайте лучше ещё по водничку зарядим.
– А нету больше гашухи, – сказал Харитон.
– Как, нет? – удивился Кислый.
– А ты её покупал, чтобы она была?
– Ну, блять. Давайте, может, ещё разберём? – предложил Кислый. – У кого копейки маются? У меня есть пара соток.
– У меня по нулям, – сразу сказал Гребенкин.
– Аналогично, – хором сказали Игорян с Пылесосом.
– Ну вы пиздец, – отозвался Харитон. – Как курить, так все мастера, а как мутить, так ни у кого бабок нет. У меня есть пятихатка, но я вкину, только если мне отдадите по сотке. Можно на телефон.
– Пацаны, я мутиться в любом случае не буду, – сказал Владимир Гребёнкин. – Я вообще вас собрал, чтобы важное объявление сделать. В натуре важное.
– Опа, чё такое? Ребёнок, что ли? – спросил Кислый.
– Да какой ребенок? Короче, пацаны, вы знаете, я вас уважаю всех. Бля буду, уважаю. В доску. Мы много лет общаемся. С Кислым, вон, вообще с шести лет. Но детство детством, пацаны, – Гребёнкин, говоря, смотрел в пол, – а надо взрослеть, хули делать. Чё мы с вами, по сути, делаем? Курим да нихуя больше не делаем. Не развиваемся. Моя мне сказала выбирать, короче, вас или её. Ребром вопрос поставила. Я взвесил всё. И я, пацаны, вас собрал всех, чтобы сказать, что я выбираю её и с вами больше не смогу общаться.
Никто ничего не ответил, и некоторое время Владимир просто стоял молча. Было слышно только, как обрезанная бутылка, покачиваясь, стукается о ведро.
Потом встал Игорь, хозяин квартиры, и сказал:
– Ну иди тогда, раз так, хули тебе тут делать? – и сам вышел в прихожую к двери.
Эдуард Гусь сказал: “Нихуя гон,” – и опять замолчал. Харитон качал из стороны в сторону головой.
Владимир Гребёнкин быстро надел куртку, обулся и крикнул: “Счастливо всем!” Вышел за дверь, никому не пожав руки, и лихо побежал вниз по лестнице, как в детстве, много лет назад, когда видел, что пацаны уже начали во дворе играть в футбол.
Мужик сказал – мужик сделал. Аудиоверсия
https://soundcloud.com/tiomwpwfwjto/muzhik-skazal-muzhik-sdelal
https://soundcloud.com/tiomwpwfwjto/muzhik-skazal-muzhik-sdelal
Forwarded from Рома Сит. Дневник
21.07
Когда я целыми днями шатался по Дублину – искал сигаретки, фотографировал и пытался что-нибудь придумать, часто заходил в Национальную галерею чтобы посрать, попить воды и иногда посмотреть на картины. Все государственные музеи в Ирландии – бесплатные и мне это нравится. Поход в музей не должен быть событием, культура – это повседневность, такая же как обед и дела мистера мочевого пузыря. Иногда я еще ходил в музей естественной истории, где любил смотреть на огромный, подвешенный под потолком скелет кита.
В какой-нибудь Италии все музеи по 20 евро, и вот заплатишь эти 20 евро, оторвешь от сердца, и потом торчишь в галерее пока голова не закружится. Уже все картины в одну сливаются, на ногах гнойные натоптыши, тошнит, как в буфете, где можно за уплату жрать сколько угодно. Сплошное унижение. То ли дело музеи бесплатные – посрал, взглянул вальяжно на Караваджо, отдохновение и вдохновение, никакой сутолоки, спши. Я очень люблю картину Караваджо “ Взятие Христа под стражу” в Дублинской галерее. Раз сто смотрел. Такого черного цвета, каким написаны латы воина фарисеев, я больше нигде не видел по сей день. Это идеальный черный цвет. Еще я часто ходил в Галерею Хью Лейна – там современное искусство и много Фрэнсиса Бэкона, она тоже бесплатная, там я почему-то никогда не срал, но часто сидел на скамейках в зале и думал. Мог сидеть часами. О чем я думал? А хуй знает. О жизни, надо думать, о смерти, о женщинах, искусстве, книжках. О чем еще думать порядочному человеку? Когда были деньги я ходил в галереи пьяный, когда денег не было – трезвый, в субботу я накуривался и ходил преподавать Элизабет из Парижа русский язык, а потом смывался в галерею. Так и протекала моя юность в Ирландии.
К чему я это всё вспоминаю? Не знаю. Сижу на балконе, читаю и вспоминаю. Может от того, что автор книжки свою вспоминает юность, а я ему вспоминаю в ответ. Такой вот у нас опосредованный диалог. Славное было время. А музеи должны быть бесплатными, потому что они убежище, в котором можно скрыться от банальной тупизны человеческого бытования, от разговоров с дебилами, мытья посуды, гемороя, государства, укусов комаров, оплаты счетов за электричество, скандалов с бабьём. Особенно хочется укрыться в музее когда у тебя нет пива, а жизненные обстоятельства нападают на тебя, как фурии. Нельзя отказывать человеку в последнем пристанище. Basta, punto.
Когда я целыми днями шатался по Дублину – искал сигаретки, фотографировал и пытался что-нибудь придумать, часто заходил в Национальную галерею чтобы посрать, попить воды и иногда посмотреть на картины. Все государственные музеи в Ирландии – бесплатные и мне это нравится. Поход в музей не должен быть событием, культура – это повседневность, такая же как обед и дела мистера мочевого пузыря. Иногда я еще ходил в музей естественной истории, где любил смотреть на огромный, подвешенный под потолком скелет кита.
