Золотой мальчик (2025)

Подающий надежды боксер Чун Лек по кличке Золотой Мальчик (Луис Чун) загремел в тюрьму за убийство по неосторожности в клубной драке, чем, кажется, поставил крест на спортивной карьере. Выйдя на свободу через десять лет без денег, жилья и работы, он узнает, что у него есть сын (чья мать скончалась от внезапной болезни). Поначалу Чун Лек ничего и слышать не хочет о встрече с отпрыском, так как не может позаботиться даже о самом себе и плохо понимает, как обустроить жизнь в современном Гонконге. Но его отношение меняется, когда выясняется, что десятилетний шкет – слегка аутичный вундеркинд с опухолью мозга и по совместительству успешный автор селфхелп-бестселлера по мотивам афоризмов умершей мамы, а также что есть вариант получить наследство, взяв опеку над ребенком. Хотя кто из них ребенок, так сразу не скажешь.

"Золотой мальчик" – честное и бодрое бимуви про плохих отцов и хороших детей, которое пролежало на полке 6 лет после съемок. На момент работы над фильмом, ещё до ковида, Луис Чун подходил к роли как потенциально прорывной для его актерской карьеры: он не только радикально трансформировал своё тело, чтобы выглядеть как боксер, но и всерьёз рассчитывал на кинонаграды. Ожидания, мягко говоря, не оправдались: "Золотой мальчик" поначалу просто исчез, а теперь по-тихому вышел на стримингах. Впрочем, карьера Чуна пострадала несильно: вряд ли многие считают его серьезным драматическим артистом, но по количеству разнообразных рекламных постеров в сегодняшнем Гонконге он уступает разве что более матерому тезке.

И боксерские сцены, и дрейфующая между комическим и сентиментальным динамика между двумя золотыми мальчиками получились недурно, но главный источник удовольствия тут – ветеранские эпизоды от старой гвардии: Эрика Цана, исполняющего тренера и плохого отца рок-певицы, и Лам Суета в роли владельца боксерского зала. Панчлайн фильма "разница между взрослыми и детьми в том, что первые всегда подводят вторых" иллюстрируется и в основной, и в дополнительных сюжетных линиях. Очевидно, авторы подводят к тому, что это родители подлежат воспитанию, а не наоборот, хотя даже у непутевого боксера после отсидки находится полезный урок для ботаника-вундеркинда: иногда насилие – это тоже выход. К слову о вундеркиндах: десятилетний талант из "Золотого мальчика" в значительно меньшей степени является творческим преувеличением, чем кажется на первый взгляд; буквально в прошлом месяце в Юньнани общался с гонконгским ребенком схожего возраста – в таких же очках и в таком же ресурсе. Поэтому не волнуйтесь: если ваших детей не заместят нейросети, их обязательно заместят китайские сверстники.

https://letterboxd.com/film/golden-boy-2025/

Хороший сын (2025)

Сингапурская дрэг-квин Цзя Хао, долгое время отстраненная от семьи, после смерти абьюзивного отца возвращается домой, чтобы помочь старшему брату с невестой ухаживать за престарелой мамой, у которой обнаруживается Альцгеймер. Когда симптомы деменции ухудшаются, и мать перестает узнавать сыновей, Цзя Хао в макияже и женской одежде представляется её биологической дочкой. Этот невинный и по задумке терапевтический для обоих (обеих) обман неожиданно приводит к раскрытию темных семейных секретов.

"Хороший сын" (в оригинале без мисгендеринга – "Хороший ребенок") Ван Гошэня основан на биографии Кристофера Лима, реальной сингапурской дрэг-квин под сценическим псевдонимом Сэмми Чжэнь, и фокусируется не столько на проблемах запрещенной организации из 4+ букв в городе-государстве, сколько на напряжении между личной жизнью, семейными обязательствами и ожиданиями окружающих. В итоге получается квир-кино не из-за сексуализированных предпочтений его героев, а из-за того, что оно успешно стирает границы, пускай сначала и в негативном модусе: условно "нормальный" и условно "ненормальный" сыновья оказываются одинаково неготовы к столкновению с необходимостью иметь дело с Альцгеймером матери. "Хороший сын" удачно совмещает находки из тайской комедии про смерть "Пока твоя бабушка жива" и недавней "Легенды навсегда" с Джеки Чаном в деменции; а Ван Гошэнь без чрезмерных манипуляций (ну ладно, может быть, с одной) лавирует между трагическими обстоятельствами и комической сублимацией: от стендапа дрэг-шоу до совместных с мамой стримов с овощного рынка. Фильм намеренно лишен жесткой структуры, и его удерживает вместе, прежде всего, смелое и убедительное исполнение главной роли гетеросексуальным сингапурским актером Ричи Ко. За неё вполне могли дать Золотую Лошадь, но тайваньцы ограничились номинацией.

https://letterboxd.com/film/a-good-child-2025/

Sunshine (2024)

Девятнадцатилетняя филиппинская художественная гимнастка по имени Саншайн готовится к Олимпиаде, но внезапно узнает, что беременна. Наваливается паника: она слишком молода для материнства и не готова жертвовать спортивной мечтой. Предполагаемый отец, мажор и сын пастора, предпочитает самоустраниться. На Филиппинах аборты – табу, поэтому Саншайн садится в маршрутку с граффити "Дар Божий" и отправляется на окраину города, где мутная бабушка у храма с рыночного лотка продает не только календари с Девой Марией, но и таблетки для прерывания беременности. Гимнастка воспитана в религиозном духе, потому решение избавиться от плода не дается легко: муки совести представляют собой сражение двух сил, и внутренний пролайфер является в образе нерожденной дочери, прилично владеющей английским матом.

