Есть такая характерная отношенческая травма, когда родитель ждет от ребёнка очень точного понимания и отражения того, что чувствует и чего хочет сам родитель.
Ребёнок должен угадать, что не так, почти без слов, по легкому движению брови или левой пятки. Не угадал с первой ноты – родитель уходит или смертельно обижается.
В результате нормой для такого ребёнка становятся отношения, в которых никто никому ничего не говорит, но ожидания очень большие и любой просчёт наказывается.
Чувствуешь себя при этом не просто как слон в посудной лавке (неловко повернулся – и чашка тонкого фарфора уже не полу), а как слон в посудной лавке, в которой выставлена невидимая посуда. Шансов не быть отвергнутым примерно минус 100.
В терапии с таким пациентом аналитик будет неизбежно попеременно оказываться в одной из этих ролей – либо слоном в посудной лавке, все время обижающим хорошего человека, либо в роли требовательного родителя, хронически недовольного любым материалом, который приносит пациент.
К счастью, в анализе все эти отношенческие развороты доступны прямому обсуждению. Невозможно не воспроизвести травму, особенно раннюю и пронизывающую все сферы жизни человека. Но если не бояться об ней говорить, то морок постепенно отступает.
Ребёнок должен угадать, что не так, почти без слов, по легкому движению брови или левой пятки. Не угадал с первой ноты – родитель уходит или смертельно обижается.
В результате нормой для такого ребёнка становятся отношения, в которых никто никому ничего не говорит, но ожидания очень большие и любой просчёт наказывается.
Чувствуешь себя при этом не просто как слон в посудной лавке (неловко повернулся – и чашка тонкого фарфора уже не полу), а как слон в посудной лавке, в которой выставлена невидимая посуда. Шансов не быть отвергнутым примерно минус 100.
В терапии с таким пациентом аналитик будет неизбежно попеременно оказываться в одной из этих ролей – либо слоном в посудной лавке, все время обижающим хорошего человека, либо в роли требовательного родителя, хронически недовольного любым материалом, который приносит пациент.
К счастью, в анализе все эти отношенческие развороты доступны прямому обсуждению. Невозможно не воспроизвести травму, особенно раннюю и пронизывающую все сферы жизни человека. Но если не бояться об ней говорить, то морок постепенно отступает.
Пример работы с депрессивным характером из книги Роберта Васки «Опасность перемен: кляйнианский подход к работе с пациентами, которые ощущают прогресс как травму»
«НЕНАВИЖУ СОЗДАВАТЬ НЕУДОБСТВА»
Интеллигентный, вежливый, с иголочки одетый мужчина под пятьдесят, Оливер обратился ко мне, потому что уже несколько лет не мог найти девушку для длительных отношений. «Когда они узнают меня поближе, предлагают остаться друзьями», – жаловался он.
На протяжении всех четырех лет анализа Оливер частенько пускался в пространные тирады о том, что наша работа не приносит пользы. «Зачем я сюда прихожу? – говорил он. – Я не вижу никаких изменений. Почему вы все ещё не вылечили меня?»
Оливер обвинял себя, что мало старается; обвинял меня, что я не могу его быстро вылечить; снова обвинял себя, что дает мне слишком мало материала для эффективной работы.
Он был вторым ребенком в семье, его сестра родилась на два года раньше. Отец работал коммивояжером и много ездил по стране. Мать впахивала на заводе посменно. Дети все время оставались предоставлены сами себе. В холодильнике всегда была еда, в дом периодически забегала соседка. Оливер делал уроки и занимался уборкой, пока сестра играла во дворе с подружками или смотрела телевизор. Он очень старался идеально выполнять все мамины поручения и быть хорошим сыном, не доставляя родителям забот. Когда я предположил, что ему было грустно и одиноко, и он злился, когда мамы с папой не было рядом, Оливер быстро ответил, что полностью понимает своих родителей и не осуждает их. «Выживали, как могли», – отрезал он.
Отчуждение и отрицание своих чувств, особенно агрессивных, значительно усложняло терапию Оливера. Где-то год спустя, говоря о матери, Оливер вдруг почувствовал сильный гнев и замер буквально на середине слова. «У меня руки трясутся и сердце колотится, – пробормотал он. – Я забыл, о чем мы говорили». Доступными для прямого исследования оставались только сложности Оливера с отношениях с женщинами и наше с ним взаимодействие.
Предсказуемо, с женщинами Оливер тоже использовал стратегию отчуждения. В итоге они быстро замечали, что Оливер держит дистанцию и избегает сближения. Еще Оливер часто выбирал женщин, которые откровенно пользовались его безотказностью, а поскольку мой пациент привык замалчивать свои негативные чувства, то в конце концов он сам вежливо завершал отношения, переполненный гневом и разочарованием.
В кабинете он тоже старался быть как можно более приятным и нейтральным, за исключением жалоб на то, что я лечу его недостаточно быстро.
На третьем году анализа Оливер предложил оплачивать сессии не наличными, как обычно, а чеком раз в месяц. Это позволило бы ему автоматизировать платежи. Оливер долго рассуждал о плюсах и минусах разных систем оплаты. Он предположил, что переход на чеки существенно упростит мою бухгалтерию.
– С другой стороны, – добавил Оливер, – вы не сможете сразу же распоряжаться заработанными деньгами, а это может быть некомфортно.
– Мне кажется, вы очень боитесь сделать мне неудобно так или иначе, – заметил я.
– Да, ненавижу создавать неудобства, – ответил Оливер. – Я сейчас так сильно волнуюсь, что мне трудно дышать.
Несколько минут Оливер молчал, а потом сказал (вы уже догадались):
– Я забыл, о чем мы сейчас говорили.
Я ответил, что Оливер хотел упростить себе жизнь, предложив мне перейти на электронные чеки, но начал тревожиться, что с его стороны это будет слишком эгоистично, и я обижусь на него. Оливер вновь начал рассуждать о плюсах и минусах электронной оплаты. Я сказал, что сейчас он маскирует свою тревогу логическими выкладками и делает вид, что забыл наш предыдущий разговор, чтобы избежать чувства тревоги.
Оливер ответил, что злится на себя, потому что такие моменты – беда всей его жизни, и злится на меня, потому что я ничего не сделал, чтобы ему помочь.
Я сказал, что он пытается избавиться от своих проблем, держась от их на приличной дистанции. Поэтому и терапию он хочет оплачивать дистанционно, не имея дела напрямую ни с этими грязными деньгами, ни с этими грязными чувствами.
«НЕНАВИЖУ СОЗДАВАТЬ НЕУДОБСТВА»
Интеллигентный, вежливый, с иголочки одетый мужчина под пятьдесят, Оливер обратился ко мне, потому что уже несколько лет не мог найти девушку для длительных отношений. «Когда они узнают меня поближе, предлагают остаться друзьями», – жаловался он.
На протяжении всех четырех лет анализа Оливер частенько пускался в пространные тирады о том, что наша работа не приносит пользы. «Зачем я сюда прихожу? – говорил он. – Я не вижу никаких изменений. Почему вы все ещё не вылечили меня?»
Оливер обвинял себя, что мало старается; обвинял меня, что я не могу его быстро вылечить; снова обвинял себя, что дает мне слишком мало материала для эффективной работы.
Он был вторым ребенком в семье, его сестра родилась на два года раньше. Отец работал коммивояжером и много ездил по стране. Мать впахивала на заводе посменно. Дети все время оставались предоставлены сами себе. В холодильнике всегда была еда, в дом периодически забегала соседка. Оливер делал уроки и занимался уборкой, пока сестра играла во дворе с подружками или смотрела телевизор. Он очень старался идеально выполнять все мамины поручения и быть хорошим сыном, не доставляя родителям забот. Когда я предположил, что ему было грустно и одиноко, и он злился, когда мамы с папой не было рядом, Оливер быстро ответил, что полностью понимает своих родителей и не осуждает их. «Выживали, как могли», – отрезал он.
Отчуждение и отрицание своих чувств, особенно агрессивных, значительно усложняло терапию Оливера. Где-то год спустя, говоря о матери, Оливер вдруг почувствовал сильный гнев и замер буквально на середине слова. «У меня руки трясутся и сердце колотится, – пробормотал он. – Я забыл, о чем мы говорили». Доступными для прямого исследования оставались только сложности Оливера с отношениях с женщинами и наше с ним взаимодействие.
Предсказуемо, с женщинами Оливер тоже использовал стратегию отчуждения. В итоге они быстро замечали, что Оливер держит дистанцию и избегает сближения. Еще Оливер часто выбирал женщин, которые откровенно пользовались его безотказностью, а поскольку мой пациент привык замалчивать свои негативные чувства, то в конце концов он сам вежливо завершал отношения, переполненный гневом и разочарованием.
В кабинете он тоже старался быть как можно более приятным и нейтральным, за исключением жалоб на то, что я лечу его недостаточно быстро.
На третьем году анализа Оливер предложил оплачивать сессии не наличными, как обычно, а чеком раз в месяц. Это позволило бы ему автоматизировать платежи. Оливер долго рассуждал о плюсах и минусах разных систем оплаты. Он предположил, что переход на чеки существенно упростит мою бухгалтерию.
– С другой стороны, – добавил Оливер, – вы не сможете сразу же распоряжаться заработанными деньгами, а это может быть некомфортно.
– Мне кажется, вы очень боитесь сделать мне неудобно так или иначе, – заметил я.
– Да, ненавижу создавать неудобства, – ответил Оливер. – Я сейчас так сильно волнуюсь, что мне трудно дышать.
Несколько минут Оливер молчал, а потом сказал (вы уже догадались):
– Я забыл, о чем мы сейчас говорили.
Я ответил, что Оливер хотел упростить себе жизнь, предложив мне перейти на электронные чеки, но начал тревожиться, что с его стороны это будет слишком эгоистично, и я обижусь на него. Оливер вновь начал рассуждать о плюсах и минусах электронной оплаты. Я сказал, что сейчас он маскирует свою тревогу логическими выкладками и делает вид, что забыл наш предыдущий разговор, чтобы избежать чувства тревоги.
Оливер ответил, что злится на себя, потому что такие моменты – беда всей его жизни, и злится на меня, потому что я ничего не сделал, чтобы ему помочь.
Я сказал, что он пытается избавиться от своих проблем, держась от их на приличной дистанции. Поэтому и терапию он хочет оплачивать дистанционно, не имея дела напрямую ни с этими грязными деньгами, ни с этими грязными чувствами.
Оливер ответил, что теперь он чувствует стыд за свою злость на меня, а ещё вину и неловкость. Затем он сказал:
– Вы знаете, я вдруг подумал о маме. Я всегда хотел быть для неё идеальным сыном. Я очень боялся, что иначе она просто не будет меня любить.
– Вы предпочитали считать вашу мамой идеальной, чтобы не чувствовать гнев на неё за то, что она на самом деле далеко не идеальна и оставляла вас в одиночестве, когда вы в ней так сильно нуждались.
– Вы правы, – ответил Оливер. – Но я легко могу ее простить. Даже если она не была идеальной, я понимаю, почему это так, и могу ее простить.
– Как же быстро вы готовы прощать! В этом одновременно так много отчаяния и так много всемогущества.
– Да уж, что касается быстрого прощения, тут я явно эксперт международного уровня, – улыбнулся Оливер. – Думаю, вы правы. Если я сделаю что-то не так, между нами будет напряжение. Это неправильно.
Прогресс Оливера сильно сдерживался тем, что он боялся разозлить или расстроить меня, родителей и женщин своим гневом, разочарованием или страданием. Он охотно упражнялся в сарказме, пытаясь меня контролировать и требуя быстрого излечения. Однако сарказм быстро превращался в вину, интеллектуализацию и подавление. Оливер все время пытался сохранять спокойные, мирные отношения со всеми вокруг, стараясь быть милым или апеллируя к логике. Он одновременно боялся потерять любовь и верил, что ценой этих усилий можно ее спасти.