В какой-нибудь Италии все музеи по 20 евро, и вот заплатишь эти 20 евро, оторвешь от сердца, и потом торчишь в галерее пока голова не закружится. Уже все картины в одну сливаются, на ногах гнойные натоптыши, тошнит, как в буфете, где можно за уплату жрать сколько угодно. Сплошное унижение. То ли дело музеи бесплатные – посрал, взглянул вальяжно на Караваджо, отдохновение и вдохновение, никакой сутолоки, спши. Я очень люблю картину Караваджо “ Взятие Христа под стражу” в Дублинской галерее. Раз сто смотрел. Такого черного цвета, каким написаны латы воина фарисеев, я больше нигде не видел по сей день. Это идеальный черный цвет. Еще я часто ходил в Галерею Хью Лейна – там современное искусство и много Фрэнсиса Бэкона, она тоже бесплатная, там я почему-то никогда не срал, но часто сидел на скамейках в зале и думал. Мог сидеть часами. О чем я думал? А хуй знает. О жизни, надо думать, о смерти, о женщинах, искусстве, книжках. О чем еще думать порядочному человеку? Когда были деньги я ходил в галереи пьяный, когда денег не было – трезвый, в субботу я накуривался и ходил преподавать Элизабет из Парижа русский язык, а потом смывался в галерею. Так и протекала моя юность в Ирландии.
К чему я это всё вспоминаю? Не знаю. Сижу на балконе, читаю и вспоминаю. Может от того, что автор книжки свою вспоминает юность, а я ему вспоминаю в ответ. Такой вот у нас опосредованный диалог. Славное было время. А музеи должны быть бесплатными, потому что они убежище, в котором можно скрыться от банальной тупизны человеческого бытования, от разговоров с дебилами, мытья посуды, гемороя, государства, укусов комаров, оплаты счетов за электричество, скандалов с бабьём. Особенно хочется укрыться в музее когда у тебя нет пива, а жизненные обстоятельства нападают на тебя, как фурии. Нельзя отказывать человеку в последнем пристанище. Basta, punto.
Forwarded from Рома Сит. Дневник
09.08
Проснулся в 8 утра. Поехал в яхт клуб. Там учили вязать узлы. Булинь у меня получается, восьмёрка тоже, остальные я не запомнил уже. Спросонок я не слишком сообразительный – хули с меня взять с алкоголика? Скажите спасибо, что умею застегнуть ремень.
Ветер был хороший, ставили геннакер – это большой парус, который поднимают на попутный ветер для скорости. Им я и управлял, это ни хуя не просто, тянуть шкот надо так, что будь здоров. Нужны сильные руки. У меня руки сильные, последние годы я налегал на тренировки, и, скажу вам так, в спортзал я хожу не в зеркало фотографироваться. Да я толстый,но это мне не мешает. Хуй у меня тоже толстый, и ничего, еще никто не жаловался.
Доброе дело ходить на яхте. Все на воде другое, иная складывается на мир перспектива. В ином свете видишь и себя. Когда управляешь геннакером ебалом лучше не щелкать, отвлечешься и уронишь парус в воду, а капитан уронит в воду тебя. Экипаж должен работать слаженно, у каждого на лодке есть свое дело. Взять хотя бы нашего бакового – Александра Петра-Осетра, ему каждую веревочку надо держать в полном порядке, а веревочек на яхте, как хуев в жопе перебывало у певца Фредди Меркьюри – великое множество. Бaковый – нелегкая работа. Да и какая работа лёгкая? На яхте нет лёгкой работы.
Дочитал “Это я – Эдичка”. Стал теперь писать слова на хуй и по хуй раздельно. Век живи – век учись. Хороший роман, злой. А я тоже злой, я еще свою пороховую бочку трахну, я еще построю свою пассаролу, суки вонючие.
Что я буду читать дальше? Хуй знает. Говно наверное это из журнала Эскваер – рассказики. Или Шаламова. Или Достоевского. Каждый день прохожу мимо дома Раскольникова, и мне этот хмырь бородатый – Достоевский шепчет из своей.. – как эта хуйня называется? Ниша – во! Шепчет из своей ниши, – прочитай “Преступление и наказание”, что ты за писатель такой если не читал “Преступление и наказание”?
Душит он меня этот Достоевский. Сил нет уже. Не знаю, что делать. Придется, видно, читать.
А пока надо писать завязывать, еще надо над пьесой поработать сегодня. Когда-нибудь я трахну еще свою бочку. А пока бахну точку.
Проснулся в 8 утра. Поехал в яхт клуб. Там учили вязать узлы. Булинь у меня получается, восьмёрка тоже, остальные я не запомнил уже. Спросонок я не слишком сообразительный – хули с меня взять с алкоголика? Скажите спасибо, что умею застегнуть ремень.
Ветер был хороший, ставили геннакер – это большой парус, который поднимают на попутный ветер для скорости. Им я и управлял, это ни хуя не просто, тянуть шкот надо так, что будь здоров. Нужны сильные руки. У меня руки сильные, последние годы я налегал на тренировки, и, скажу вам так, в спортзал я хожу не в зеркало фотографироваться. Да я толстый,но это мне не мешает. Хуй у меня тоже толстый, и ничего, еще никто не жаловался.
Доброе дело ходить на яхте. Все на воде другое, иная складывается на мир перспектива. В ином свете видишь и себя. Когда управляешь геннакером ебалом лучше не щелкать, отвлечешься и уронишь парус в воду, а капитан уронит в воду тебя. Экипаж должен работать слаженно, у каждого на лодке есть свое дело. Взять хотя бы нашего бакового – Александра Петра-Осетра, ему каждую веревочку надо держать в полном порядке, а веревочек на яхте, как хуев в жопе перебывало у певца Фредди Меркьюри – великое множество. Бaковый – нелегкая работа. Да и какая работа лёгкая? На яхте нет лёгкой работы.