"Саншайн" Антуанетты Джадаон – филиппинские "4 месяца, 3 недели, 2 дня", обрушивающиеся с яростной критикой практического католицизма из трущоб Манилы. С точки зрения формального мастерства, это неровное кино: граничащие с гениальностью эпизоды (скажем, народный эмоционально заряженный теологический спор в отделении неотложки) соседствуют с не самыми удачными сценами. Но это не тот случай, когда нюансы актерской игры эпизодников имеют решающее значение: прежде всего, "Саншайн" – смелый и важный политический фильм, дающий голос тем, кто на местности его, похоже, систематически лишен. Джадаон не ограничивается проблемами подростковой беременности и людоедского гуманизма системы филиппинского здравоохранения; она делает манифест боевого феминизма, выходящий за рамки прочойс: в кадре героиня (благо, спортсменка) периодически бросается в атаку на самые уродливые проявления патриархата с помощью кочерги или пивной бутылки.

https://letterboxd.com/film/sunshine-2024/

После Пост-Европы (и Интер-Азии)

По мотивам конференции по Пост-Европе и Интер-Азии, наверное, стоит написать что-то и от себя. При желании произошедшее можно описать цинично: как обычно бывает на подобных мероприятиях, интеллектуалы на длинных контрактах в престижных институциях несколько часов ругают капитализм и хвастаются символическим капиталом ("студенты, уставшие от Агамбена, переходили через коридор на занятия ко мне" (с)). Убедительны ли рассуждения о "бездомности", "океаническом мышлении" и "навигации ветров" из уст людей, институционально аффилированных с очень конкретным "домом" и "материком"? Склоняюсь к тому, что: а) да, в целом убедительны, и метафоры не теряют объяснительного потенциала из-за бэкграунда тех, кто их предлагает, и б) при этом хорошо бы демократизировать бездомный дискурс и растянуть дискуссию за пределы академии (и тут надо сказать спасибо Hanart Forum и Asia Society за бесплатный доступ для т.н. general public).

По Юк Хуэю стоит, прежде всего, признать, что он никакой не Хуэй. В отличие от Ван Хуэя, который Хуэй самый настоящий. Поскольку пишет Юк на английском, никогда раньше не обращал внимание на его китайское имя (許煜). Оказалось, что по-кантонски он скорее Хой (как панки), а на мандарине и вовсе Сю Юй. Так что в русскоязычном издательском деле приложили Палладия немножко не к месту. Но обратной дороги, похоже, нету. Так вот ЮХ предлагает бездомность как отправную точку для планетарной мысли против всех типов реакционных доктрин "возвращения домой". Разделяю сентимент, но, есть ощущение, что подход ЮХ кое-что упускает. Это кое-что неплохо сформулировал корейский профессор Алекс Тэк-Гван Ли в рецензии на "Пост-Европу": "Heimatlosigkeit can become a philosophical metaphor before it becomes a material condition". Понимаю, что у ЮХ бездомность позиционируется именно как уже случившееся материальное условие, но первоочередной задачей выглядит исследование того, как и с кем конкретно она случилась, а как и с кем – совсем наоборот.

Адзума в "Философии туриста" говорит о современной ситуации как о стратифицированном мире, в котором желания бездомны, но власть (по крайней мере, политическая власть) весьма домо-центрична. На конференции профессор Сундарам из Дели объявил возникновение планетарной чувствительности в процессе пандемии ковид. И, да, пандемия драматизировала планетарную техно-архитектуру, но также в практиках локдауна она превратила буквальный дом каждого в локус политического par excellence. Внезапно выяснилось, что освобождение от дома физически достижимо не так и легко, независимо от философской позиции. Пока что, по крайней мере, разрешено сделать пару Зум-звонков через границы нац государств; хотя уже и это возможно не всегда и не всюду. А вот кто по-настоящему свободен от дома, так это сам вирус, ни в какой момент не равный самому себе и предлагающий богатый метафорический материал для партизанской полит философии.

Бездомность действительно произошла в разных смыслах. Как писала Эннмари Мол, если в качестве ходока я иду сквозь мир, то мир идет сквозь меня в качестве едока. Сегодня в больших городах питаться локально, т.е. из локально выращенных ингредиентов, – привилегия меньшинства, которое может и хочет себе это позволить. Наши тела стали планетарными в самом материальном смысле того, что мы в них запихиваем. Прав ЮХ и в том, что наши технологии, весьма схожие по всему миру, никогда не нейтральны и всегда предполагают весьма определенный тип рациональности. Но, прежде всего, бездомность произошла и продолжает происходить с миллионами беженцев (которых сейчас куда больше, чем во времена манифеста номадизма "Мы – беженцы" Ханны Арендт) и мигрантов. Возможно, разговор о Heimatlosigkeit стоит начинать не c Хайдеггера, а с голосов тех, кто, как показали Арендт и позже Агамбен, высвечивает несовпадение между человеком и гражданином, проникая к самой сути застревания процесса эмансипации от Heimat. Океаническое мышление – не только бонмо, обыгрывающее континентальность философии, но и техники навигации надувной лодки с весьма конкретными пассажирами.

Канту не нужно было покидать Кёнигсберг, чтобы предложить космополитичный идеал вечного мира; но, возможно, в какой-то момент есть смысл послушать и тех, кто был вынужден поездить. Если задуматься, именно это сделал Ван Хуэй в своем докладе "Подарок выжившего". Пускай планетарный суверенитет и всемирный переход на новом уровне к экономике дара по Каратани звучат не слишком осуществимо, по крайней мере, при наших жизнях, но конкретные подарки выживших (вклад принятых аутсайдеров) конкретным сообществам на пути к конкретному универсальному отыскиваются повсеместно.