На протяжении многих лет анализа мы снова и снова возвращались к этой центральной теме – страху Оливера необратимо испортить отношения со значимым объектом. Чем ближе мы приближались к ощущению нуждаемости, жадности, нехватки любви, тем сильнее была его тревога. Мы долго работали с защитами, которые использовались для того, чтобы заглушить эту тревогу. Постепенно мы смогли продвинуться от алекситимии и бесконечного воспроизведения одного и того же паттерна к настоящей аналитической работе.
Перевод Елизаветы Зубовой
– Вы знаете, я вдруг подумал о маме. Я всегда хотел быть для неё идеальным сыном. Я очень боялся, что иначе она просто не будет меня любить.
– Вы предпочитали считать вашу мамой идеальной, чтобы не чувствовать гнев на неё за то, что она на самом деле далеко не идеальна и оставляла вас в одиночестве, когда вы в ней так сильно нуждались.
– Вы правы, – ответил Оливер. – Но я легко могу ее простить. Даже если она не была идеальной, я понимаю, почему это так, и могу ее простить.
– Как же быстро вы готовы прощать! В этом одновременно так много отчаяния и так много всемогущества.
– Да уж, что касается быстрого прощения, тут я явно эксперт международного уровня, – улыбнулся Оливер. – Думаю, вы правы. Если я сделаю что-то не так, между нами будет напряжение. Это неправильно.
Прогресс Оливера сильно сдерживался тем, что он боялся разозлить или расстроить меня, родителей и женщин своим гневом, разочарованием или страданием. Он охотно упражнялся в сарказме, пытаясь меня контролировать и требуя быстрого излечения. Однако сарказм быстро превращался в вину, интеллектуализацию и подавление. Оливер все время пытался сохранять спокойные, мирные отношения со всеми вокруг, стараясь быть милым или апеллируя к логике. Он одновременно боялся потерять любовь и верил, что ценой этих усилий можно ее спасти.
На протяжении многих лет анализа мы снова и снова возвращались к этой центральной теме – страху Оливера необратимо испортить отношения со значимым объектом. Чем ближе мы приближались к ощущению нуждаемости, жадности, нехватки любви, тем сильнее была его тревога. Мы долго работали с защитами, которые использовались для того, чтобы заглушить эту тревогу. Постепенно мы смогли продвинуться от алекситимии и бесконечного воспроизведения одного и того же паттерна к настоящей аналитической работе.
Перевод Елизаветы Зубовой
Недавно услышала песню «Ремесло» группы Zero People. Хорошая иллюстрация того, как ощущается изнутри оральная травма.
Вот мое ремесло:
Что умерло, то врачевать,
Поливать то, что выжжено.
Нам с тобой повезло.
Мы знаем, что значит терять.
Это значит, мы выживем.
Человек с оральной травмой застревает в хроническом горе: как в бесконечном дурном сне, он лечит умершее и поливает выжженное.
Но умершее бесполезно врачевать: его нужно похоронить. А выжженная земля не сможет впитать воду: ее нужно засыпать новой землей или посадить на ней новые растения.
Делая бесполезный и бесплодный труд, человек с оральной травмой длит и длит страдание, замыкаясь внутри горя, превращая жизнь в выживание.
В романе «Ведьмин век» Марины и Сергея Дяченко потерявший подругу молодой парень снова и снова приходит на кладбище, отчаянно умоляя её вернуться. В итоге к нему является навка – нежить, принявшая облик погибшей девушки.
Довольно быстро становится ясно, что единственная цель навки – увести живого с собой в мир мертвых, то есть попросту убить, сбросив фен в ванну, столкнув под поезд или с крыши.
Расставание с навкой, несмотря на нешуточный риск смерти, дается герою тяжело, – он так до конца и не может понять, что она такое: просто злой дух, присвоивший образ его подруги, или все-таки сама девушка.
Так человек с оральной травмой не может отличить живое от мертвого, реальность от морока, перестать инвестировать душевные силы в то, что умерло и что выжжено.
И чтобы разомкнуть этот порочный круг, иногда требуется, как в «Ведьмином веке», ни много ни мало конец света – разрушение и радикальная перестройка несущей конструкции.
Об оральной травме и оральном характере подробно писала здесь.
Вот мое ремесло:
Что умерло, то врачевать,
Поливать то, что выжжено.
Нам с тобой повезло.
Мы знаем, что значит терять.
Это значит, мы выживем.
Человек с оральной травмой застревает в хроническом горе: как в бесконечном дурном сне, он лечит умершее и поливает выжженное.
Но умершее бесполезно врачевать: его нужно похоронить. А выжженная земля не сможет впитать воду: ее нужно засыпать новой землей или посадить на ней новые растения.
Делая бесполезный и бесплодный труд, человек с оральной травмой длит и длит страдание, замыкаясь внутри горя, превращая жизнь в выживание.
В романе «Ведьмин век» Марины и Сергея Дяченко потерявший подругу молодой парень снова и снова приходит на кладбище, отчаянно умоляя её вернуться. В итоге к нему является навка – нежить, принявшая облик погибшей девушки.
Довольно быстро становится ясно, что единственная цель навки – увести живого с собой в мир мертвых, то есть попросту убить, сбросив фен в ванну, столкнув под поезд или с крыши.
Расставание с навкой, несмотря на нешуточный риск смерти, дается герою тяжело, – он так до конца и не может понять, что она такое: просто злой дух, присвоивший образ его подруги, или все-таки сама девушка.
Так человек с оральной травмой не может отличить живое от мертвого, реальность от морока, перестать инвестировать душевные силы в то, что умерло и что выжжено.
И чтобы разомкнуть этот порочный круг, иногда требуется, как в «Ведьмином веке», ни много ни мало конец света – разрушение и радикальная перестройка несущей конструкции.
Об оральной травме и оральном характере подробно писала здесь.
Зыбучие пески. Пример интерпретации расщепления
Из книги доктора Марка Уинборна «Интерпретация в юнгианском анализе: искусство и техника»
На сессиях с Айрис я постоянно ощущал себя запутавшимся. Мне казалось, в целом я хорошо понимаю, что Айрис чувствует, и достаточно точно отражаю ее эмоции. Однако стоило мне озвучить мои наблюдения, как Айрис вдруг кардинально меняла позицию и начинала говорить, что чувствует ровно противоположное.
Поначалу этот сдвиг заставал меня врасплох. Постепенно я понял, что таким образом проявляется внутреннее расщепление Айрис – психическая защита, которая помогает ей выдерживать напряжение от противоположных друг другу аффектов, разрывающих ее изнутри.
Я подумал, что это ощущение похоже на зыбучие пески и в итоге смог использовать этот образ для интерпретации: «Ваше восприятие ситуации постоянно меняется, и это сбивает вас с толку. Только вы почувствуете что-то более-менее определенное, как ваше самоощущение начинает колебаться, будто вы застряли в зыбучих песках, где твердая земля все время уходит из-под ног».
Еще об интерпретациях:
Пример последовательной интерпретации на тему прокрастинации
Как поэтапно сконструировать эффективную интерпретацию
Из книги доктора Марка Уинборна «Интерпретация в юнгианском анализе: искусство и техника»
На сессиях с Айрис я постоянно ощущал себя запутавшимся. Мне казалось, в целом я хорошо понимаю, что Айрис чувствует, и достаточно точно отражаю ее эмоции. Однако стоило мне озвучить мои наблюдения, как Айрис вдруг кардинально меняла позицию и начинала говорить, что чувствует ровно противоположное.
Поначалу этот сдвиг заставал меня врасплох. Постепенно я понял, что таким образом проявляется внутреннее расщепление Айрис – психическая защита, которая помогает ей выдерживать напряжение от противоположных друг другу аффектов, разрывающих ее изнутри.
Я подумал, что это ощущение похоже на зыбучие пески и в итоге смог использовать этот образ для интерпретации: «Ваше восприятие ситуации постоянно меняется, и это сбивает вас с толку. Только вы почувствуете что-то более-менее определенное, как ваше самоощущение начинает колебаться, будто вы застряли в зыбучих песках, где твердая земля все время уходит из-под ног».
Еще об интерпретациях:
Пример последовательной интерпретации на тему прокрастинации
Как поэтапно сконструировать эффективную интерпретацию
В изоляции по собственному желанию
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Пол шел на сессию и представлял, как сегодня наконец-то расскажет мне без утайки обо всех своих мыслях и чувствах, обо всем, что случилось за прошедшую неделю. Как он будет откровенно рассуждать со мной о причинах своих поступков и их последствиях. Пол устал все время препираться и защищаться – ему так хотелось, чтобы в этот раз все было иначе, чтобы он ощущал нашу связь, чувствовал, как укрепляется доверие между нами. Это было очень приятное предвкушение.
И вдруг Пол четко понял: нет, так делать нельзя, это опасно! Да, сначала все будет хорошо, я буду слушать его и постараюсь понять. Но потом я начну чувствовать к нему ненависть и отвращение, потому что увижу, какой ужас на самом деле у него внутри. Пол подумал, что ему нужно как можно скорее завершить терапию, чтобы избежать столкновения с моим разочарованием.
– Вам кажется, что я не смогу пережить вашу неидеальность, – предположил я.
– Ну разумеется! – ответил Пол. – Я же не могу ее пережить. Значит, и вы не сможете!
Долгие месяцы мы обсуждали, какого именно нападения с моей стороны опасался Пол. Постепенно страх отступал. Но Полу было очень трудно представить себе возможность стабильной связи между хорошим объектом и хорошим self – перспективу отношений, наполненных самыми различными эмоциями, положительными и не очень. Ведь для этого нужно было допустить свое и чужое несовершенство, а это неприятно и опасно. Пол предпочитал отношения, в которых не было ничего кроме идеального self и восхищающегося им объекта. Так он полностью контролировал ситуацию, избегая ощущения уязвимости и неопределенности.
Иногда отношения в родительской семье и связанные с ними особенности психического развития приводят к тому, что естественный переход от шизо-паранойяльной позиции к депрессивной приобретает дефективный или патологичный характер. Именно такой опыт был у Пола. «Хороший объект не пройдет», – всем своим видом транслировал он. Полу казалось, что он нашел для себя уютный и безопасный островок, где всё под контролем, однако на самом деле он чувствовал себя одиноко и был вынужден постоянно контролировать, не сомневается ли кто-то в его идеальности.
Такие пациенты как Пол страдают одновременно и от сложностей шизо-паранойяльной позиции, и от самых худших проявлений депрессивной позиции. Развитийные преимущества искажаются и приобретают перверсивный характер.
Пациент как будто все время ускользает в крепость с толстыми стенами, защищая себя от двойной угрозы – преследования и примитивной потери. Аналитику со стороны такой человек видится отважным путешественником, который выдержал суровый путь, полный лишений, прошел огонь, воду и медные трубы, но в конце концов отчаялся и теперь наотрез отказывается покидать свое убежище или пускать кого-то внутрь. Жизнь в такой крепости может ощущаться тихой, спокойной и умиротворяющей. Однако за пределами убежища мир остаётся жестоким и опасным, а человек внутри крепости чувствует себя всё более одиноким и голодным до взаимодействия с внешней средой. Но поскольку вход в убежище замурован, у пациента совсем не остается шансов получить помощь, поддержку, заботу и опору.
Для Пола отзывчивость отзывчивость аналитика была болезненным напоминанием о детском дефиците хороших объектов в его детстве, их хрупкости, необходимости о них постоянно заботиться, вместо того, чтобы самому получать поддержку. Впустить в крепость хороший объект означало почувствовать интенсивную ненависть к себе и погрузиться в печаль, вспоминая перегруженных работой родителей, которые никогда не заботились о маленьком Поле так, как ему было необходимо.
Наша работа была медленной и сложной, потому что Пол постоянно видел во мне хороший объект, который угрожает его с таким огромным трудом завоеванной безопасности и независимости.
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Пол шел на сессию и представлял, как сегодня наконец-то расскажет мне без утайки обо всех своих мыслях и чувствах, обо всем, что случилось за прошедшую неделю. Как он будет откровенно рассуждать со мной о причинах своих поступков и их последствиях. Пол устал все время препираться и защищаться – ему так хотелось, чтобы в этот раз все было иначе, чтобы он ощущал нашу связь, чувствовал, как укрепляется доверие между нами. Это было очень приятное предвкушение.