Дочитал “Это я – Эдичка”. Стал теперь писать слова на хуй и по хуй раздельно. Век живи – век учись. Хороший роман, злой. А я тоже злой, я еще свою пороховую бочку трахну, я еще построю свою пассаролу, суки вонючие.
Что я буду читать дальше? Хуй знает. Говно наверное это из журнала Эскваер – рассказики. Или Шаламова. Или Достоевского. Каждый день прохожу мимо дома Раскольникова, и мне этот хмырь бородатый – Достоевский шепчет из своей.. – как эта хуйня называется? Ниша – во! Шепчет из своей ниши, – прочитай “Преступление и наказание”, что ты за писатель такой если не читал “Преступление и наказание”?
Душит он меня этот Достоевский. Сил нет уже. Не знаю, что делать. Придется, видно, читать.
А пока надо писать завязывать, еще надо над пьесой поработать сегодня. Когда-нибудь я трахну еще свою бочку. А пока бахну точку.
Здравствуйте.
Я лично нихуя не удивляюсь тому, что в России люди не ставят прививки, потому что боятся, что им отредактируют гены, и у них хуй на затылке вырастет через десять лет. Это ведь те самые наследники той самой образованной и читающей страны в мире, которые заряжают воду у телевизора, заговаривают у старух грыжу, снимают порчу у цыган, верят, что у пизды есть память, что по узору кофейной гущи можно узнать будущее. Чему тут удивляться? Тому, что эти люди не доверяют научному знанию?
Невежество и есть та национальная идея, которую я всю жизнь наблюдаю. Привык. С самого детства своими глазами видел, как заряжают воду; мне плевали в глаз бабки; с меня снимала порчу какая-то ебунутая бурятка в детском лагере. Один из моих родственников пил мочу, чтобы избавиться от болезни почек, другой пил керосин, третий хавал землю. С моей бабушкой долгое время не общались её родные сёстры, потому что думали, что она колдунья. Я слышу, сколько себя помню, что доллару скоро придет конец, что Америка вот-вот развалится, что евреи спаивают русских, что ночью нельзя выносить мусор, что в СССР было заебись. Я знаю людей, которые в натуре верят в привидений. Это невозможно принять, к этому можно только привыкнуть и успокоиться. Нет таких людей, которые опровергают теорию эволюции, есть только люди, которые её отвергают. То же самое с прививками.
А потому нет смысла с такими людьми о чём-то спорить. Какой в этом толк? Себе только кровь сворачивать. Попробуйте, докажите мужику, который в очко себе огурец вставляет, что это на самом деле не помогает вылечить геморрой. Хуй у вас чё получится, даже если вы, блять, Николай Склифосовский. Мужик с огурцом в жопе всё равно будет убеждать вас в целительной силе Матери-Земли и позитивной энергии планеты. Если человек долбоёб, то наука тут бессильна.
А единственное, что можно сделать – это осознать долбаеба в себе и как можно скорее это исправить.
Желаю удачи на этом тернистом пути.
Я лично нихуя не удивляюсь тому, что в России люди не ставят прививки, потому что боятся, что им отредактируют гены, и у них хуй на затылке вырастет через десять лет. Это ведь те самые наследники той самой образованной и читающей страны в мире, которые заряжают воду у телевизора, заговаривают у старух грыжу, снимают порчу у цыган, верят, что у пизды есть память, что по узору кофейной гущи можно узнать будущее. Чему тут удивляться? Тому, что эти люди не доверяют научному знанию?
Невежество и есть та национальная идея, которую я всю жизнь наблюдаю. Привык. С самого детства своими глазами видел, как заряжают воду; мне плевали в глаз бабки; с меня снимала порчу какая-то ебунутая бурятка в детском лагере. Один из моих родственников пил мочу, чтобы избавиться от болезни почек, другой пил керосин, третий хавал землю. С моей бабушкой долгое время не общались её родные сёстры, потому что думали, что она колдунья. Я слышу, сколько себя помню, что доллару скоро придет конец, что Америка вот-вот развалится, что евреи спаивают русских, что ночью нельзя выносить мусор, что в СССР было заебись. Я знаю людей, которые в натуре верят в привидений. Это невозможно принять, к этому можно только привыкнуть и успокоиться. Нет таких людей, которые опровергают теорию эволюции, есть только люди, которые её отвергают. То же самое с прививками.
А потому нет смысла с такими людьми о чём-то спорить. Какой в этом толк? Себе только кровь сворачивать. Попробуйте, докажите мужику, который в очко себе огурец вставляет, что это на самом деле не помогает вылечить геморрой. Хуй у вас чё получится, даже если вы, блять, Николай Склифосовский. Мужик с огурцом в жопе всё равно будет убеждать вас в целительной силе Матери-Земли и позитивной энергии планеты. Если человек долбоёб, то наука тут бессильна.
А единственное, что можно сделать – это осознать долбаеба в себе и как можно скорее это исправить.
Желаю удачи на этом тернистом пути.
МЕРТВАЯ ДУШЕНЬКА, НОВЫЙ АРЬЕРГАРДНЫЙ СПЕКТАКЛЬ РОМАНА СИТ
28 ноября в 19:30. Рижский проспект 8. Санкт-Петербург
Друзья, всем привет, если вы меня потеряли и ждете новых пронзительных литературных произведений, то самое время собираться на спектакль “Мертвая душенька” в это воскресенье, ибо над ним я трудился всю осень, оттого писал мало заметок и не писал стихов. Впрочем, я их и так никогда не пишу.
