Under the Eye of the Big Bird by Hiromi Kawakami
Хироми Каваками "Под взглядом большой птицы"

После аварии на АЭС Фукусима японская писательница Хироми Каваками задумалась над классическим вопросом технической рациональности – неспособностью человечества контролировать созданные им технологии. Размышления привели к роману, выпущенному на родине в 2016, а на английском – в 2024.

"Под взглядом большой птицы" предлагает разбросанные по неопределенным, но сильно разнящимся точкам пространства и времени картины неутешительного будущего человечества: в воображении Хироми Каваками наши потомки малочисленны и унылы. Вот мир, в котором люди производятся на фабриках с использованием генома мышей и птиц и живут не дольше сорока лет. Вот мир, где вымерли практически все мужчины и последним из могикан приходится скитаться по редким жилищам женщин в качестве вялых осеменителей. Вот мир, в котором отсутствуют технологии связи, и сообщества людей веками полностью разделены друг от друга в надежде на разнообразие эволюционных изменений. Вот мир, где таинственные Матери, не вполне являющиеся людьми, заботливо выращивают человеческих мутантов с уникальными способностями типа ясновидения и пирокинеза. В концовке эти миры сшиваются, зацикливаются и вкладываются друг в друга, без отказа, впрочем, от общего горизонта вымирания и тоски.

Несмотря на технологическую экспозицию, печальная судьба человечества у Каваками гарантируется не вышедшими из-под контроля технологиями клонирования или искусственным интеллектом (который в романе из-под контроля-таки выходит, но скорее пытается помочь, пока не отчаивается сам), но неизменностью человеческой природы, предполагающей любовь, ненависть и войны даже под всеобщей и понимаемой фатальной угрозой. Центральным конфликтом человеческой истории и ее будущего конца писательница видит не межвидовые или межпланетные распри, но напряжение между видом и индивидом, с которым в книге сталкивается даже искусственный интеллект. Сама Каваками, в прошлом учительница химии и биологии, более увлечена видом и находится на его стороне, оттого герои "Под взглядом большой птицы" оказываются взаимозаменяемыми и неинтересными. Хотелось бы, если уж умирать, так с музыкой, но это – к какому-нибудь другому роману.

Ренуар (2025)

Токио, 1987 год. У одиннадцатилетней Фуки начинаются летние каникулы, но они не предвещают ничего хорошего: ее отец стремительно умирает от рака, пока застрессованная мать пытается убедить себя, что нет ничего страшного в интрижке с консультантом по управлению гневом. Фуки предстоит ускоренное взросление: от школьных эссе о собственной смерти и на тему "почему я хотела бы быть сиротой" к первым признакам заботы и ответственности через увлечение экстрасенсорикой и телефонный тиндер.

"Ренуар" Тиэ Хаякавы, один из главных японских фестивальных фильмов года с весомым бюджетом на продвижение, оставляет двойственное впечатление: с одной стороны, он вызывающе, цитирующе похож на десяток классических coming-of-age фильмов разом (и от сравнения с каждым из них – от "Один и два" до "Переезда" – "Ренуар", прямо скажем, не выигрывает); с другой – вроде как представляет собой личную историю Хаякавы. Попытка нащупать язык и эмоциональную динамику травмирующего выхода из детства – странную смесь из скорби и любопытства – интересная и благородная задача; но Хаякава почему-то не доверяет своей героине (возможно, потому, что не доверяет себе), прекрасно сыгранной актрисой-дебютанткой, и постоянно переключается на скучные перспективы "взрослых" – матери или отца. "Ренуар" мог бы оправдать свое претенциозное название, если бы ему удалось аутентично воспроизвести впечатления Фуки (и в лучшие моменты это почти удается); но Хаякава решила не заморачиваться и просто повесила в кадр репродукцию Ренуара. Такой вот импрессионизм.

https://boxd.it/RA8g

Метод исключения (2025)