И вдруг Пол четко понял: нет, так делать нельзя, это опасно! Да, сначала все будет хорошо, я буду слушать его и постараюсь понять. Но потом я начну чувствовать к нему ненависть и отвращение, потому что увижу, какой ужас на самом деле у него внутри. Пол подумал, что ему нужно как можно скорее завершить терапию, чтобы избежать столкновения с моим разочарованием.
– Вам кажется, что я не смогу пережить вашу неидеальность, – предположил я.
– Ну разумеется! – ответил Пол. – Я же не могу ее пережить. Значит, и вы не сможете!
Долгие месяцы мы обсуждали, какого именно нападения с моей стороны опасался Пол. Постепенно страх отступал. Но Полу было очень трудно представить себе возможность стабильной связи между хорошим объектом и хорошим self – перспективу отношений, наполненных самыми различными эмоциями, положительными и не очень. Ведь для этого нужно было допустить свое и чужое несовершенство, а это неприятно и опасно. Пол предпочитал отношения, в которых не было ничего кроме идеального self и восхищающегося им объекта. Так он полностью контролировал ситуацию, избегая ощущения уязвимости и неопределенности.
Иногда отношения в родительской семье и связанные с ними особенности психического развития приводят к тому, что естественный переход от шизо-паранойяльной позиции к депрессивной приобретает дефективный или патологичный характер. Именно такой опыт был у Пола. «Хороший объект не пройдет», – всем своим видом транслировал он. Полу казалось, что он нашел для себя уютный и безопасный островок, где всё под контролем, однако на самом деле он чувствовал себя одиноко и был вынужден постоянно контролировать, не сомневается ли кто-то в его идеальности.
Такие пациенты как Пол страдают одновременно и от сложностей шизо-паранойяльной позиции, и от самых худших проявлений депрессивной позиции. Развитийные преимущества искажаются и приобретают перверсивный характер.
Пациент как будто все время ускользает в крепость с толстыми стенами, защищая себя от двойной угрозы – преследования и примитивной потери. Аналитику со стороны такой человек видится отважным путешественником, который выдержал суровый путь, полный лишений, прошел огонь, воду и медные трубы, но в конце концов отчаялся и теперь наотрез отказывается покидать свое убежище или пускать кого-то внутрь. Жизнь в такой крепости может ощущаться тихой, спокойной и умиротворяющей. Однако за пределами убежища мир остаётся жестоким и опасным, а человек внутри крепости чувствует себя всё более одиноким и голодным до взаимодействия с внешней средой. Но поскольку вход в убежище замурован, у пациента совсем не остается шансов получить помощь, поддержку, заботу и опору.
Для Пола отзывчивость отзывчивость аналитика была болезненным напоминанием о детском дефиците хороших объектов в его детстве, их хрупкости, необходимости о них постоянно заботиться, вместо того, чтобы самому получать поддержку. Впустить в крепость хороший объект означало почувствовать интенсивную ненависть к себе и погрузиться в печаль, вспоминая перегруженных работой родителей, которые никогда не заботились о маленьком Поле так, как ему было необходимо.
Наша работа была медленной и сложной, потому что Пол постоянно видел во мне хороший объект, который угрожает его с таким огромным трудом завоеванной безопасности и независимости.
Если бы наши с Полом отношения стали ближе, я бы непременно увидел все его недостатки – огромную потребность в любви, разнообразие сильных эмоций, истинные чувства по отношению к отсутствующим родителям. Взаимная привязанность ощущалась слишком опасной и непредсказуемой.
Перевод Елизаветы Зубовой
Перевод Елизаветы Зубовой
Когда медицина плохо помогает. Психоаналитический взгляд на лечение
Это может быть не совсем очевидно, но эффективность лечения зависит не только от искусства конкретного врача, но и от того, как концепция получения помощи репрезентирована в психике пациента.
Доказательность метода, эффективность тех или иных лекарств, легкость или сложность подбора лекарственной терапии – это безусловно важно.
Но проблема в том, что есть ещё совсем базовый уровень.
Смелость дойти до доктора. Умение выбрать подходящую клинику и найти возможность туда приехать. Навык рассказать про свою боль и вести диалог с врачом. Способность прочитать и понять рекомендации доктора, которые разбегаются перед глазами, даже если набраны крупным шрифтом. Умение удерживать нужную периодичность приема лекарства. Готовность пробовать другое лечение, если это не подошло.Как вам такое, рандомизированные плацебо-контролируемые исследования?
Затруднения и проволочки на всех этих предварительных этапах происходят не потому, что человек глупый, невнимательный, ленивый или плохо соображает. В других контекстах он может быть очень быстрым, дотошным и бдительным.
Проблема в том, что даже самый нежный доктор, и самое прекрасное лекарство с доказанной эффективностью могут тем не менее восприниматься психикой как плохой объект – усталая мать, затыкающая рот соской, или равнодушный отец, которому бутылка водки интереснее, чем твой сломанный палец.
Для человека, в психике которого есть надежный объект, таблетка будет мягким и теплым одеялом, которым укрывают, когда знобит, или знакомыми руками, которые обнимают, когда грустно, или надежной опорой за спиной, которая поддерживает в трудную минуту.
Если же человек пережил детский абъюз или неглект, лечение часто ощущается врагом и садистом, который наслаждается твоим страданием, или наоборот, каменным изваянием, глухим к твоей боли, к которому бесполезно взывать, все равно не ответит.
Бывают ещё более запутанные истории. Например, то, что помогает, одновременно наносит такой сильный вред, что сам смысл помощи теряется. Лечение становится мучительнее болезни.
В психоаналитической терапии такие вопросы решаются через то, что этим садистом, каменным столпом, помогающей, но одновременно очень сильно портящей жизнь таблеткой становится со временем аналитик. И через изменение отношений с аналитиком оказывается возможным изменение отношений с врачами и таблетками.
От аналитика в этом случае требуется много мужества и кристальная честность перед пациентом и самим собой. Много лет в деталях рассматривать, как именно ты вредишь отчаявшемуся человеку, который пришел к тебе за помощью, – довольно сложная и невеселая история. Но иногда это критически важно для того, чтобы перемены стали возможными.
Это может быть не совсем очевидно, но эффективность лечения зависит не только от искусства конкретного врача, но и от того, как концепция получения помощи репрезентирована в психике пациента.
Доказательность метода, эффективность тех или иных лекарств, легкость или сложность подбора лекарственной терапии – это безусловно важно.
Но проблема в том, что есть ещё совсем базовый уровень.
Смелость дойти до доктора. Умение выбрать подходящую клинику и найти возможность туда приехать. Навык рассказать про свою боль и вести диалог с врачом. Способность прочитать и понять рекомендации доктора, которые разбегаются перед глазами, даже если набраны крупным шрифтом. Умение удерживать нужную периодичность приема лекарства. Готовность пробовать другое лечение, если это не подошло.
Затруднения и проволочки на всех этих предварительных этапах происходят не потому, что человек глупый, невнимательный, ленивый или плохо соображает. В других контекстах он может быть очень быстрым, дотошным и бдительным.
Проблема в том, что даже самый нежный доктор, и самое прекрасное лекарство с доказанной эффективностью могут тем не менее восприниматься психикой как плохой объект – усталая мать, затыкающая рот соской, или равнодушный отец, которому бутылка водки интереснее, чем твой сломанный палец.
Для человека, в психике которого есть надежный объект, таблетка будет мягким и теплым одеялом, которым укрывают, когда знобит, или знакомыми руками, которые обнимают, когда грустно, или надежной опорой за спиной, которая поддерживает в трудную минуту.
Если же человек пережил детский абъюз или неглект, лечение часто ощущается врагом и садистом, который наслаждается твоим страданием, или наоборот, каменным изваянием, глухим к твоей боли, к которому бесполезно взывать, все равно не ответит.
Бывают ещё более запутанные истории. Например, то, что помогает, одновременно наносит такой сильный вред, что сам смысл помощи теряется. Лечение становится мучительнее болезни.
В психоаналитической терапии такие вопросы решаются через то, что этим садистом, каменным столпом, помогающей, но одновременно очень сильно портящей жизнь таблеткой становится со временем аналитик. И через изменение отношений с аналитиком оказывается возможным изменение отношений с врачами и таблетками.
От аналитика в этом случае требуется много мужества и кристальная честность перед пациентом и самим собой. Много лет в деталях рассматривать, как именно ты вредишь отчаявшемуся человеку, который пришел к тебе за помощью, – довольно сложная и невеселая история. Но иногда это критически важно для того, чтобы перемены стали возможными.
Когда банан – не просто банан. Интерпретация сновидений на инцестуозные сюжеты
Недавно спорили с коллегами про анализ сновидений на тему инцеста. Забавно (но предсказуемо), что дискуссия фактически воспроизвела логику размышлений Зигмунда Фрейда.
Занимаясь лечением истерии, Фрейд обнаружил огромное количество вытесненных инцестуозных воспоминаний у своих пациенток и пришёл в ужас. Но потом от греха подальше решил, что нет, это просто фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью, потому что не может же быть в семьях столько инцеста.
Когда пациенту снится инцестуозный сюжет и при этом у него нет явных воспоминаний о подобных историях в семье, у нас нет цели однозначно классифицировать это сновидение как фантазийное или, наоборот, отражающее вытесненную реальность. Для работы это вообще не принципиально, потому что мы не детективы.
Гораздо важнее, как происходящее в сновидении воспринимает сам сновидец: что он сам видит в этом сюжете – норму или патологию.
В современной психологии инцест – понятие широкое. Это не обязательно именно сексуальное насилие, скорее специфический тип отношений использования и нарушения границ теми, кто находится с человеком в той или иной иерархии: родственниками, учителями, врачами, начальниками и т.д.
Опыт быть использованным в иерархических отношениях плотно вплетается в либидо ребенка: он ощущает себя не по годам взрослым, способным доставить удовольствие тому, что старше и опытнее, чувствует себя особенным, избранным. Не зная другого отношения к себе, он часто считает, что возможно только такое «счастье», и если его отнять, то в жизни не останется вообще ничего хорошего.
Поэтому опыт инцеста в любой форме глубоко влияет на жизнь человека, его отношения с партнерами, коллегами, детьми. Обязательно будут разыгрываться инцестуозные сюжеты и в кабинете аналитика.
Сновидения помогают нам диагностировать именно этот момент – как человек воспринимает мотив использования, настолько происходящее эго-синтонно (ачотакова, они просто так сильно любят друг друга) или эго-дистонно (почему мне снится такой ужас). Это очень важно для понимания внутреннего устройства пациента и его отношений.
И да, я считаю, в такой теме принципиально называть вещи своими именами. Деликатно, но достаточно твердо. Тема сложная, не быть в той или иной степени соблазненным практически невозможно, а молчать, когда видишь инцест, – это сразу же стать той самой третьей стороной, которая делает вид, что все в порядке, ничего не происходит, это просто сон, привет дедушке Фрейду.
Недавно спорили с коллегами про анализ сновидений на тему инцеста. Забавно (но предсказуемо), что дискуссия фактически воспроизвела логику размышлений Зигмунда Фрейда.
Занимаясь лечением истерии, Фрейд обнаружил огромное количество вытесненных инцестуозных воспоминаний у своих пациенток и пришёл в ужас. Но потом от греха подальше решил, что нет, это просто фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью, потому что не может же быть в семьях столько инцеста.
Когда пациенту снится инцестуозный сюжет и при этом у него нет явных воспоминаний о подобных историях в семье, у нас нет цели однозначно классифицировать это сновидение как фантазийное или, наоборот, отражающее вытесненную реальность. Для работы это вообще не принципиально, потому что мы не детективы.
Гораздо важнее, как происходящее в сновидении воспринимает сам сновидец: что он сам видит в этом сюжете – норму или патологию.
В современной психологии инцест – понятие широкое. Это не обязательно именно сексуальное насилие, скорее специфический тип отношений использования и нарушения границ теми, кто находится с человеком в той или иной иерархии: родственниками, учителями, врачами, начальниками и т.д.