“Мертвая душенька” – это спектакль про женщину, которая профессионально занимается инстаграмом (фотографируется и пишет) и ее мужа по имени Агамбен, который является по совместительству ее же продюсером. Перейдя черту в миллион подписчиков сама смерть вносит коррективы в планы пары по завоеванию интернета.
Еще пять минут назад они мечтали о небоскребах Дубая, выбирали новую кофту от кутюрье баленсяга, а теперь уже выбирают гроб и думают не о высотах, но глубине.
Смерть всё высвечивает как оно есть, обнажает саму суть существования, выводит за скобки всё лишнее. Смерть, если позволите, – это костный мозг жизни. И Агамбен уже вооружился ложкой (которая всё-таки есть) чтобы выпить этот живительный сок смерти без остатка.
В итоге встает вот какой вопрос. А так уж ли это важно быть живым? Можно ли обойтись без этого?
Ответа пока нет, но посмотрим.
Спектакль дают в Петербурге, за постановку ответственен режиссер Михаил Гранкин, который уже ставил полюбившуюся всем абсурдную пьесу “Семен и шоколадная фабрика” о судьбе и жопе.
В новой пьесе вас ждет не меньшее количество славных кунштюков от автора, абсурда, веселых шуток и серьезных вопросов о месте человека в дивном новом мире победившей цифровой реальности и никогда не сдававшей позиций глупости.
Билеты можно купить по ссылке.
Увидимся! Жду всех лично!
28 ноября в 19:30. Рижский проспект 8. Санкт-Петербург
Друзья, всем привет, если вы меня потеряли и ждете новых пронзительных литературных произведений, то самое время собираться на спектакль “Мертвая душенька” в это воскресенье, ибо над ним я трудился всю осень, оттого писал мало заметок и не писал стихов. Впрочем, я их и так никогда не пишу.
“Мертвая душенька” – это спектакль про женщину, которая профессионально занимается инстаграмом (фотографируется и пишет) и ее мужа по имени Агамбен, который является по совместительству ее же продюсером. Перейдя черту в миллион подписчиков сама смерть вносит коррективы в планы пары по завоеванию интернета.
Еще пять минут назад они мечтали о небоскребах Дубая, выбирали новую кофту от кутюрье баленсяга, а теперь уже выбирают гроб и думают не о высотах, но глубине.
Смерть всё высвечивает как оно есть, обнажает саму суть существования, выводит за скобки всё лишнее. Смерть, если позволите, – это костный мозг жизни. И Агамбен уже вооружился ложкой (которая всё-таки есть) чтобы выпить этот живительный сок смерти без остатка.
В итоге встает вот какой вопрос. А так уж ли это важно быть живым? Можно ли обойтись без этого?
Ответа пока нет, но посмотрим.
Спектакль дают в Петербурге, за постановку ответственен режиссер Михаил Гранкин, который уже ставил полюбившуюся всем абсурдную пьесу “Семен и шоколадная фабрика” о судьбе и жопе.
В новой пьесе вас ждет не меньшее количество славных кунштюков от автора, абсурда, веселых шуток и серьезных вопросов о месте человека в дивном новом мире победившей цифровой реальности и никогда не сдававшей позиций глупости.
Билеты можно купить по ссылке.
Увидимся! Жду всех лично!
Книги на цепях
Эссе о том как меня зарезала цензура Google, немного о культурном разломе и перспективе чтения книг, напечатанных на бумаге.
https://telegra.ph/Knigi-na-cepyah-12-03
Эссе о том как меня зарезала цензура Google, немного о культурном разломе и перспективе чтения книг, напечатанных на бумаге.
https://telegra.ph/Knigi-na-cepyah-12-03
Telegraph
Книги на цепях
Alexis Zorbas Уже долгое время меня никак не покидает мысль, что социальный и культурный разлом пролегает где-то в области соприкосновения людей с виртуальным миром. Я долго время думал, но никак не мог найти обоснования своим мыслям. Можно сказать, я знал…
Я сегодня на дне рюкзака нашел свой блокнот, в который писал записки. Их там скопилось великое множество и я решил их опубликовать. Буду печатать по записке в день. Там воспоминания и наблюдения, в основном, обрывочные, но я их читаю и чувствую, как эти лохмотья звучат для меня музыкой.
Петербург. Персики
Я сидел в недорогом, людном ресторане около площади Восстания. Деньги у меня почти закончились, я пил вино по акции (три бокала по цене двух) и читал Библию. Если в шары не долбишься, то в Библии дохуя всего написано по делу, поэтому даже не спрашивайте, что да почему.
Вот сижу я, пью вино и читаю Библию, кажется, Откровение Иоанна Богослова или чё-то такое ближе к концу. Подходит ко мне женщина. Говорит: “Не могу удержаться с вами познакомиться, скажу честно”.
Я говорю: “Верю. Меня зовут Бартоломео Лоренцо де Гусман”. Она посмеялась и спросила, что это я, Библию читаю и пью вино. Я не нашёл, как бы сострить, и сказал, что люблю читать Библию и пить вино.
Предложил прогуляться. Вино до этого уже оплатил, там пока не оплатишь, не наливали. Кинулся за пальто. Женщина болтала и болтала какую-то ерунду женскую про Петербург и романтику. Я не слушал, но тоже что-то рассказывал про Двенадцать и про красненькое из Монтепульчано.
– Вы какое больше любите, белое или красное?
Я ей говорю, что люблю персики.