Ветеран целлюлозно-бумажной промышленности Ман Су неожиданно попадает под сокращение, и его идиллический образ жизни – модернизированный отчий дом за городом, барбекю из угря, занимающаяся теннисом красавица-жена, парные уроки танцев, двое детей плюс двое собак и неугасающая страсть к садоводству – оказывается под угрозой. Поиск новой работы в умирающей отрасли не задается, и семье приходится затянуть пояса: продать одну из машин, найти жене подработку в зубной клинике, сдать собак родственникам, класть в суп поменьше мяса, отменить сыну подписку на Нетфликс – короче говоря, экономить на всем, кроме курсов виолончели маленькой аутичной дочки, у которой, по мнению специалистов, большое будущее в классической музыке; жаль, она отказывается играть для членов семьи. Понимая, что в бумажном деле во всей Корее для него осталась только одна подходящая должность, Ман Су решает, что выбора нет: надо физически устранить не только занимающего ее человека, ведущего инстаграм про целлюлозу и виски, но и нескольких таких же безработных бедолаг, как и он сам, резюме которых теоретически превосходят его собственное.

"Метод исключения" Пак Чхан Ука – это остросюжетный марксизм и вторые "Паразиты", которых, увы, вряд ли ждет планетарный успех предшественника: и дело не в том, что это плохой фильм (он хороший), а в том, что международный зритель слабо справляется с корейским гротеском. Пак впервые в карьере снял комедию от и до, причем скорее остроумную, чем смешную, – мрачную комедию о том, что капитализм не шутка, с шутками про "Игру в кальмара" и жареную собачатину. Содержательно фильм не предлагает ничего радикально нового, и дело не в том, что это вольный римейк Коста-Гавраса (ему кино и посвящено). Просто мы давно уже знаем, что деньги – это бумага, но не наоборот; что средний класс, которому есть что терять, куда более отчаян и опасен, чем закаленный эксплуатацией пролетарий; что, если жизнь человека приравнивается к его работе, то не стоит удивляться, когда он пойдет за нее убивать; что всё вокруг давно продано и куплено, и, если не американцами, то Китаем; что на собеседовании человек человеку волк, а когда тебя спрашивают о слабости, надо отвечать "я слишком усердно работаю". Но все эти простые истины и простые мишени для горьких насмешек Пак упаковывает в фирменную филигранную форму органического барокко, распускающегося как сто цветов шикарного сада протагониста, – со склейками в смысле делезовских складок, виртуозными ритмами съемки и монтажа, углами зрения, уходящими каждый – в свою бесконечность.

Тип юмора и эмоциональная тональность "Метода исключения" придутся по вкусу не каждому, но трудно оспорить кастинговые удачи, отстраивающиеся от парадокса: неожиданный комизм "от противного" человека с серьёзным лицом Ли Бён Хёна; грандиозная оскуфелость Ли Сон Мина; сермяжная харизма Сон Е Джин. Один из классических аргументов сторонников капитализма как "лучшего из доступных" режимов – его естественность и натуральность; Пак Чхан Ук наглядно показывает, буквально на какой почве всё это растёт.

https://boxd.it/nKiA

Сыновья неоновой ночи (2025)

"Сыновья неоновой ночи" Джуно Мака, долгострой с претенциозным названием и россыпью гонконгских звезд, снятый восемь лет назад и застрявший в постпродакшене, был разбит критикой в Каннах в пух и прах: уважаемые рецензенты решили, что получилось "шокирующе плохо". И, да, "Сыновья неоновой ночи" – это действительно неудача, но неудача грандиозная, эпическая и любопытная; поинтересней доброй половины вялой каннской программы. Это фильм-франкенштейн, который не ожил, – он разваливается на куски и оперирует на грани когерентности, но эти куски порою весьма замечательны сами по себе.