Опыт быть использованным в иерархических отношениях плотно вплетается в либидо ребенка: он ощущает себя не по годам взрослым, способным доставить удовольствие тому, что старше и опытнее, чувствует себя особенным, избранным. Не зная другого отношения к себе, он часто считает, что возможно только такое «счастье», и если его отнять, то в жизни не останется вообще ничего хорошего.
Поэтому опыт инцеста в любой форме глубоко влияет на жизнь человека, его отношения с партнерами, коллегами, детьми. Обязательно будут разыгрываться инцестуозные сюжеты и в кабинете аналитика.
Сновидения помогают нам диагностировать именно этот момент – как человек воспринимает мотив использования, настолько происходящее эго-синтонно (ачотакова, они просто так сильно любят друг друга) или эго-дистонно (почему мне снится такой ужас). Это очень важно для понимания внутреннего устройства пациента и его отношений.
И да, я считаю, в такой теме принципиально называть вещи своими именами. Деликатно, но достаточно твердо. Тема сложная, не быть в той или иной степени соблазненным практически невозможно, а молчать, когда видишь инцест, – это сразу же стать той самой третьей стороной, которая делает вид, что все в порядке, ничего не происходит, это просто сон, привет дедушке Фрейду.
Нулевое сальдо. Лучше не будет, но и хуже не станет
Из книги Роберта Васки
Мать Кейт была властной женщиной, склонной к истерикам. И Кейт, и отец побаивались ее бурных эмоций. Не сговариваясь, они старались лишний раз не подливать масла в огонь.
– Никогда не чувствовала себя отдельным человеком, – рассказывала Кейт. – Только частью матери, её опорой. Если мама развалится, то и меня не станет.
Такие дети, как Кейт, слишком рано начинают по-взрослому заботиться о своих близких. Но их забота – это не плод альтруизма и искреннего желания помочь, а следствие примитивных паранойяльных фантазий, страха быть уничтоженным.
Подбирая интерпретации для Кейт, я фокусировался на трёх основных направлениях.
Во-первых, нужно было подробно проанализировать не проработанные паранойяльные фантазии, в реальности которых Кейт была искренне убеждена.
Во-вторых, нужно было сделать явной незрелую версию депрессивной позиции, привычно занимаемую пациенткой.
В-третьих, нужно было раз за разом показывать Кейт ее бессознательное решение избегать отношений, отказываться от своих желаний и не идентифицироваться с хорошим объектом.
Кейт всегда рассказывала о вспышках матери преувеличенно спокойно, как будто в этот момент совсем ничего не чувствовала.
– Ваша мама могла позволить себе развалиться: она знала, что её всегда подхватят, – сказал я. – Но вы не хотите попробовать развалиться в моем присутствии. Как я отреагирую на это? Смогу ли я вас собрать?
Такие интерпретации со временем помогли Кейт расслабиться и начать мне доверять. Постепенно на сцене появилась ее более хрупкая и зависимая часть.
Также я интерпретировал желание Кейт посещать терапию не раз в неделю, а раз в две недели как попытку уменьшить риск развалиться в моем присутствии.
– Это действительно так, – согласилась Кейт. – Я просто не выдержу, если буду чувствовать одновременно столько жадности и столько отчаяния.
– Вы хотите защитить меня от вашей жадности и отчаяния, но также вы хотите защитить себя от последствий того, что они станут явными, – сказал я. – Ведь если вы откроете эту дверь, то я могу поддержать вас, а могу проигнорировать, и тогда вы горько пожалеете о своей неудачной попытке раскрыться.
Кейт так часто открывала двери для своей истеричной матери пассивного отца, что в результате ее внутренние объектные отношения оказались окрашены сильным гневом, неутолимым голодом, болезненным отчаянием, жадной неудовлетворенностью.
Двери оставались открытыми до тех пор, пока чаша терпения не переполнялась окончательно. Кейт обнаруживала себя затопленной непереносимыми аффектами и окруженной бессильными, преследующими и умирающими объектами. Тогда она могла только резко захлопнуть дверь.
Пациенты часто возвращаются к отсутствующим, игнорирующим и абьюзивным объектам в надежде, что эти объекты всё-таки исправятся и смогут дать им опыт любви и заботы. Остаться без этих объектов означает остаться наедине со своими внутренними преследующими объектами без малейшей надежды их исправить.
Там, где в здоровых отношениях человек делает шаг в сторону от объекта, чтобы получить свободу и дать свободу, не отягощать друг друга постоянно своими нуждами, пациенты с плохими внутренними объектами боятся остаться в одиночестве и боятся, что их объект тоже не выживет без них. Тогда оптимальным способом сохраниться себя в этих опасных обстоятельствах становится заморозка. Лучше не будет, но и хуже не станет.
Такие пациенты живут в вечной борьбе: они все время избегают хороший объект, потому что смертельно боятся и преследования, и быть брошенными, и уничтожить объект, и потерять его. Поэтому у них так много сопротивления росту, прогрессу и переменам.
Перемены воспринимаются как вредоносные для объекта и опасные для хрупкого self. Все отношения, взгляды и в целом жизнь должны быть максимально нейтральными – сальдо всегда должно оставаться нулевым. Тогда эго может сохранять контроль одновременно над нестабильным хорошим объектом и хрупким self.
Перевод Елизаветы Зубовой
Из книги Роберта Васки
Мать Кейт была властной женщиной, склонной к истерикам. И Кейт, и отец побаивались ее бурных эмоций. Не сговариваясь, они старались лишний раз не подливать масла в огонь.
– Никогда не чувствовала себя отдельным человеком, – рассказывала Кейт. – Только частью матери, её опорой. Если мама развалится, то и меня не станет.
Такие дети, как Кейт, слишком рано начинают по-взрослому заботиться о своих близких. Но их забота – это не плод альтруизма и искреннего желания помочь, а следствие примитивных паранойяльных фантазий, страха быть уничтоженным.
Подбирая интерпретации для Кейт, я фокусировался на трёх основных направлениях.
Во-первых, нужно было подробно проанализировать не проработанные паранойяльные фантазии, в реальности которых Кейт была искренне убеждена.
Во-вторых, нужно было сделать явной незрелую версию депрессивной позиции, привычно занимаемую пациенткой.
В-третьих, нужно было раз за разом показывать Кейт ее бессознательное решение избегать отношений, отказываться от своих желаний и не идентифицироваться с хорошим объектом.
Кейт всегда рассказывала о вспышках матери преувеличенно спокойно, как будто в этот момент совсем ничего не чувствовала.
– Ваша мама могла позволить себе развалиться: она знала, что её всегда подхватят, – сказал я. – Но вы не хотите попробовать развалиться в моем присутствии. Как я отреагирую на это? Смогу ли я вас собрать?
Такие интерпретации со временем помогли Кейт расслабиться и начать мне доверять. Постепенно на сцене появилась ее более хрупкая и зависимая часть.
Также я интерпретировал желание Кейт посещать терапию не раз в неделю, а раз в две недели как попытку уменьшить риск развалиться в моем присутствии.
– Это действительно так, – согласилась Кейт. – Я просто не выдержу, если буду чувствовать одновременно столько жадности и столько отчаяния.
– Вы хотите защитить меня от вашей жадности и отчаяния, но также вы хотите защитить себя от последствий того, что они станут явными, – сказал я. – Ведь если вы откроете эту дверь, то я могу поддержать вас, а могу проигнорировать, и тогда вы горько пожалеете о своей неудачной попытке раскрыться.
Кейт так часто открывала двери для своей истеричной матери пассивного отца, что в результате ее внутренние объектные отношения оказались окрашены сильным гневом, неутолимым голодом, болезненным отчаянием, жадной неудовлетворенностью.
Двери оставались открытыми до тех пор, пока чаша терпения не переполнялась окончательно. Кейт обнаруживала себя затопленной непереносимыми аффектами и окруженной бессильными, преследующими и умирающими объектами. Тогда она могла только резко захлопнуть дверь.
Пациенты часто возвращаются к отсутствующим, игнорирующим и абьюзивным объектам в надежде, что эти объекты всё-таки исправятся и смогут дать им опыт любви и заботы. Остаться без этих объектов означает остаться наедине со своими внутренними преследующими объектами без малейшей надежды их исправить.
Там, где в здоровых отношениях человек делает шаг в сторону от объекта, чтобы получить свободу и дать свободу, не отягощать друг друга постоянно своими нуждами, пациенты с плохими внутренними объектами боятся остаться в одиночестве и боятся, что их объект тоже не выживет без них. Тогда оптимальным способом сохраниться себя в этих опасных обстоятельствах становится заморозка. Лучше не будет, но и хуже не станет.
Такие пациенты живут в вечной борьбе: они все время избегают хороший объект, потому что смертельно боятся и преследования, и быть брошенными, и уничтожить объект, и потерять его. Поэтому у них так много сопротивления росту, прогрессу и переменам.
Перемены воспринимаются как вредоносные для объекта и опасные для хрупкого self. Все отношения, взгляды и в целом жизнь должны быть максимально нейтральными – сальдо всегда должно оставаться нулевым. Тогда эго может сохранять контроль одновременно над нестабильным хорошим объектом и хрупким self.
Перевод Елизаветы Зубовой
Я не верю в терапию инсайтами. Типа вот щас я как всё сразу возьму и пойму, и жизнь моя кардинально изменится. Имхо, это не терапия, а цирк с конями аттракцион в духе мотивационных тренингов – развлекательно, но вся мотивация выветривается через пару дней.
Недавно попалось видео, в котором коллега говорила, что если у пациента долго нет прогресса, то это у него нарциссическое убежище и надо на каждой сессии его спрашивать,как он смеет портить вам статистику почему он до сих пор ничего не сделал, чтобы изменить свою жизнь.
Видимо, предполагается, что тогда человека внезапно осенит, и он всё поймёт (тм), ну или офигевший от переобувания некогда нормального психолога уйдет в закат, а вы возьмете на его место другого человека и очень быстро ему поможете, потому что у него не будет никакого нарциссического убежища, а будет внутренняя готовность (тм) менять мир вокруг себя благородным усилием плоти и духа. Непонятно, правда, кто будет работать с теми, у кого нет внутренней готовности, но кого это интересует, сами виноваты, плохо быть такими.
На самом деле особо нет смысла задавать вопросы, на которые у пациента нет ответа. Очевидно, что если человек не в силах самостоятельно изменить свою жизнь, то ответы не лежат на поверхности, а прячутся в самом дальнем углу бессознательного, надежно запечатанные травматическим опытом. И если терапевт не может предположить, почему у пациента нет прогресса, то вопросы не к пациенту, а к теоретической подготовке терапевта.
Если же терапевт не подготовлен работать с такими кейсами, то ему стоит не упражняться в инквизиторском ремесле, а идти учиться и супервизироваться. Только, пожалуйста, не к тем, кто вышибает из людей инсайтыбейсбольной битой и вытаскивает из нарциссических убежищ за уши (пофиг, что конструкция была несущей).
Я не верю в инсайты – верю в совместный, иногда очень тяжелый труд. Верю в систематическую работу – если возможно, то 2-3 раза в неделю, т.к. это существенно ускоряет процесс. Верю, что эффективен прежде всего тот специалист, у которого достаточно терпения и доброты, чтобы снова и снова по камешку разбирать вместе с пациентом стену психического Шоушенка. И не забывать прятать медленно увеличивающуюся дыру под постером Риты Хейуорт – пока проход не станет достаточно большим, чтобы можно было безопасно покинуть свое убежище.
Недавно попалось видео, в котором коллега говорила, что если у пациента долго нет прогресса, то это у него нарциссическое убежище и надо на каждой сессии его спрашивать,
Видимо, предполагается, что тогда человека внезапно осенит, и он всё поймёт (тм), ну или офигевший от переобувания некогда нормального психолога уйдет в закат, а вы возьмете на его место другого человека и очень быстро ему поможете, потому что у него не будет никакого нарциссического убежища, а будет внутренняя готовность (тм) менять мир вокруг себя благородным усилием плоти и духа. Непонятно, правда, кто будет работать с теми, у кого нет внутренней готовности, но кого это интересует, сами виноваты, плохо быть такими.
