Если хотите понять душу Узбекистана, не гоните в пловную прямо с самолёта, - обратите внимание на ткань окружающей действительности, естественной, как воздух. На границе при вылете у меня случается милейший смолл ток с инспектором:

⁃ Что-то ваш паспорт не сканируется. Ну и как вам у нас, понравилось? Ах, уже живете.
Не добившись эффекта, вводит данные вручную. Предлагаю ему российский паспорт для сличения. Оба мы посмеиваемся.
⁃ Вас Узбекистан не хочет отпускать!
⁃ А я и не расстроюсь, - говорю.

Любимые узбекские авиалинии в этот раз порадовали точностью и - как всегда - идеальной посадкой.

Во Внуково тётка на границе орёт благим матом на группу пакистанцев, что они идут не в то окно. По-русски, естественно, ведь важнее не результат, а демонстрация превосходства.

В Узбекистане уважение к «другому» вшито в местный менталитет намертво. Часто это чревато чрезмерным вниманием, но от этого так тепло.

Забавный факт: выхожу из аэропорта Ташкента, и такси мне предлагают на русском. А в Москве - на узбекском.

Но я пообещала себя не искать дома «узбекскости», всё равно не найти. Буду лелеять её в себе. И ждать встречи в положенное время.

Что общего между Русским Севером и Центральной Азией?

Правильно, моя биография.

Не ведая ничего о прелестях ЦА, я поступила на театроведческий факультет петербургской театральной академии. Там у всех театроведок рано или поздно случается метч с одним из театров города. За собой я застолбила Малый драматический. А в том МДТ был спектакль моего возраста «Братья и сёстры». 20+ лет актёры самозабвенно играли 6-часовую эпопею о послевоенной Архангельской деревне.

Почему эта история важна?

Федор Абрамов - один из главных «деревенщиков» советской литературы. Для создания спектакля тогдашние студенты поехали на его родину, деревню Веркола на Пинеге, чтобы пропитаться духом абрамовского мира и пообщаться с прототипами его романа-эпопеи.

В итоге спектакль имел бешеный успех и на родине, и как экспортный продукт. И вроде относительно жив и теперь, но уже с другим составом.
Театр показал русскую деревню в самую тяжелую пору без заигрывания со стереотипными представлениями об этнике, о русскости. Это было не про фольклор; и хотя артисты переняли северный говор, это не стало «приёмом», а добавило подлинности. Это и психологическим театром не назвать, там было всё. Просто сама жизнь на сцене.

Тогда мне и запала глубоко в сердце аутентичная традиционность без ярмарочного балагана и клюквы. Глубокое погружение в народный быт как метод художественного и духовного постижения реальности остаётся краеугольным принципом моего мировоззрения.

В Верколу я тоже поехала за своими любимыми героями. Я объехала несколько деревень в Пинежском районе, и это было прекрасно.
Эту цитату Абрамова я сохранила ещё когда писала диплом (конечно, про деревенскую прозу на сцене):

«Мы в городе, может быть,
только плоты в этом народном море, которое называется Россия.
Земля, животное, общение с ними - это один из главных резервуаров, на которых черпаются человечность в человеке».

Изучая литературу, я проживала вместе с героями апокалипсис деревенского космоса, по простому - смерть села, которая произошла на глазах одного поколения.

Это была не тоска о лаптях, бабушке на завалинке и парном молоке. Это трагедия целой огромной страны, меняющей паттерн существования.
Для меня это было больше не про ценности, а про трагедию уходящей натуры. Про то, что «не стоит село без праведника».

Именно в ЦА я нашла, что смогло утолить мою тоску по ушедшему. Увидела, как прошлое и настоящее интегрированы, и насколько живы традиции. Там я оказалась вплотную близко к национальному, без посредников. Опыт этот захватил меня и навсегда перевернул представление о том, как можно жить. Ну лично мне по крайней мере. И это, я скажу, тяжёлый люкс.

А в следующем посте я расскажу, как фотографии привели меня в туркменский раскоп на границе с Ираном