После маразматических титров родом из дремучих бимуви мы видим, как просыпается Такеши Канеширо – вероятно, самый красивый из живущих мужчин. Последние лет десять он снимался лишь в рекламах Muji, и, кажется, что это – очередная из них, зимней коллекции: отбросив шикарное шерстяное одеяло, Канеширо небрежно набрасывает новенький кардиган и пушистый шарф, чтобы сварить самый выпендрежный хэндпур в истории. Дальше начинается шизофрения: во-первых, в Гонконге (пускай альтернативном и девяностых годов) валит непрекращающийся снег; во-вторых, несколько странных субъектов с мешками на головах начинают по непонятной причине расстреливать из автоматов случайных прохожих на Коузвэй-бэй; в-третьих, сбрендевший полицейский под прикрытием взрывает переполненную больницу, где в этот момент содержался босс криминального синдиката. У босса осталось два сына: старший – драгдилер в бегах, скрывающийся где-то заграницей; младший – собственно Канеширо, который вместе с манипулятивной женой в исполнении царственной Гао Юаньюань хочет легализовать бизнес, ведь понимает, что фармацевтика – та же наркоторговля, только с еще большей маржой и несравнимой потребительской базой. Кажется, наследники должны бы бороться за власть, но фильм сворачивает куда-то в другую сторону и вводит массу едва очерченных персонажей: вот промышляющий кокаином коп Шон Лау со смертельно больной дочерью; вот его начальник, еще более коррумпированный и макабрический Тони Люн Кафай; вот меланхоличный киллер Луис Ку со специфической трудовой этикой. Все они вовлечены в какие-то сюжеты, известные одному лишь Джуно Маку, да и ему не факт, – для рядового зрителя всё это выглядит как набор едва связанных сцен: со стрельбой и драками; и разговорных, всех без исключениях организованных вокруг патетического закуривания одного или нескольких героев. Часть экшена больше похожа на ролики из видеоигр пятнадцатилетней давности, которые так и тянет промотать; но есть и удачи: разборка киллеров в Севен Элевен; бабушка-брокер наемных убийц; кот Луиса Ку; атака лучников; свитер Шона Лау; прищур Тони Люна и перекидывание зажигалками.

При просмотре создается полное впечатление, что "Сыновья неоновой ночи" – хаотичная экранизация какого-нибудь знаменитого комикса от хардкорных фанатов, считающих, что зритель знает персонажей и коллизии по умолчанию; но нет, это оригинальный сценарий. Мир фильма, тем не менее, действительно в некотором роде знаком – как воспоминания и следы нуаров и видеоигр пятнадцатилетней давности от "Города греха" до "Фоллаута" и "Макса Пэйна". Всё это превращает кино в гиперстилизованные галлюцинации по мотивам западного мускулинного канона современных тридцати- и сорокалетних, но с шизофренически молодыми для 2025 года лицами гонконгских звезд (снималось, повторюсь, в 2017). На это же впечатление работает саундтрек: подписавшийся в качестве композитора Рюити Сакамото умер в процессе производства, отчего пара его трепетных и тревожных мелодий разбавляется трэшем откуда-то из второсортного стримингового палпа.

"Сыновья неоновой ночи" могут стать синонимом провала или культовой классикой в особо узких кругах; но хотя бы, в отличие от большей части сегодняшних крупнобюджетных поделок, они не боятся быть серьезными до смешного и быть погребенными под грузом собственных амбиций. Там они и погребены.

https://boxd.it/hc3k

Стометровка (2025)

Тогаси – спринтер от бога. Он легко и с запасом выигрывает школьные забеги и может позволить себе благородство к менее талантливым одноклассникам. Однажды в него на улице буквально влетает запыхавшийся нескладный паренёк с челкой по фамилии Комию; поначалу кажется, что это какой-то упертый астматик, семья которого не может позволить себе беговые кроссовки, но со временем выясняется, что в тихом омуте водится демон стометровки. Тогаси берет новичка под крыло и учит технике бега; Комию на вопрос о том, зачем он бежит, отвечает, что бежит не зачем, а от чего – от проблем и реальности. С годами друзья становятся непримиримыми соперниками.

