Полезно пересматривать легендарные спектакли, вот что вам скажу. Так просто я бы никогда не собрался в Сибиу только ради «Фауста», поставленного Сильвиу Пуркарете. Да и на фестивале FITS, где его всегда показывают как легенду Театра имени Раду Станка, вряд ли пошел бы — видел же уже два раза, впервые лет восемнадцать назад, после премьеры, а второй раз — десять лет назад. Но вот оказался в Сибиу по другим делам — а тут «Фауста» играют. Еле попал — на свободное место усадили перед самым началом. Почти двадцать лет сплошных аншлагов. Никакой шляпы на мне, лежащем среди ночи в гостинице в Сибиу, сейчас нет, конечно, но я ее мысленно снимаю — перед Константином Кириаком, директором театра и президентом фестиваля, и его командой. За публику. Это не фестивальная толпа. Это просто румынские зрители в городе с населением сто двадцать тысяч человек — ну, наверное, и из окрестных городов приезжают. Много молодежи. Есть женщины, отвлекшиеся от телевизора (а может, и от огорода), много веселой молодежи с пирсингами и принтами на майках, принаряженные пары «за пятьдесят» на дорогих машинах, скромно одетые очкарики, компании подружек, присмиревшие от встречи с мало знакомым им искусством мужчины — их в субботу привели в театр женщины… лучший микс, о котором только и может грезить театр в любой точке. И которым мало кто сейчас может похвастаться. Что касается «Фауста», то в конце нулевых я с радостью отметил для себя: «да, это большой и серьезный спектакль». Десять лет назад я подумал: «время ушло, это старая эстетика, это театр эпохи мастеров и бюджетных ресурсов». Сегодня я говорю себе — «это прекрасно, это мастерство, это большой стиль, это свободная фантазия, сила театра, очень сложное сочинение, это волнующее приключение и содержательное зрелище, в котором нет места унылой конъюнктуре». Особенно на фоне той «повесточной» муры, которая затопила (а кое-где отравила) целые театральные поля…. А жив этот спектакль благодаря прежде всего Офелии Попий, которая все двадцать лет играет Мефистофеля. Этот «Фауст» прежде всего про нее, то есть про ее героя, бесполое, подвижное существо, вылезающее из всех щелей, принимающее любое обличье и способное воплотить каждое желание стареющего Фауста, который торопится напоследок насытиться жизнью. Офелия Попий начинала играть Мефистофеля еще молодой актрисой, сейчас приезжает на спектакль из Бухареста как приглашенная «звезда» — без нее «Фауста» быть не может.

Плохо, конечно, не следить за новинками «Нетфликса» — чувствуешь себя чужим на праздниках жизни. Никак я не мог понять, почему вокруг замка Кантакузино в Карпатах расставлены разнообразные стенды с всего одним словом — «Среда». Открыт он, что ли, только по средам? Но вроде понедельник на дворе, а билет мне продали. Или какое-то мероприятие на среду назначено? И только когда началась экскурсия по залам замка, я понял, что здесь снимали сериал Тима Бёртона «Wednesday», и именно это влечет в городок Буштени туристов со всего света… Вообще-то я ненавижу, когда гиды поминутно требуют от посетителей угадать, почему что-то в их «владениях» именно так, а не иначе: давай работай, нечего за мои деньги проверять мой IQ. Но здесь гид был пару раз в своем праве. Почему, спросил он, строитель и владелец замка Георге Григоре Кантакузино, испытывал особую радость, глядя с главного балкона на несказанной красоты панораму Карпатских гор? Не только потому, что любил природу. А потому в основном, что все земли, которые можно было (и теперь можно) обвести взглядом с балкона, тоже принадлежали ему, князю Кантакузино по прозвищу «Набоб», продолжателю византийской династии Контакузинов, самому богатому человеку своего времени в Румынии, дважды занимавшему пост премьер-министра королевства. (Из королевского замка Пелеш в соседней Синае вид не такой богатый, хотя тоже есть чем полюбоваться.) И еще — про сохранившиеся деревянные панели с гербами на дверях. На них видно, что один из гербов был отодран. Какой? А королевский. В 1948 году замок Кантакузино был конфискован коммунистами. Мебель, утварь и книги борцы за светлое будущее растащили, поэтому в замке остались только потолки, двери и (не все) росписи (их, к счастью, не сбили, а заклеили и замалевали). Что касается гербовых панелей, то со всякими знатными родами коммунисты еще могли смириться, а вот под ненавистным королевским, видимо, даже кушать не могли. В замке долгие годы находился санаторий «секуритате» — румынских кагебэшников. Хотя бы не казарма и не тюрьма — все-таки сотрудники органов понимали толк в роскоши. После революции и долгих судов дворец в начале XX века был возвращен правнучке Набоба, но она была уже стара и не имела наследников — поэтому продала всю красоту частной компании. За смешные восемьсот тысяч евро.