На самом деле особо нет смысла задавать вопросы, на которые у пациента нет ответа. Очевидно, что если человек не в силах самостоятельно изменить свою жизнь, то ответы не лежат на поверхности, а прячутся в самом дальнем углу бессознательного, надежно запечатанные травматическим опытом. И если терапевт не может предположить, почему у пациента нет прогресса, то вопросы не к пациенту, а к теоретической подготовке терапевта.
Если же терапевт не подготовлен работать с такими кейсами, то ему стоит не упражняться в инквизиторском ремесле, а идти учиться и супервизироваться. Только, пожалуйста, не к тем, кто вышибает из людей инсайты
Я не верю в инсайты – верю в совместный, иногда очень тяжелый труд. Верю в систематическую работу – если возможно, то 2-3 раза в неделю, т.к. это существенно ускоряет процесс. Верю, что эффективен прежде всего тот специалист, у которого достаточно терпения и доброты, чтобы снова и снова по камешку разбирать вместе с пациентом стену психического Шоушенка. И не забывать прятать медленно увеличивающуюся дыру под постером Риты Хейуорт – пока проход не станет достаточно большим, чтобы можно было безопасно покинуть свое убежище.
Иногда терапия напоминает остывшие макароны с сыром.
В книге Нейтана Хилла «Велнесс» мама очень старается кормить маленького сына разнообразно, проводит по несколько часов у плиты, но мальчик соглашается есть только макароны с сыром. Мама доктор наук, поэтому она тщательно изучает последние исследования на тему пищевых привычек и избирательного питания и выстраивает для сына идеальный рацион. Но это не помогает: он все равно ест только макароны с сыром.
И вот как-то раз папа, по профессии фотограф, чуть позже собирается на работу и видит приготовленный для сына завтрак. «Как красиво!» – говорит он и фотографирует тарелку. После этого сын начинает есть – причём абсолютно всё, от чего раньше отказывался. Кроме макарон с сыром. Оказывается, мальчик не ел, потому что тарелка с едой выглядела слишком красиво и он не хотел разрушить гармонию. А макароны с сыром было не жалко, потому что они уродливые.
Это хороший пример на непонимание и несовпадение. Можно очень любить другого человека, ребёнка или взрослого, искреннее стараться его понять. Но иногда люди оказываются такими разными, что им даже в голову не приходит то, что другому кажется очевидным.
Мальчику из книги повезло: они с отцом были на одной волне. Отец смог понять сына и помочь ему описать словами то, что происходит внутри. Со временем мальчик научится понимать и формулировать свои чувства, и уже сможет самостоятельно объяснять другим, чего он хочет.
Но не всегда это возможно. Бывает, что в чем-то ребёнок совсем не похож ни на кого ни своей семьи, ни из ближайшего окружения. Для чего-то внутри совсем никак не находится подходящего имени, и оно мучается, как гадкий утенок, потерявший свою стаю.
Я думаю, в общем и целом, это и есть основная функция психотерапии: увидеть и назвать все, для чего когда-то не нашлось имени.
Не всегда это легко. Не всегда это возможно. Нереально на 100% совпасть с другим человеком – ни с родителем, ни с психотерапевтом. Психотерапевт может точно так же промахнуться с эмпатическим откликом, как родитель. И тоже будет искренне расстроен, как мама, которая от души готовила сыну вкусный и разнообразный завтрак, а в ответ получила недовольного и голодного ребёнка.
Но это не страшно. Во-первых, психотерапевта, в отличие от родителей, все-таки выбирают, и какое-то совпадение обязательно случится. Иначе просто невозможно работать вместе.
Во-вторых, если болезненный для обеих сторон эпизод несовпадения получится пережить, то есть шанс превратить в лебедей многие другие важные внутрипсихические феномены: грусть, разочарование, обиду, досаду и прочие неприятные чувства, гадкие и некрасивые, как макароны с сыром, но тоже необходимые для полноценной психической жизни.
В книге Нейтана Хилла «Велнесс» мама очень старается кормить маленького сына разнообразно, проводит по несколько часов у плиты, но мальчик соглашается есть только макароны с сыром. Мама доктор наук, поэтому она тщательно изучает последние исследования на тему пищевых привычек и избирательного питания и выстраивает для сына идеальный рацион. Но это не помогает: он все равно ест только макароны с сыром.
И вот как-то раз папа, по профессии фотограф, чуть позже собирается на работу и видит приготовленный для сына завтрак. «Как красиво!» – говорит он и фотографирует тарелку. После этого сын начинает есть – причём абсолютно всё, от чего раньше отказывался. Кроме макарон с сыром. Оказывается, мальчик не ел, потому что тарелка с едой выглядела слишком красиво и он не хотел разрушить гармонию. А макароны с сыром было не жалко, потому что они уродливые.
Это хороший пример на непонимание и несовпадение. Можно очень любить другого человека, ребёнка или взрослого, искреннее стараться его понять. Но иногда люди оказываются такими разными, что им даже в голову не приходит то, что другому кажется очевидным.
Мальчику из книги повезло: они с отцом были на одной волне. Отец смог понять сына и помочь ему описать словами то, что происходит внутри. Со временем мальчик научится понимать и формулировать свои чувства, и уже сможет самостоятельно объяснять другим, чего он хочет.
Но не всегда это возможно. Бывает, что в чем-то ребёнок совсем не похож ни на кого ни своей семьи, ни из ближайшего окружения. Для чего-то внутри совсем никак не находится подходящего имени, и оно мучается, как гадкий утенок, потерявший свою стаю.
Я думаю, в общем и целом, это и есть основная функция психотерапии: увидеть и назвать все, для чего когда-то не нашлось имени.
Не всегда это легко. Не всегда это возможно. Нереально на 100% совпасть с другим человеком – ни с родителем, ни с психотерапевтом. Психотерапевт может точно так же промахнуться с эмпатическим откликом, как родитель. И тоже будет искренне расстроен, как мама, которая от души готовила сыну вкусный и разнообразный завтрак, а в ответ получила недовольного и голодного ребёнка.
Но это не страшно. Во-первых, психотерапевта, в отличие от родителей, все-таки выбирают, и какое-то совпадение обязательно случится. Иначе просто невозможно работать вместе.
Во-вторых, если болезненный для обеих сторон эпизод несовпадения получится пережить, то есть шанс превратить в лебедей многие другие важные внутрипсихические феномены: грусть, разочарование, обиду, досаду и прочие неприятные чувства, гадкие и некрасивые, как макароны с сыром, но тоже необходимые для полноценной психической жизни.
Обсуждали недавно с коллегами, имеет ли значение, платит человек за свою терапию сам или из чужих средств.
Конечно, это дело тонкое – многое зависит конкретной ситуации.
Но все-таки часто такая работа имеет своей бессознательной целью не изменение того, что не устраивает, а поддержку того, что худо-бедно функционирует. То есть семья оплачивает человеку терапию не для того, чтобы его жизнь изменилась к лучшему, а для того, чтобы в семье сохранялся статус кво.
Мне понравился анекдот, который рассказал доктор Майкл Конфорти на одном из семинаров по анализу архетипических паттернов.
Приходит к психиатру семья и говорит:
– У нашего брата уже много лет психоз – он думает, что он курица.
– Почему же вы обратились только сейчас? – спрашивает психиатр.
– Понимаете, доктор, – отвечает семья, – нам нужны яйца!
Так что если при оплате третьими лицами изменений в жизни человека нет, то всегда стоит задуматься, кому нужны яйца, – то есть кому выгодно, чтобы ничего не менялось.
Это не значит, что нужно немедленно завершать терапию или требовать, чтобы человек устраивался на работу и начинал платить сам. Часто достаточно, чтобы аналитик помнил об этом и обдумывал историю пациента с учетом этого важного обстоятельства.
В книжке Роберта Васки есть хороший кейс о том, как пациент может тормозить свой прогресс из лояльности семейной системе. Переведу, как руки дойдут.
Другие заметки на тему оплаты
Терапия за чужой счёт
Притча о раввине и оплате терапии
Конечно, это дело тонкое – многое зависит конкретной ситуации.
Но все-таки часто такая работа имеет своей бессознательной целью не изменение того, что не устраивает, а поддержку того, что худо-бедно функционирует. То есть семья оплачивает человеку терапию не для того, чтобы его жизнь изменилась к лучшему, а для того, чтобы в семье сохранялся статус кво.
Мне понравился анекдот, который рассказал доктор Майкл Конфорти на одном из семинаров по анализу архетипических паттернов.
Приходит к психиатру семья и говорит:
– У нашего брата уже много лет психоз – он думает, что он курица.
– Почему же вы обратились только сейчас? – спрашивает психиатр.
– Понимаете, доктор, – отвечает семья, – нам нужны яйца!
Так что если при оплате третьими лицами изменений в жизни человека нет, то всегда стоит задуматься, кому нужны яйца, – то есть кому выгодно, чтобы ничего не менялось.
Это не значит, что нужно немедленно завершать терапию или требовать, чтобы человек устраивался на работу и начинал платить сам. Часто достаточно, чтобы аналитик помнил об этом и обдумывал историю пациента с учетом этого важного обстоятельства.
В книжке Роберта Васки есть хороший кейс о том, как пациент может тормозить свой прогресс из лояльности семейной системе. Переведу, как руки дойдут.
Другие заметки на тему оплаты
Терапия за чужой счёт
Притча о раввине и оплате терапии
Ничего не делать и никем не быть
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Джуди, талантливый шеф-повар, к своим сорока годам сменила много мест работы. Везде повторялось одно и то же: она уходила выгоревшая, уставшая, с ощущением, что из неё выжали все соки и ничего не дали взамен.
По ходу анализа постепенно стало понятно, что на работе Джуди повторяет один и тот же паттерн. Она избегает любых ссор и конфликтов, стараясь быть для коллег, начальства и гостей милой, доброй и удобной. В результате Джуди попадала в ловушку: все вокруг казались ей злыми и требовательными (проекция ее собственной накопленной ярости), и ей приходилось постоянно жертвовать своими интересами, чтобы сохранить приятную атмосферу.
Джуди много раз получала перспективные карьерные предложения, она имела возможность открыть собственное дело, но каждый раз пациентка либо отказывалась, либо соглашалась, но как только дело шло к успеху, начинала безбожно саботировать.
Джуди выросла в семье, где отец все время орал, а мать старалась любыми средствами его задобрить, чтобы избежать очередной ссоры. Пациентка была третьим ребёнком из шести – все ее братья и сестры сходились в ощущении, что в раннем детстве о них заботились хорошо, но стоило им подрасти и стать самостоятельнее, как родители тут же теряли к ним интерес, отдавая свое внимание младшим. За пять лет анализа мы не раз возвращались к этой детской истории как к одной из причин нежелания Джуди расти и быть самостоятельной.
Одним из главных правил жизни Джуди было никогда не оставаться ни перед кем в долгу и никогда ни от кого ни в чем не зависеть. Она ненавидела любые обязательства.
– Я никогда ни о чем никого не прошу, – с гордостью говорила она. – Я никогда не буду под сапогом. Мне нужна свобода!
– Но ведь таким образом вы как раз и оказываетесь под сапогом, – отвечал я. – Как если бы добросовестно выполняли все рабочие обязательства, но никогда не выставляли заказчику счет, ведь это так скучно и формально, унылая текучка для офисных крыс. В результате вы получаете вожделенную свободу, но больше у вас ничего не остается – лишь горькое послевкусие.
Поскольку Джуди много вкладывалась и мало получала в ответ, у неё все время было ощущение, что люди ей должны. Об этом мы тоже часто разговаривали. Джуди обычно вела себя либо как незаслуженно обиженный ребёнок, либо заносчиво и высокомерно.
Для работы над избеганием обязательств я использовал наши отношения в кабинете. Я отметил, что в работе со мной Джуди ведёт себя на сто процентов лояльно и ответственно. Она действительно очень доверяла мне и могла опираться на мою поддержку – но с важным условием. В кабинете всегда присутствовала только одна сторона Джуди – обиженная и беспомощная маленькая девочка, которая не заслужила всех тех несчастий, которые выпали на ее долю в этой несправедливой жизни. Я никогда не видел Джуди радостной, гордой, амбициозной, добивающейся успеха, довольной собой и своими достижениями. Независимость, развитие, собственные и чужие достижения, доброе отношение к себе и другим – все это никогда не появлялось на наших сессиях.