Было ощущение, что мы неслись с весенним ветром ко мне домой. Кажется, она даже убрала с моего пальто волос (у меня они всюду).
А потом не помню, то ли я захотел в туалет, то ли она. Кажется она; я сказал: “Вот, можешь зайти в кафе, а я подожду”. Она смутилась, и как-то вся магия разом пропала.
И мы пошли по домам.
Петербург. Персики
Я сидел в недорогом, людном ресторане около площади Восстания. Деньги у меня почти закончились, я пил вино по акции (три бокала по цене двух) и читал Библию. Если в шары не долбишься, то в Библии дохуя всего написано по делу, поэтому даже не спрашивайте, что да почему.
Вот сижу я, пью вино и читаю Библию, кажется, Откровение Иоанна Богослова или чё-то такое ближе к концу. Подходит ко мне женщина. Говорит: “Не могу удержаться с вами познакомиться, скажу честно”.
Я говорю: “Верю. Меня зовут Бартоломео Лоренцо де Гусман”. Она посмеялась и спросила, что это я, Библию читаю и пью вино. Я не нашёл, как бы сострить, и сказал, что люблю читать Библию и пить вино.
Предложил прогуляться. Вино до этого уже оплатил, там пока не оплатишь, не наливали. Кинулся за пальто. Женщина болтала и болтала какую-то ерунду женскую про Петербург и романтику. Я не слушал, но тоже что-то рассказывал про Двенадцать и про красненькое из Монтепульчано.
– Вы какое больше любите, белое или красное?
Я ей говорю, что люблю персики.
Было ощущение, что мы неслись с весенним ветром ко мне домой. Кажется, она даже убрала с моего пальто волос (у меня они всюду).
А потом не помню, то ли я захотел в туалет, то ли она. Кажется она; я сказал: “Вот, можешь зайти в кафе, а я подожду”. Она смутилась, и как-то вся магия разом пропала.
И мы пошли по домам.
Продолжаю исследовать свой журналистский блокнот
Иркутск. Макс Фриш
Мы ввалились ко мне в квартиру на 5-й Армии. В самом центре Иркутска – окнами на улицу Гашека.
Я, кто-то ещё и два гражданина Швейцарии. Кто еще? Не знаю. В основном все люди пьяные, другие ко мне почти не ходили. Весь день до этого мы пили водку в районе центрального рынка, в китайской грязной чуфальне. Отвратительное место, ужасная антисанитария. Туалет на улице. Из сантехники только дырка в земле. Зимой намерзало. На полке рядом с соевым соусом стоял дихлофос. Зато цены не гнули.
Мы сидели за большим круглым столом и пили китайскую водку из пакетов, как от молока. Только один из швейцарцев не пил, но по нему было видно, что хотел. Думаю, они договорились пить по очереди, чтобы друг за другом присматривать.
Василий Федоров рассказывал про баллистические ракеты. Яша говорил, что его зовут Джейкоб.
Везде вокруг от чуфаньки и до самого моего дома была грязь и разруха. Грязь в том смысле, что действительно грязь, то есть земля, размешанная с водой. С хлюпом. Покосившиеся деревянные дома, кое-что сожжено, пыльно, ветер носит обертки, как-будто это чьи-то воспоминания. У меня на зубах хрустит.
Когда мы ввалились ко мне, тот, что не пил, сразу подошёл к библиотеке, а там книг от пола до потолка. “Не может быть,” — заорал он, — “Макс Фриш!” Он схватил книгу и давай с ней фотографироваться и орать, как ошалелый. Он говорил, что не может такого быть, чтобы кто-то читал в Сибири Макса Фриша, дескать у него дед с ним знался. Я на эти слова только махнул рукой и пошёл спать.
Во сне я тонул в зыбучих песках.
Иркутск. Макс Фриш
Мы ввалились ко мне в квартиру на 5-й Армии. В самом центре Иркутска – окнами на улицу Гашека.
Я, кто-то ещё и два гражданина Швейцарии. Кто еще? Не знаю. В основном все люди пьяные, другие ко мне почти не ходили. Весь день до этого мы пили водку в районе центрального рынка, в китайской грязной чуфальне. Отвратительное место, ужасная антисанитария. Туалет на улице. Из сантехники только дырка в земле. Зимой намерзало. На полке рядом с соевым соусом стоял дихлофос. Зато цены не гнули.
Мы сидели за большим круглым столом и пили китайскую водку из пакетов, как от молока. Только один из швейцарцев не пил, но по нему было видно, что хотел. Думаю, они договорились пить по очереди, чтобы друг за другом присматривать.
Василий Федоров рассказывал про баллистические ракеты. Яша говорил, что его зовут Джейкоб.
Везде вокруг от чуфаньки и до самого моего дома была грязь и разруха. Грязь в том смысле, что действительно грязь, то есть земля, размешанная с водой. С хлюпом. Покосившиеся деревянные дома, кое-что сожжено, пыльно, ветер носит обертки, как-будто это чьи-то воспоминания. У меня на зубах хрустит.
Когда мы ввалились ко мне, тот, что не пил, сразу подошёл к библиотеке, а там книг от пола до потолка. “Не может быть,” — заорал он, — “Макс Фриш!” Он схватил книгу и давай с ней фотографироваться и орать, как ошалелый. Он говорил, что не может такого быть, чтобы кто-то читал в Сибири Макса Фриша, дескать у него дед с ним знался. Я на эти слова только махнул рукой и пошёл спать.
Во сне я тонул в зыбучих песках.
Некоторые слова разбираются не ясно, но стараюсь восстановить по памяти.