#romania #румыния

За один вечер увидел две рефлексии на тему «Германия после войны» — сначала посмотрел фильм Павла Павликовского «Отечество» (Vaterland), а сразу после него, еле успел в театр — «Немецкую осень» в постановке Кристофера Рюпинга в «Дойчес-театре». Интересно, что в обоих произведениях главные герои — отец и дочь. (Если не считать саму Германию.) В «Отечестве» Томас Манн и его дочь едут в 1949 году по своей разрушенной родине из Франкфурта в Веймар. В «Немецкой осени» дочь сегодня приходит к своему престарелому отцу, который потерял память. Отец на сцене не появляется, его роль, по замыслу режиссера, играет как бы зрительный зал. Идея Рюпинга очевидна — он обвиняет современную Германию, так сказать, в сознательной деменции. Но одна из составных частей композиции спектакля — заметки молодого (ему было 23) шведского журналиста Стига Дагермана, который проехал по поверженному рейху раньше Манна, еще в 46-м году, и издал книгу под названием «Немецкая осень». Черно-белый фильм Павликовского тщательно просчитан, сдержан и предельно реалистичен (хотя режиссер, опираясь на исторический факт поездки Манна, много обстоятельств нафантазировал). Спектакль Рюпинга, напротив, хаотичен, плохо организован и по-детски «непоседлив» — действие происходит как бы внутри человеческого уха, у обладателя которого нарушен вестибулярный аппарат (тоже речь про Германию, видимо, хотя пошатывается сама главная героиня), а помимо книги Стига Дагермана, Рюпинг использует образ художника Каспара Давида Фридриха, который лично появляется на сцене, события 1977 года, связанные с атаками террористов из RAF и тоже называющиеся «Немецкой осенью», и песни поп-идола немецких 90-х годов, певицы Блюмхен… В общем, полное несварение как уха, так и желудка. Но и там, и там — самоубийства. В «Отечестве» прямо во время путешествия отца и сестры кончает с собой, приняв избыток снотворного, Клаус Манн. В «Немецкой осени» автор той самой книги, 31-летний Стиг Дагерман запирается в автомобиле и травится выхлопным газом. Вообще, в «Отечестве» что ни эпизод, то метафора — писатель Манн в комнате, где умер писатель Гете; потомки Вагнера обсуждают с Манном возрождение фестиваля в Байрейте, в машине отец и дочь слушают по радио то бодрые американские реляции, то русскую калинку-малинку — Германии нет, есть только зоны влияния победителей; в конце оба слушают в полуразрушенной церкви, как на органе играют Баха — то есть культура «закроет» все ужасы… В «Немецкой осени» Рюпинг утомительно долго пытается найти метафоры, но ничего у него не получается. Фильм оказывается слишком краток и схематичен, чтобы увлечь. Спектакль — слишком долог и не собран, чтобы открыть зрителю глаза. Сложная тема.
#берлин #кино #театр