Джуди делала все, что держать под строгим контролем свои потребности в близости и любви, свою амбициозность, желание преуспеть и независимость. Она проецировала эти влечения на свои объекты и бесконечно вкладывала в них все свои силы. Сама Джуди старалась казаться максимально депрессивной и неприкаянной, чтобы не выглядеть высокомерной и требовательной. Это часто не получалось, и Джуди жаловалась, как это нечестно, ведь она заслуживает несоизмеримо большего.
– Вы страдаете и чувствуете себя униженной, как ваша мать, потому что боитесь превратиться в своего злого и надменного отца, – интерпретировал я. – При этом чем больше вы ощущаете себя униженной, тем больше вы злитесь и чувствуете, что вам должны. Вы слишком боитесь напугать людей вашей чрезмерной требовательностью, поэтому вы нашли оптимальное решение – ничего не делать и никем не быть. Если все выборы плохие, лучше вообще ничего не выбирать.
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Джуди, талантливый шеф-повар, к своим сорока годам сменила много мест работы. Везде повторялось одно и то же: она уходила выгоревшая, уставшая, с ощущением, что из неё выжали все соки и ничего не дали взамен.
По ходу анализа постепенно стало понятно, что на работе Джуди повторяет один и тот же паттерн. Она избегает любых ссор и конфликтов, стараясь быть для коллег, начальства и гостей милой, доброй и удобной. В результате Джуди попадала в ловушку: все вокруг казались ей злыми и требовательными (проекция ее собственной накопленной ярости), и ей приходилось постоянно жертвовать своими интересами, чтобы сохранить приятную атмосферу.
Джуди много раз получала перспективные карьерные предложения, она имела возможность открыть собственное дело, но каждый раз пациентка либо отказывалась, либо соглашалась, но как только дело шло к успеху, начинала безбожно саботировать.
Джуди выросла в семье, где отец все время орал, а мать старалась любыми средствами его задобрить, чтобы избежать очередной ссоры. Пациентка была третьим ребёнком из шести – все ее братья и сестры сходились в ощущении, что в раннем детстве о них заботились хорошо, но стоило им подрасти и стать самостоятельнее, как родители тут же теряли к ним интерес, отдавая свое внимание младшим. За пять лет анализа мы не раз возвращались к этой детской истории как к одной из причин нежелания Джуди расти и быть самостоятельной.
Одним из главных правил жизни Джуди было никогда не оставаться ни перед кем в долгу и никогда ни от кого ни в чем не зависеть. Она ненавидела любые обязательства.
– Я никогда ни о чем никого не прошу, – с гордостью говорила она. – Я никогда не буду под сапогом. Мне нужна свобода!
– Но ведь таким образом вы как раз и оказываетесь под сапогом, – отвечал я. – Как если бы добросовестно выполняли все рабочие обязательства, но никогда не выставляли заказчику счет, ведь это так скучно и формально, унылая текучка для офисных крыс. В результате вы получаете вожделенную свободу, но больше у вас ничего не остается – лишь горькое послевкусие.
Поскольку Джуди много вкладывалась и мало получала в ответ, у неё все время было ощущение, что люди ей должны. Об этом мы тоже часто разговаривали. Джуди обычно вела себя либо как незаслуженно обиженный ребёнок, либо заносчиво и высокомерно.
Для работы над избеганием обязательств я использовал наши отношения в кабинете. Я отметил, что в работе со мной Джуди ведёт себя на сто процентов лояльно и ответственно. Она действительно очень доверяла мне и могла опираться на мою поддержку – но с важным условием. В кабинете всегда присутствовала только одна сторона Джуди – обиженная и беспомощная маленькая девочка, которая не заслужила всех тех несчастий, которые выпали на ее долю в этой несправедливой жизни. Я никогда не видел Джуди радостной, гордой, амбициозной, добивающейся успеха, довольной собой и своими достижениями. Независимость, развитие, собственные и чужие достижения, доброе отношение к себе и другим – все это никогда не появлялось на наших сессиях.
Джуди делала все, что держать под строгим контролем свои потребности в близости и любви, свою амбициозность, желание преуспеть и независимость. Она проецировала эти влечения на свои объекты и бесконечно вкладывала в них все свои силы. Сама Джуди старалась казаться максимально депрессивной и неприкаянной, чтобы не выглядеть высокомерной и требовательной. Это часто не получалось, и Джуди жаловалась, как это нечестно, ведь она заслуживает несоизмеримо большего.
– Вы страдаете и чувствуете себя униженной, как ваша мать, потому что боитесь превратиться в своего злого и надменного отца, – интерпретировал я. – При этом чем больше вы ощущаете себя униженной, тем больше вы злитесь и чувствуете, что вам должны. Вы слишком боитесь напугать людей вашей чрезмерной требовательностью, поэтому вы нашли оптимальное решение – ничего не делать и никем не быть. Если все выборы плохие, лучше вообще ничего не выбирать.
Если Джуди решалась впустить утешающий хороший объект, позволить себе быть хорошей, чувствовать близость и брать на себя обязательства по отношению к объекту, то рано или поздно возвращались плохие объекты – отец и мать, которые обижали Джуди и бросали ее. Парадоксально, хроническое горе и унижение были для Джуди тихой спокойной гаванью. Лучше оставаться с плохими, но предсказуемыми объектами и плохим self, чем рискнуть обнадежиться и обмануться в своих ожиданиях, остаться затопленной и уничтоженной гневом, пустотой и одиночеством.
Постепенно Джуди начала рассказывать мне и что-то хорошее из своей жизни, обычно крайне иносказательно и завуалированно. Если я это замечал, то она сильно злилась и старалась немедленно уничтожить улики. Например, когда я говорил, что ее что-то порадовало или вдохновило, Джуди сразу мрачнела и отвечала, что просто обманывает себя или ведёт себя как хищница. Постепенно стало понятно, что реализовывать свои мечты для Джуди означало быть стервой, поэтому она выбирала вообще ничего не делать. Так было безопаснее, однако потом Джуди начинала подозревать, что чего-то лишилась, и поэтому очень сильно злилась. Если кто-то вмешивался и настаивал, чтобы Джуди действовала, или брал на себя ответственность, то Джуди соглашалась. Но идти вперёд самостоятельно было слишком рискованно.
Иногда мне было очень сложно с Джуди. Периодически мне хотелось увидеть ну хоть что-то хорошее: что Джуди есть, чем гордиться, над чем посмеяться, чему порадоваться. Эти труднопереносимые чувства помогли мне лучше понять ее внутреннюю борьбу. Джуди рассказывала, что в ее семье хвастаться или радоваться означало автоматически стать мишенью для презрения и насмешек.
– В отношениях со мной вы все-таки рискуете говорить о хорошем, но на всякий случай заворачиваете свой подарок в черную бумагу, – интерпретировал я. – Знаете, я все равно вижу, что там внутри. Надеюсь, вы тоже это видите. Я рад, что вы со мной поделились.
Осторожно, шаг за шагом мы выстраивали новое отношение Джуди к себе и своим успехам и новые способы взаимодействия с внутренними объектами. К четвертому году анализа эти патологические фантазии и садомазохистские паттерны существенно поменялись.
Такие пациенты как Джуди часто ждут от аналитика волшебного исцеления. Однако на самом деле это попытка избежать реальной болезненной работы, в ходе которой придется отгоревать потерю столь дорогой сердцу фантазии об идеальных объектах, которые заботятся об идеальном self. Придётся принять как факт, что в любых отношениях, как и в них самих, сосуществует и хорошее, и плохое.
Мечта о настоящей любви к себе и другим оказывается в заложниках у бесконечных попыток наконец обрести идеализированные родительские фигуры, которые были недоступны в прошлом. Для таких пациентов психоаналитическая работа ощущается как отказ от надежды наконец получить восхищение, спасение и утешение у идеального объекта. Хороший объект и хорошее self выглядят как подделка люксовой сумочки. Поэтому анализ вызывает много сопротивления, занимает большое количество времени и требует терпения и аккуратности.
Перевод Елизаветы Зубовой
Дайджест всех переводов
Постепенно Джуди начала рассказывать мне и что-то хорошее из своей жизни, обычно крайне иносказательно и завуалированно. Если я это замечал, то она сильно злилась и старалась немедленно уничтожить улики. Например, когда я говорил, что ее что-то порадовало или вдохновило, Джуди сразу мрачнела и отвечала, что просто обманывает себя или ведёт себя как хищница. Постепенно стало понятно, что реализовывать свои мечты для Джуди означало быть стервой, поэтому она выбирала вообще ничего не делать. Так было безопаснее, однако потом Джуди начинала подозревать, что чего-то лишилась, и поэтому очень сильно злилась. Если кто-то вмешивался и настаивал, чтобы Джуди действовала, или брал на себя ответственность, то Джуди соглашалась. Но идти вперёд самостоятельно было слишком рискованно.
Иногда мне было очень сложно с Джуди. Периодически мне хотелось увидеть ну хоть что-то хорошее: что Джуди есть, чем гордиться, над чем посмеяться, чему порадоваться. Эти труднопереносимые чувства помогли мне лучше понять ее внутреннюю борьбу. Джуди рассказывала, что в ее семье хвастаться или радоваться означало автоматически стать мишенью для презрения и насмешек.
– В отношениях со мной вы все-таки рискуете говорить о хорошем, но на всякий случай заворачиваете свой подарок в черную бумагу, – интерпретировал я. – Знаете, я все равно вижу, что там внутри. Надеюсь, вы тоже это видите. Я рад, что вы со мной поделились.
Осторожно, шаг за шагом мы выстраивали новое отношение Джуди к себе и своим успехам и новые способы взаимодействия с внутренними объектами. К четвертому году анализа эти патологические фантазии и садомазохистские паттерны существенно поменялись.
Такие пациенты как Джуди часто ждут от аналитика волшебного исцеления. Однако на самом деле это попытка избежать реальной болезненной работы, в ходе которой придется отгоревать потерю столь дорогой сердцу фантазии об идеальных объектах, которые заботятся об идеальном self. Придётся принять как факт, что в любых отношениях, как и в них самих, сосуществует и хорошее, и плохое.
Мечта о настоящей любви к себе и другим оказывается в заложниках у бесконечных попыток наконец обрести идеализированные родительские фигуры, которые были недоступны в прошлом. Для таких пациентов психоаналитическая работа ощущается как отказ от надежды наконец получить восхищение, спасение и утешение у идеального объекта. Хороший объект и хорошее self выглядят как подделка люксовой сумочки. Поэтому анализ вызывает много сопротивления, занимает большое количество времени и требует терпения и аккуратности.
Перевод Елизаветы Зубовой
Дайджест всех переводов
Лет пятнадцать назад в русскоязычном терапевтическом сообществе терапия травмы была святой коровой. Говорили, что это какая-то очень специфическая форма психологической работы, которой надо специально учиться в правильном месте – желательно у телесных терапевтов, потому что все травмы живут в теле, и если не работать с ними напрямую через тело, то вообще ничего не получится.
Помню, моя тогдашняя терапевтка периодически говорила: «Чтобы с этим разобраться, надо идти в травму». Когда я спрашивала, как туда идти, она отвечала что-то очень нрзб – на этом обычно все заканчивалось.
Сейчас я понимаю: скорее всего она пыталась сказать о том, что для работы с травмой ей нужна точка входа – сильный аффект, от которого она смогла бы оттолкнуться и, скорее всего, предложить мне какие-то популярные тогда телесные техники для работы с травматическим переживанием. Но время шло и шло, а подходящего аффекта всё не случалось – я в принципе никогда не была особо склонна к яркой экспрессии. Других инструментов для работы с травмой у терапевтки не было. Так и расстались, друг друга не поняв.