Милан. Пятки
Я семнадцать дней не пил и не курил гашиш. Но тут зашёл в супермаркет, взял оливок, сыру, свежеиспеченный хлеб, цветок артишока и не устоял — взял бутылку игристого. Думаю, похуй на эту трезвость, че я ребенок что-ли хлеб без вина надламывать, мне Иисус заповедовал, потом как-нибудь, в следующий раз. Потом мы сидели в парке с Юлей, было очень тепло и зелено, не то что в Санкт-Петербурге, там-то когда тепло? Ну как-то, кстати, однажды было, году в 2018-ом, я тогда был, помню, влюблен, но это быстро кончилось — опять подул ветер, и пришлось застегнуть пальто.
В Милане мне особо ничего не приглянулось. Только разве что апельсины в одной фруктовой лавке — оранжевые, почти красные — и грязные пятки одного беженца, который спал у вокзала Milano Centrale. Такие были потресканные пятки, что за версту видно, как будто русла широких пересохших рек. Ну и сам вокзал, конечно, тоже запомнился, хоть и меньше, чем пятки. Те пятки – торчали гордо, в них я читал карту исчезнувшего мира.
Пью вино, хорошо, солнечно. Скрутил себе сигаретку. Разулся. Тут подходит негр долговязый такой, лысый, точно Иблис, в джинсовой куртке. Просит зажигалку. Я ему зажёг — кури, родной. А он говорит: “Я гашиш продаю. Хочешь купить?”Я говорю, что да.
Так закончились мои семнадцать дней трезвости и вовсе. Я вернулся к центральному вокзалу, а ветер уже унёс мою карту, оставив меня ни с чем, а может быть это карта унесла ветер, остаток все равно ясный.
Иногда я думаю, что был близко к тому чтобы узнать где находится древний город моих предков Китеж, бездна Тартара, куда низвергли моего отца, снежные горы Асгарда, острова Блаженных и вход в Шамбалу. Всё тайны были близко, но я сбился с пути.
Милан. Пятки
Я семнадцать дней не пил и не курил гашиш. Но тут зашёл в супермаркет, взял оливок, сыру, свежеиспеченный хлеб, цветок артишока и не устоял — взял бутылку игристого. Думаю, похуй на эту трезвость, че я ребенок что-ли хлеб без вина надламывать, мне Иисус заповедовал, потом как-нибудь, в следующий раз. Потом мы сидели в парке с Юлей, было очень тепло и зелено, не то что в Санкт-Петербурге, там-то когда тепло? Ну как-то, кстати, однажды было, году в 2018-ом, я тогда был, помню, влюблен, но это быстро кончилось — опять подул ветер, и пришлось застегнуть пальто.
В Милане мне особо ничего не приглянулось. Только разве что апельсины в одной фруктовой лавке — оранжевые, почти красные — и грязные пятки одного беженца, который спал у вокзала Milano Centrale. Такие были потресканные пятки, что за версту видно, как будто русла широких пересохших рек. Ну и сам вокзал, конечно, тоже запомнился, хоть и меньше, чем пятки. Те пятки – торчали гордо, в них я читал карту исчезнувшего мира.
Пью вино, хорошо, солнечно. Скрутил себе сигаретку. Разулся. Тут подходит негр долговязый такой, лысый, точно Иблис, в джинсовой куртке. Просит зажигалку. Я ему зажёг — кури, родной. А он говорит: “Я гашиш продаю. Хочешь купить?”Я говорю, что да.
Так закончились мои семнадцать дней трезвости и вовсе. Я вернулся к центральному вокзалу, а ветер уже унёс мою карту, оставив меня ни с чем, а может быть это карта унесла ветер, остаток все равно ясный.
Иногда я думаю, что был близко к тому чтобы узнать где находится древний город моих предков Китеж, бездна Тартара, куда низвергли моего отца, снежные горы Асгарда, острова Блаженных и вход в Шамбалу. Всё тайны были близко, но я сбился с пути.
Написано красным химическим карандашом на открытке с репродукцией картины "Взятие Христа под стражу" Караваджо, вставлена в карман блокнота.
Дублин. Картина
Я ходил в музей естественной истории, в Национальную галерею, в галерею Хью Лейна, военный музей, музей современного искусства и ещё в исторический. В музее естественной истории я подружился с группой скелетов своих дальних предков, они узнали меня, им нравилась моя проза, я читал им кое-какие свои почеркушки. Может быть они были неандертальцы, а может быть кроманьонцы, не знаю, не спрашивал. Я тогда с кем только не околачивался и не задавал лишних вопросов.
Вместе мы дружили против огромного кита, висящего под потолком. Мне постоянно казалось, что кит собирается на меня упасть, потому что ему не нравятся мои песни, а предкам так и вовсе казалось, что кит не видит в них людей и игнорирует их разум. Как они это поняли? Это чувство зашито у них в костях. Я всегда обходил кита стороной. Точно знаю и теперь, что он точил на меня ус. В древности китом называли левиафана.
Как-то я пошёл в Национальную галерею с итальянскими школьниками, фотографировал их. Мне было интересно посмотреть как дети реагируют на некоторые из любимых мною картин. В зале итальянского искусства один из школьников сказал, указывая на холст 18-го века: “О, это Рим, я живу на этой площади, вот в этом вот доме!”
Я подумал тогда, что, наверное, это очень здорово жить в месте, которое изображено на картине, висящей в Национальной галерее. Это как застыть в вечности, ведь как известно, жизнь коротка, а искусство вечно. На выходе из музея я купил репродукцию этой картины. Уже дома, нарисовал красным карандашом себя самого, стоящего на балконе одного из домов. Нарисованный Рома, что и значит – римлянин, грозил небесам кулаком и что-то кричал. Что? На этот вопрос химический карандаш уже никогда не ответит, а я и подавно.