"Стометровка" Кэндзи Иваисавы – эталонное спортивное аниме, с выстроенной композицией и грохочущим джей-роком; "Претенденты" без эротизма (хотя кавайные бегуньи из студенческого клуба имеются), но с недурным соревновательным саспенсом. Периодически в кадр заходит беговой гуру и сообщает нечто вроде: "Чемпион не пытается избавиться от тревоги, он получает от нее наслаждение". А забег у национальных рекордсменов здесь может выиграть седовласый дед просто на морально-волевых. К сожалению, герои "Стометровки" не выходят на международный уровень; а ведь так хотелось бы посмотреть, как весь этот дзен сработает против ямайских суставов.

https://boxd.it/NpbA

Sympathy Tower Tokyo by Rie Qudan
Риэ Кудан "Токийская башня сочувствия"

Ближайшее будущее. Тридцатисемилетняя звезда японской архитектуры Сара Макина вместе со своим бюро выигрывает конкурс на строительство главного столичного проекта десятилетия – пенитенциарного заведения принципиально нового типа под названием Токийская Башня Сочувствия, которая навсегда изменит облик Синдзюку. По задумке заключенные тюрем будут переведены в шикарный небоскреб с панорамной библиотекой и условиями проживания пятизвездочного отеля. К ним будут предъявлены лишь два требования (помимо запрета покидать башню до истечения срока заключения): использовать слова только для того, чтобы делать себя и других счастливее, и забыть все слова, не способствующие счастью, а, значит, не пользоваться соцсетями. Идеологическим обоснованием проекта служат работы остромодного социолога Масаки Сэто, предложившего концепты Homo Miserabilis и Homo Felix – "тех, кому не повезло" для обозначения преступников и делинквентов и "тех, кому повезло" – для всех остальных. Сэто предлагает переопределить нарушителей закона как жертв социальной системы и предложить им не столько толерантность, сколько деятельное сочувствие. Сара Макина не вполне разделяет этот гуманистический пафос: в прошлом с ней произошло нечто ужасное, отчего ее определение жертвы непросто поколебать. Она мечется между персональными этическими принципами и возможностью стать автором будущего символа города, пьет вино, дает интервью карикатурному американскому журналисту и общается с тремя избранными собеседниками: чатботом, воображаемой Захой Хадид и двадцатилетним красавцев-любовником, работающим продавцом-консультантом в модном бутике.

Red Chamber продолжает читать короткие романы японских женщин, выигравших приз Акутагавы в последние годы (произведения другого формата там, видимо, не награждаются). "Токийская башня сочувствия" Риэ Кудан – набор невротичных монологов архитектора, ее любовника и даже американского журналиста третьей руки (как он сам себя характеризует), разбавленные отрывками вымышленных академических работ и диалогами с реальным искусственным интеллектом – из-за чего вокруг романа разразился скучный скандал, ведь, по чьим-то подсчетам, около 5% финального текста оказалось сгенерировано ChatGPT (впрочем, в романе эти отрывки ему и атрибутированы; но все равно нашлись возмущенные – видимо, для творческой чистоты даже за чатбота обязан работать писатель). Риэ Кудан проходится по извечным вопросам политкорректности, человекоподобия AI и свободы воли против структурированности средой; но в центре размышлений ее героев неожиданно оказывается язык: центральной проблемой башни выявляется не ее функция, но ее название – англоязычное Sympathy Tower Tokyo, "транслитерированное" на японский катаканой. Толерантность и гуманизм "новых японцев" на первый взгляд кажется чем-то вроде коммуникативного рая по Хабермасу, но этот коммуникативный рай кажущегося взаимопонимания сопровождается побочным эффектом – выветриванием любого содержания из достигнутого консенсуса. Символом этого выветривания для писательницы становится размягчение японского языка катаканой; ведь давно замечено, что бессодержательная белиберда рекламного питча на неродном английском всегда выглядит чуточку менее глупо.