Всегда удивляюсь, когда люди верят, что для какого-то психического феномена есть один универсальный ключ. Наверное, это похоже на то, как не различают оттенки или не слышат полутона. Помню, в универе у нас был короткий семинар по клиническому транзактному анализу, и меня приятно удивила их теория про двери контакта. Теория была простая: у людей – внезапно – могут быть разные точки входа в контакт. В теории ТА всего три двери – поведение, мышление и чувства. Но это аж в целых три раза больше, чем в теории гештальт-терапии, которую я к кому времени изучала уже лет пять и, честно говоря, все время проваливалась в зияющие пустоты.
В общем, чтобы «проработать травму», совершенно не обязательно трястись всем телом, рычать на четвереньках, путешествовать в прошлые жизни, где вы были прокляты деревенской ведьмой или сожраны стегозавром, водить глазами из стороны в сторону и т.д.
Ну то есть это все можно делать, если нравится, подходит и помогает. Но если вывысокомерная зануда бесчувственная тварь рафинированный интеллигент в стодвадцатом поколении, то нет ни малейшей необходимости повторять то, что кажется дурным любительским спектаклем. Просто ищите свою дверь, она точно есть.
Помню, моя тогдашняя терапевтка периодически говорила: «Чтобы с этим разобраться, надо идти в травму». Когда я спрашивала, как туда идти, она отвечала что-то очень нрзб – на этом обычно все заканчивалось.
Сейчас я понимаю: скорее всего она пыталась сказать о том, что для работы с травмой ей нужна точка входа – сильный аффект, от которого она смогла бы оттолкнуться и, скорее всего, предложить мне какие-то популярные тогда телесные техники для работы с травматическим переживанием. Но время шло и шло, а подходящего аффекта всё не случалось – я в принципе никогда не была особо склонна к яркой экспрессии. Других инструментов для работы с травмой у терапевтки не было. Так и расстались, друг друга не поняв.
Всегда удивляюсь, когда люди верят, что для какого-то психического феномена есть один универсальный ключ. Наверное, это похоже на то, как не различают оттенки или не слышат полутона. Помню, в универе у нас был короткий семинар по клиническому транзактному анализу, и меня приятно удивила их теория про двери контакта. Теория была простая: у людей – внезапно – могут быть разные точки входа в контакт. В теории ТА всего три двери – поведение, мышление и чувства. Но это аж в целых три раза больше, чем в теории гештальт-терапии, которую я к кому времени изучала уже лет пять и, честно говоря, все время проваливалась в зияющие пустоты.
В общем, чтобы «проработать травму», совершенно не обязательно трястись всем телом, рычать на четвереньках, путешествовать в прошлые жизни, где вы были прокляты деревенской ведьмой или сожраны стегозавром, водить глазами из стороны в сторону и т.д.
Ну то есть это все можно делать, если нравится, подходит и помогает. Но если вы
Моя семья меня съела
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Бетти пришла в анализ, когда ей было немного за сорок.
– Я хочу жить своей жизнью, – сказала она на первой встрече. – Моя семья меня съела. Я не вижу выхода.
Из детства Бетти помнила только постоянные ссоры родителей. Когда пациентке исполнилось десять, ее мать совершила суицид. Отец пытался заглушить горе выпивкой, а старший брат попал в плохую компанию, стал употреблять наркотики и бросил школу.
К моменту начала анализа Бетти все еще жила с братом, потому что считала, что он не готов ко взрослой жизни. Со временем я понял, что таким образом Бетти пыталась удержать его под контролем и постепенно превратить в того брата, которого ей так не хватало в детстве. Сама она очень старалась быть ему поддержкой и опорой вместо умершей матери. Бетти было тяжело принять брата таким, какой он есть. Отец Бетти жил в соседнем городе, ничем толком не занимался и продолжал крепко пить. Бетти мечтала, чтобы он тоже стал наконец хорошим объектом – заботливым отцом, который был ей так нужен.
Пациентка тратила очень много душевных и физических сил на то, чтобы помочь этим двум мужчинам измениться. Она постоянно помогала им и заботилась о них. В результате у неё совсем не оставалось времени и сил на собственную жизнь.
Бетти часто злилась на то, что ей приходится нянчиться с отцом и братом, жертвуя своими интересами. Когда пациентка пришла ко мне, она была в отчаянии, потому что несмотря на все ее усилия, ничего не менялось.
Два первых года анализа мы обсуждали, для чего Бетти так много инвестирует в жизнь отца и брата. Бетти настаивала, что другого выхода у неё нет, потому что это ее дочерняя и сестринская обязанность.
– Отец и брат – ваши единственные близкие люди, – интерпретировал я. – Если вы откажетесь от этой связи, то останетесь совсем одна.
Переключить внимание на себя казалось Бетти неправильным и опасным. Она часто рассказывала, как ненавидит свою семью, но избегала любой возможности переключиться на себя.
– Я уже упустила все свои шансы, – говорила Бетти. – Без семьи я ничего из себя не представляю.
В кабинете мы с Бетти повторяли ту же динамику. Нам удалось создать хороший рабочий альянс и теплые отношения, но Бетти часто была мной не довольна и упрекала меня в том, что я припираю ее к стенке, не оставляю ей выхода, как ее отец и брат. На одной из встреч Бетти разозлилась на мои слова о том, что она цепляется за родительскую семью из страха остаться в одиночестве. Она долго ругалась, а потом сказала с отчаянием:
– Если я не буду за них цепляться, то с чем же я останусь?
После этих горьких слов она продолжила обвинять меня в том, что я нападаю на ее и обвиняю в том, что она сама устроила себе весь этот цирк и живет свою жизнь неправильно. Атака продолжалась всю сессию.
На следующей встрече Бетти сказала, что в перерыве продолжала думать о нашем разговоре и почувствовала надежду.
– Вы сказали, что я могу одновременно жить свою собственную жизнь и не бросать свою семью. В этом было что-то новое для меня. Я подумала, что я действительно могла бы начать все заново, начать строить свою жизнь с нуля.
Когда я начал расспрашивать Бетти подробнее об этом новом чувстве, она быстро почувствовала разочарование.
– Это все пустые мечты, – говорила Бетти. – Это смешно. Я уже упустила все свои шансы, теперь слишком поздно. Уже никогда ничего не изменится и наивно думать иначе.
Бетти половину сессии ругала себя и говорила, что ее надежда была наивной.
– Вы сами сейчас нападаете на себя и свою надежду, – ответил я. – Вы сейчас камня на камне не оставили от того хорошего, что себе представили в будущем. Вы пришли ко мне, чтобы я помог вам изменить вашу жизнь, но как только почувствовали малейшую надежду получить эту помощь, то сразу же стали на меня нападать. Я думаю, что возможность оказаться зависимой от моей помощи вас очень пугает.
Из книги Роберта Васки «Опасность перемен. Кляйнианский подход к работе с пациентами, которые воспринимают прогресс как травму»
Бетти пришла в анализ, когда ей было немного за сорок.
– Я хочу жить своей жизнью, – сказала она на первой встрече. – Моя семья меня съела. Я не вижу выхода.
Из детства Бетти помнила только постоянные ссоры родителей. Когда пациентке исполнилось десять, ее мать совершила суицид. Отец пытался заглушить горе выпивкой, а старший брат попал в плохую компанию, стал употреблять наркотики и бросил школу.
К моменту начала анализа Бетти все еще жила с братом, потому что считала, что он не готов ко взрослой жизни. Со временем я понял, что таким образом Бетти пыталась удержать его под контролем и постепенно превратить в того брата, которого ей так не хватало в детстве. Сама она очень старалась быть ему поддержкой и опорой вместо умершей матери. Бетти было тяжело принять брата таким, какой он есть. Отец Бетти жил в соседнем городе, ничем толком не занимался и продолжал крепко пить. Бетти мечтала, чтобы он тоже стал наконец хорошим объектом – заботливым отцом, который был ей так нужен.
Пациентка тратила очень много душевных и физических сил на то, чтобы помочь этим двум мужчинам измениться. Она постоянно помогала им и заботилась о них. В результате у неё совсем не оставалось времени и сил на собственную жизнь.
Бетти часто злилась на то, что ей приходится нянчиться с отцом и братом, жертвуя своими интересами. Когда пациентка пришла ко мне, она была в отчаянии, потому что несмотря на все ее усилия, ничего не менялось.
Два первых года анализа мы обсуждали, для чего Бетти так много инвестирует в жизнь отца и брата. Бетти настаивала, что другого выхода у неё нет, потому что это ее дочерняя и сестринская обязанность.
– Отец и брат – ваши единственные близкие люди, – интерпретировал я. – Если вы откажетесь от этой связи, то останетесь совсем одна.
Переключить внимание на себя казалось Бетти неправильным и опасным. Она часто рассказывала, как ненавидит свою семью, но избегала любой возможности переключиться на себя.
– Я уже упустила все свои шансы, – говорила Бетти. – Без семьи я ничего из себя не представляю.
В кабинете мы с Бетти повторяли ту же динамику. Нам удалось создать хороший рабочий альянс и теплые отношения, но Бетти часто была мной не довольна и упрекала меня в том, что я припираю ее к стенке, не оставляю ей выхода, как ее отец и брат. На одной из встреч Бетти разозлилась на мои слова о том, что она цепляется за родительскую семью из страха остаться в одиночестве. Она долго ругалась, а потом сказала с отчаянием:
– Если я не буду за них цепляться, то с чем же я останусь?
После этих горьких слов она продолжила обвинять меня в том, что я нападаю на ее и обвиняю в том, что она сама устроила себе весь этот цирк и живет свою жизнь неправильно. Атака продолжалась всю сессию.
На следующей встрече Бетти сказала, что в перерыве продолжала думать о нашем разговоре и почувствовала надежду.
– Вы сказали, что я могу одновременно жить свою собственную жизнь и не бросать свою семью. В этом было что-то новое для меня. Я подумала, что я действительно могла бы начать все заново, начать строить свою жизнь с нуля.
Когда я начал расспрашивать Бетти подробнее об этом новом чувстве, она быстро почувствовала разочарование.
– Это все пустые мечты, – говорила Бетти. – Это смешно. Я уже упустила все свои шансы, теперь слишком поздно. Уже никогда ничего не изменится и наивно думать иначе.
Бетти половину сессии ругала себя и говорила, что ее надежда была наивной.
– Вы сами сейчас нападаете на себя и свою надежду, – ответил я. – Вы сейчас камня на камне не оставили от того хорошего, что себе представили в будущем. Вы пришли ко мне, чтобы я помог вам изменить вашу жизнь, но как только почувствовали малейшую надежду получить эту помощь, то сразу же стали на меня нападать. Я думаю, что возможность оказаться зависимой от моей помощи вас очень пугает.
Бетти ответила, что я совсем упускаю из вида ее прогресс: она наконец-то смогла разозлиться на то, что ей не нравится, а не принять это как данность, как она обычно делала, а потом тихо проклинать обстоятельства, в которых оказалась.
– Не я должна делать первый шаг, – несколько раз повторила она. – Кто-то должен сделать его за меня. Тогда я поверю в лучшее и смогу измениться! Это так несправедливо, что у меня никогда не было хорошей жизни, хорошей семьи, хорошей работы, бойфренда, других радостей, которые есть у людей в жизни.
– Но ведь вы сами вставляете себе палки в колеса, ожидая, что кто-то сделает это за вас, – возразил я.
– Это действительно так, – ответила Бетти. – Не то чтобы я этим гордилась, но я так чувствую. Это должны были сделать мои родители в моем детстве. Несправедливо, что у меня этого не было.
– Вы считаете, что заслуживаете идеальный мир, в котором у вас идеальные родители и они о вас идеально заботятся. Но выбирая цепляться за этот идеал, вы лишаете смысла нашу с вами работу, наши усилия по поиску надежды. Когда вы делитесь со мной своими обычными, неидеальными надеждами и мечтами, вы вынуждены отказываться от мечты об идеальной себе и идеальном мире. Поэтому у нас не получается создать честные и близкие отношения, в которых вы могли бы объективно посмотреть на свои достоинства и недостатки.
Robert Waska. The Danger of Change. The Kleinian Approach with Patients Who Experience Progress as Trauma (2006)
Перевод Елизаветы Зубовой
– Не я должна делать первый шаг, – несколько раз повторила она. – Кто-то должен сделать его за меня. Тогда я поверю в лучшее и смогу измениться! Это так несправедливо, что у меня никогда не было хорошей жизни, хорошей семьи, хорошей работы, бойфренда, других радостей, которые есть у людей в жизни.