Кончив, я повесил картину на стену и подумал, что теперь тоже живу на этой площади, теперь у меня есть все шансы дать отпор этому наглому морскому чудищу.
Дублин. Картина
Я ходил в музей естественной истории, в Национальную галерею, в галерею Хью Лейна, военный музей, музей современного искусства и ещё в исторический. В музее естественной истории я подружился с группой скелетов своих дальних предков, они узнали меня, им нравилась моя проза, я читал им кое-какие свои почеркушки. Может быть они были неандертальцы, а может быть кроманьонцы, не знаю, не спрашивал. Я тогда с кем только не околачивался и не задавал лишних вопросов.
Вместе мы дружили против огромного кита, висящего под потолком. Мне постоянно казалось, что кит собирается на меня упасть, потому что ему не нравятся мои песни, а предкам так и вовсе казалось, что кит не видит в них людей и игнорирует их разум. Как они это поняли? Это чувство зашито у них в костях. Я всегда обходил кита стороной. Точно знаю и теперь, что он точил на меня ус. В древности китом называли левиафана.
Как-то я пошёл в Национальную галерею с итальянскими школьниками, фотографировал их. Мне было интересно посмотреть как дети реагируют на некоторые из любимых мною картин. В зале итальянского искусства один из школьников сказал, указывая на холст 18-го века: “О, это Рим, я живу на этой площади, вот в этом вот доме!”
Я подумал тогда, что, наверное, это очень здорово жить в месте, которое изображено на картине, висящей в Национальной галерее. Это как застыть в вечности, ведь как известно, жизнь коротка, а искусство вечно. На выходе из музея я купил репродукцию этой картины. Уже дома, нарисовал красным карандашом себя самого, стоящего на балконе одного из домов. Нарисованный Рома, что и значит – римлянин, грозил небесам кулаком и что-то кричал. Что? На этот вопрос химический карандаш уже никогда не ответит, а я и подавно.
Кончив, я повесил картину на стену и подумал, что теперь тоже живу на этой площади, теперь у меня есть все шансы дать отпор этому наглому морскому чудищу.
Написано как-будто не моим почерком, есть вероятность, что и не моей рукой. Не могу вспомнить никаких деталей и обстоятельств написания этой записки.
Санкт-Петербург. Жираф
Я шёл по мосту через Мойку и смотрел себе под ноги. Вода была, как ломаный карандашный грифель. Я поднял голову, чтобы посмотреть по сторонам. Справа от меня высился разрушающийся Дворец Культуры работников связи, бывшая немецкая реформатская кирха. Какое-то ни туда, ни сюда здание. И не кирха, и не дворец, да и тем более не культуры. Я стоял и смотрел на этого уродца. Чёрти что, а не здание, всё в зелёных перевязках. В окне я увидел священника, он смотрел на меня и из его глаз текло молоко. Стекая с подбородка эти молочные слезы капали в стоящую на подоконнике буденовку с большой красной звездой.
Говорят, что ещё до церкви на этом месте был зоопарк с жирафами. А уже после церкви тут был “Аквариум”, такая музыкальная группа. Пели тут, получается, совокуплялись, наверняка, с уверенностью смотрели в будущее, с недоверием в прошлое.
Ветер свищет и пробирается под куртку. И такое ощущение, что сейчас запоёт певец Макаревич, завоет уныло об утраченной любви или вере. И соединится прошлое с будущим. И правда, на месте священника теперь стоит Макаревич, в руках его окровавленные сухожилия, на них сгустки крови. Он черпает из буденовки и очищает сухожилия молоком. Потом наматывает на кулак, сотрясает струны и поёт об утраченной любви и вере. Стоит ли говорить, что сухожилия эти принадлежали жирафу, тому самому – белому, которого запечатлел Иероним Босх в саду земных наслаждений. Как этот жираф появился в Российской Империи для меня самого остается загадкой.
А вокруг ни одного человека, куда ни взгляни, кругом, во все стороны на сотни метров ни души. Неужели никто не слышит эту ужасную песню?
Санкт-Петербург. Жираф
Я шёл по мосту через Мойку и смотрел себе под ноги. Вода была, как ломаный карандашный грифель. Я поднял голову, чтобы посмотреть по сторонам. Справа от меня высился разрушающийся Дворец Культуры работников связи, бывшая немецкая реформатская кирха. Какое-то ни туда, ни сюда здание. И не кирха, и не дворец, да и тем более не культуры. Я стоял и смотрел на этого уродца. Чёрти что, а не здание, всё в зелёных перевязках. В окне я увидел священника, он смотрел на меня и из его глаз текло молоко. Стекая с подбородка эти молочные слезы капали в стоящую на подоконнике буденовку с большой красной звездой.
Говорят, что ещё до церкви на этом месте был зоопарк с жирафами. А уже после церкви тут был “Аквариум”, такая музыкальная группа. Пели тут, получается, совокуплялись, наверняка, с уверенностью смотрели в будущее, с недоверием в прошлое.
Ветер свищет и пробирается под куртку. И такое ощущение, что сейчас запоёт певец Макаревич, завоет уныло об утраченной любви или вере. И соединится прошлое с будущим. И правда, на месте священника теперь стоит Макаревич, в руках его окровавленные сухожилия, на них сгустки крови. Он черпает из буденовки и очищает сухожилия молоком. Потом наматывает на кулак, сотрясает струны и поёт об утраченной любви и вере. Стоит ли говорить, что сухожилия эти принадлежали жирафу, тому самому – белому, которого запечатлел Иероним Босх в саду земных наслаждений. Как этот жираф появился в Российской Империи для меня самого остается загадкой.