– Но ведь вы сами вставляете себе палки в колеса, ожидая, что кто-то сделает это за вас, – возразил я.
– Это действительно так, – ответила Бетти. – Не то чтобы я этим гордилась, но я так чувствую. Это должны были сделать мои родители в моем детстве. Несправедливо, что у меня этого не было.
– Вы считаете, что заслуживаете идеальный мир, в котором у вас идеальные родители и они о вас идеально заботятся. Но выбирая цепляться за этот идеал, вы лишаете смысла нашу с вами работу, наши усилия по поиску надежды. Когда вы делитесь со мной своими обычными, неидеальными надеждами и мечтами, вы вынуждены отказываться от мечты об идеальной себе и идеальном мире. Поэтому у нас не получается создать честные и близкие отношения, в которых вы могли бы объективно посмотреть на свои достоинства и недостатки.
Robert Waska. The Danger of Change. The Kleinian Approach with Patients Who Experience Progress as Trauma (2006)
Перевод Елизаветы Зубовой
Гарри Поттер, Антония Байетт и глубина проработки в психоанализе
Мне всегда очень нравился нравится мем про континентальный шельф (200 м), материковый склон (1000 м), материковое подножие (3000 м), абиссальную равнину (4000-6000 м) и глубину проработки в психоанализе (более 10000 м). Но есть нюанс.
Мы с Тео недавно ездили на собачий фестиваль, и мой пес поучаствовал в мини-забеге за искусственным зайцем. Тео — уиппет, он очень быстрый, но почему-то в этот раз особо разгоняться не стал, просто пропрыгал всю дистанцию без большого энтузиазма и прибежал ко мне обниматься. Я удивилась; подумала, ну ладно, может быть, просто такие развлечения – не для него.
А на следующий день пришли новости, что на этом же фестивале, к сожалению, получил травму другой пес, потому что бежал быстро, азартно и не смог вовремя затормозить.
То есть Тео оказался гораздо умнее меня — хорошо считал длину поля и сознательно не стал разгоняться.
Вот то же самое с психическими процессами. Иногда очень хочется быстрый результат и кажется, почему бы нет, вроде все для этого есть, — ноги длинные, скорость запредельная, море по колено. Но если резко стартовать, не оценив предварительно характер дистанции, можно так разогнаться, что врежешься на полной скорости в ограждение и будешь потом долго залечивать в лучшем случае ушиб, а в худшем — перелом. Не для того психика годами себе защиты строила, чтобы так просто от них отказаться.
На этот счет мне ужасно понравился эпизод из «Детской книги» Антонии Байетт:
«Флоренция спросила, что он имел в виду, сказав, что выздоравливает после учения на психоаналитика.
Он кротко улыбнулся.
– Мои родители были… и есть… психоаналитики. В Вене. Они послали меня в Бургхёльцли, в Швейцарию, к герру доктору Юнгу. Они считали, что психоанализ – неотъемлемая часть жизни. Я рассказывал свои сны доктору Юнгу, а также доктору Отто Гроссу, который рассказывал свои сны доктору Юнгу и взамен выслушивал его сны. Вы должны понимать, что они двое были как борющиеся ангелы.
Он помолчал.
– Мне снились неправильные сны.
– В каком смысле неправильные?
– Мне кажется, они были… робкие, тихие, как у коровы, которой снится трава, или у белки, которой снятся орехи. Но доктора сочли мои сны неудовлетворительными. И, выслушивая мои глупые сны, они их мало-помалу изменили. Мне снилось, что я спускаюсь по каменным туннелям в потайные пещеры, полные львов, драконов и змей. Мне снились семисвечники… семисвечники были и в робких снах, я еврей, и свечи для меня символ семейного ужина – но моя семья во снах обратилась в чудовищ-людоедов и окаменелых женщин, в угоду этим двум. Они превратили меня в… в неприятную скульптуру или картину. Я был заперт в этих искусственных снах и не мог выбраться наружу. А потом все же выбрался. Должен признаться… только не смейтесь, фрау Коломбино… именно сон показал показал мне выход.
– Что же вам приснилось?
– Мне снилось, что я в мастерской художника, полной света. Меня окружают холсты с совершенными картинами. Но все они очень бледные. Белые по белому, с минимальным количеством теней, в ярком свете. Огромные полотна, чашка с блюдцем и серебряной ложечкой на бесконечном белом крахмальном полотне со складками. Или белые цветы в белой вазе на белом фоне – на подоконнике белого окна с белыми занавесками… Я проанализировал этот сон сам. И он сказал мне – словно приказал: думай о поверхностях. Заботься о поверхности. Не копай вглубь. Я вышел наружу и увидел озеро. Я смотрел, как играет свет на поверхности. Что-то сказало мне: если ты хорошо видишь поверхность, ты в правильном отношении с миром, в котором она существует.
– Но у озера есть глубины. У дерева есть внутренность. И у земли.
– Да, мы можем об этом знать. Но я знаю, что должен жить, оставаясь на поверхности. Как те мухи, что гуляют по воде. Как цветок, нарисованный на тарелке.
– Так вы прервали курс анализа?
– Все говорили, что это очень опасно, но я настаивал.
Мне всегда очень нравился нравится мем про континентальный шельф (200 м), материковый склон (1000 м), материковое подножие (3000 м), абиссальную равнину (4000-6000 м) и глубину проработки в психоанализе (более 10000 м). Но есть нюанс.
Мы с Тео недавно ездили на собачий фестиваль, и мой пес поучаствовал в мини-забеге за искусственным зайцем. Тео — уиппет, он очень быстрый, но почему-то в этот раз особо разгоняться не стал, просто пропрыгал всю дистанцию без большого энтузиазма и прибежал ко мне обниматься. Я удивилась; подумала, ну ладно, может быть, просто такие развлечения – не для него.
А на следующий день пришли новости, что на этом же фестивале, к сожалению, получил травму другой пес, потому что бежал быстро, азартно и не смог вовремя затормозить.
То есть Тео оказался гораздо умнее меня — хорошо считал длину поля и сознательно не стал разгоняться.
Вот то же самое с психическими процессами. Иногда очень хочется быстрый результат и кажется, почему бы нет, вроде все для этого есть, — ноги длинные, скорость запредельная, море по колено. Но если резко стартовать, не оценив предварительно характер дистанции, можно так разогнаться, что врежешься на полной скорости в ограждение и будешь потом долго залечивать в лучшем случае ушиб, а в худшем — перелом. Не для того психика годами себе защиты строила, чтобы так просто от них отказаться.
На этот счет мне ужасно понравился эпизод из «Детской книги» Антонии Байетт:
«Флоренция спросила, что он имел в виду, сказав, что выздоравливает после учения на психоаналитика.
Он кротко улыбнулся.
– Мои родители были… и есть… психоаналитики. В Вене. Они послали меня в Бургхёльцли, в Швейцарию, к герру доктору Юнгу. Они считали, что психоанализ – неотъемлемая часть жизни. Я рассказывал свои сны доктору Юнгу, а также доктору Отто Гроссу, который рассказывал свои сны доктору Юнгу и взамен выслушивал его сны. Вы должны понимать, что они двое были как борющиеся ангелы.
Он помолчал.
– Мне снились неправильные сны.
– В каком смысле неправильные?
– Мне кажется, они были… робкие, тихие, как у коровы, которой снится трава, или у белки, которой снятся орехи. Но доктора сочли мои сны неудовлетворительными. И, выслушивая мои глупые сны, они их мало-помалу изменили. Мне снилось, что я спускаюсь по каменным туннелям в потайные пещеры, полные львов, драконов и змей. Мне снились семисвечники… семисвечники были и в робких снах, я еврей, и свечи для меня символ семейного ужина – но моя семья во снах обратилась в чудовищ-людоедов и окаменелых женщин, в угоду этим двум. Они превратили меня в… в неприятную скульптуру или картину. Я был заперт в этих искусственных снах и не мог выбраться наружу. А потом все же выбрался. Должен признаться… только не смейтесь, фрау Коломбино… именно сон показал показал мне выход.
– Что же вам приснилось?
– Мне снилось, что я в мастерской художника, полной света. Меня окружают холсты с совершенными картинами. Но все они очень бледные. Белые по белому, с минимальным количеством теней, в ярком свете. Огромные полотна, чашка с блюдцем и серебряной ложечкой на бесконечном белом крахмальном полотне со складками. Или белые цветы в белой вазе на белом фоне – на подоконнике белого окна с белыми занавесками… Я проанализировал этот сон сам. И он сказал мне – словно приказал: думай о поверхностях. Заботься о поверхности. Не копай вглубь. Я вышел наружу и увидел озеро. Я смотрел, как играет свет на поверхности. Что-то сказало мне: если ты хорошо видишь поверхность, ты в правильном отношении с миром, в котором она существует.
– Но у озера есть глубины. У дерева есть внутренность. И у земли.
– Да, мы можем об этом знать. Но я знаю, что должен жить, оставаясь на поверхности. Как те мухи, что гуляют по воде. Как цветок, нарисованный на тарелке.
– Так вы прервали курс анализа?
– Все говорили, что это очень опасно, но я настаивал.
Потом с доктором Гроссом вышел скандал, а герр Юнг был слишком занят, и родители послали меня сюда, чтобы я пришел в чувство, – и я думаю, что я с этим справился вполне удовлетворительно.
Он засмеялся, и Флоренция засмеялась вместе с ним.
– Вам бы следовало основать школу живописи, – сказала она. – Или философии.
– Я думаю даже, школу усердного созерцания. Мне хотелось бы стать буддистом. Я рисую, но не умею нарисовать поверхности, которые вижу. Жить на поверхности нелегко, фрау Коломбино.
Флоренция вдруг подумала, что для нее и существа, растущего внутри, ее собственные поверхности вовсе не являются истиной. Она отвернулась и зарыдала. Он сказал:
– Я не хотел вас расстраивать. Напротив.
– Я все время расстраиваюсь. Это ужасно надоедает.
– Вы по натуре не… поверхностный человек. Но в качестве упражнения это полезно. Посмотрите, как ветер играет на поверхности лужайки и как все поверхности травинок поворачиваются на свету…
Это было нелепо, и все же при взгляде на лужайку Флоренцию охватило нечто среднее между облегчением и ощущением чуда».
По-моему, прекрасно. Правда, чтобы сделать такую интерпретацию надо, конечно, закопаться прилично глубже континентального шельфа, так что придется все-таки отдать должное доктору Юнгу.
Если любите «Гарри Поттера», обязательно читайте «Детскую книгу» – Байетт ее написала как мастер-класс в пику Роулинг, главный герой буквально potter (гончар) :)
Он засмеялся, и Флоренция засмеялась вместе с ним.
– Вам бы следовало основать школу живописи, – сказала она. – Или философии.
– Я думаю даже, школу усердного созерцания. Мне хотелось бы стать буддистом. Я рисую, но не умею нарисовать поверхности, которые вижу. Жить на поверхности нелегко, фрау Коломбино.
Флоренция вдруг подумала, что для нее и существа, растущего внутри, ее собственные поверхности вовсе не являются истиной. Она отвернулась и зарыдала. Он сказал:
– Я не хотел вас расстраивать. Напротив.
– Я все время расстраиваюсь. Это ужасно надоедает.
– Вы по натуре не… поверхностный человек. Но в качестве упражнения это полезно. Посмотрите, как ветер играет на поверхности лужайки и как все поверхности травинок поворачиваются на свету…
Это было нелепо, и все же при взгляде на лужайку Флоренцию охватило нечто среднее между облегчением и ощущением чуда».
По-моему, прекрасно. Правда, чтобы сделать такую интерпретацию надо, конечно, закопаться прилично глубже континентального шельфа, так что придется все-таки отдать должное доктору Юнгу.
Если любите «Гарри Поттера», обязательно читайте «Детскую книгу» – Байетт ее написала как мастер-класс в пику Роулинг, главный герой буквально potter (гончар) :)