А вокруг ни одного человека, куда ни взгляни, кругом, во все стороны на сотни метров ни души. Неужели никто не слышит эту ужасную песню?
Рим. Dies Veneris
Я стоял на одном из императорских форумов в Риме. Да, сейчас когда жара спала и я царапаю этот текст, припоминаю точно, что это был форум Цезаря. Жара была такая нестерпимая, что я еле держался на ногах. Тридцать восемь градусов! Небо ясное и солнце в нём так высоко и такое яркое, что было ощущение, что оно прожигает в моей голове дырку. Что ты делаешь, Феб? Зачем ты заставляешь меня так сильно страдать?
Все мысли испарились. Моя спутница, таяла у меня на глазах, рассеивалась. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание, земля кружилась под ногами. Я не знал, что делать.
Она взяла меня за руку и повела, куда я не знал. По пути мы обливались холодной водой из колонок и фонтанов, я весь был мокрый и растрепанный. Ее звали Venus и платье тонкой ткани с вышитыми маками струилось по ее стану. Она Богиня плотской любви. Я думал, за что, мне смертному, да еще и такому, спать с Богиней? Чем мне за это платить? Плотью?
Понемногу начинался лес. Мы вошли в него через древние ворота из слоновой кости; удивительно, как быстро изменилось всё вокруг. Из центра шумного города мы попали в настоящий лес. Кругом росли миртовые деревья. Гуляя там, понемногу остывая, мы набрели на старый мавзолей, который один знатный римлянин две тысячи лет назад построил для своей возлюбленной. Он её очень любил, – сказала мне Богиня, и любовь их по прежнему жива. Чего не скажешь о самих людях, – заметил я.
Не знаю, что было за здание возле мавзолея, вроде как старинный дом. Он был открыт, мы гуляли внутри и наслаждались прохладой. Я не мог понять размеров этого дома. В нем никого не было кроме нас. Моя спутница больше не таяла и вновь обрела устойчивые, привлекательные формы. Мне стало хорошо, ко мне окончательно вернулась жизнь.
Потом мы вышли к полю, солнце понемногу начинало заходить. На поле кругом лежали огромные скрученные рулоны сена. Было невозможно поверить, что мы в часе ходьбы от центра Рима, от форума Цезаря, от Ее храма. Все осталось там: шум, ход времени, люди.
Вернувшись в лес, мы набрели на кусты ежевики. Ягоды огромные, чёрные и очень сладкие. Я рвал сколько мог и жадно пихал их в рот. Очень вкусно.
Сидя у меня на плечах, она сказала мне: “Я не забуду этого никогда в жизни”. И вот у меня во рту теперь стоит вкус тех римских ягод, а перед глазами стога сена в розовом отблеске, как на картине Клода Моне.
Дописано спустя годы.
С тех пор я еще много раз бывал в Риме и пытался найти этот лес, пытался найти Её, но ничего не нашёл.
Я стоял на одном из императорских форумов в Риме. Да, сейчас когда жара спала и я царапаю этот текст, припоминаю точно, что это был форум Цезаря. Жара была такая нестерпимая, что я еле держался на ногах. Тридцать восемь градусов! Небо ясное и солнце в нём так высоко и такое яркое, что было ощущение, что оно прожигает в моей голове дырку. Что ты делаешь, Феб? Зачем ты заставляешь меня так сильно страдать?
Все мысли испарились. Моя спутница, таяла у меня на глазах, рассеивалась. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание, земля кружилась под ногами. Я не знал, что делать.
Она взяла меня за руку и повела, куда я не знал. По пути мы обливались холодной водой из колонок и фонтанов, я весь был мокрый и растрепанный. Ее звали Venus и платье тонкой ткани с вышитыми маками струилось по ее стану. Она Богиня плотской любви. Я думал, за что, мне смертному, да еще и такому, спать с Богиней? Чем мне за это платить? Плотью?
Понемногу начинался лес. Мы вошли в него через древние ворота из слоновой кости; удивительно, как быстро изменилось всё вокруг. Из центра шумного города мы попали в настоящий лес. Кругом росли миртовые деревья. Гуляя там, понемногу остывая, мы набрели на старый мавзолей, который один знатный римлянин две тысячи лет назад построил для своей возлюбленной. Он её очень любил, – сказала мне Богиня, и любовь их по прежнему жива. Чего не скажешь о самих людях, – заметил я.
Не знаю, что было за здание возле мавзолея, вроде как старинный дом. Он был открыт, мы гуляли внутри и наслаждались прохладой. Я не мог понять размеров этого дома. В нем никого не было кроме нас. Моя спутница больше не таяла и вновь обрела устойчивые, привлекательные формы. Мне стало хорошо, ко мне окончательно вернулась жизнь.
Потом мы вышли к полю, солнце понемногу начинало заходить. На поле кругом лежали огромные скрученные рулоны сена. Было невозможно поверить, что мы в часе ходьбы от центра Рима, от форума Цезаря, от Ее храма. Все осталось там: шум, ход времени, люди.
Вернувшись в лес, мы набрели на кусты ежевики. Ягоды огромные, чёрные и очень сладкие. Я рвал сколько мог и жадно пихал их в рот. Очень вкусно.
Сидя у меня на плечах, она сказала мне: “Я не забуду этого никогда в жизни”. И вот у меня во рту теперь стоит вкус тех римских ягод, а перед глазами стога сена в розовом отблеске, как на картине Клода Моне.
Дописано спустя годы.
С тех пор я еще много раз бывал в Риме и пытался найти этот лес, пытался найти Её, но ничего не нашёл.