Социальный ученый пытается усидеть на двух эпистемологических стульях. С одной стороны, он страстно желает, чтобы мир был подчинен строгим законам: несмотря на напускное презрение к физикам, он все еще тешит себя надеждой о том, что и его науку когда-нибудь назовут настоящей. С другой стороны, тот же ученый хочет, чтобы мир был податлив — не как пластилин, лепить из которого может каждый; но скорее как мрамор, требующий резца профессионала. В конце концов, разве не этому учат на департаментах политологии?

Скажем, угадайте, какие два текста, за исключением учебников по стилистике английского языка, чаще всего встречаются среди всех программ университетских курсов?

На первом месте — небольшая брошюра белого мертвого мужчины, который писал, что задача философа — не объяснить мир, а изменить его. Текст второго мужчины, не менее белого и мертвого даже в большей степени, и вовсе полностью посвящен тому, что власть в идеальном обществе должна принадлежать лишь философам. Как не поверить в собственную исключительность, если в 17 лет начинаешь с таких текстов?

Поэтому мне кажется, что сегодня социальные науки яростно отрицают биологизаторские объяснения не только потому, что те противоречат базовым лево-либеральным ценностям академического мейнстрима, но и потому, что лишают социальных ученых «эпистемологического капитала», или, попросту говоря, власти создавать легитимные объяснения реальности, отвечая томящемуся в неведении большинству на вопрос «почему все так, а не иначе?». Если окажется, что политологи не в состоянии дать никаких внятных практических советов, то их родные департаменты, лишившись власти, быстро займут место у параши у подножия академической иерархии: там, где сейчас находятся кафедры классической филологии, которые не получают ни восхищения (за исключением маленькой группы одержимых студентов-фанатов), ни финансирования (кроме грантов от парочки сердобольных миллионеров, очарованных в юности «Игрой в бисер» и потому раздающим деньги на бесполезные, но прекрасные науки).

В книге с хэмингуеевским названием “The Son Also Rises” Грегори Кларк утверждает, что темпы социальной мобильности в обществе — отнюдь не следствие системы образования, политической структуры или степени свободы рынка, а просто константа, едва ли намертво зафиксированная биологическими законами. Да, в абсолютно ригидных обществах вроде кастовой Индии перемещения между социальными слоями почти невозможны, но вот современная Швеция не так уж сильно отличается от Англии XVII века. У Кларка интересная методология: он определяет фамилии, сигнализирующие о принадлежности к привилегированному слою, и изучает, как менялась их представленность среди элит на протяжении долгого времени.

Скажем, в Англии потомки аристократов времен Вильгельма Завоевателя (а это, на секундочку, XI век!) вплоть до конца XX века имели больше шансов оказаться среди студентов Оксфорда, чем простолюдины. И если вы хотите возразить, что дело в закостеневшем британском аристократизме, то в ответ Кларк просто забрасывает эмпирикой. Америка, Азия, старушка-Европа! Куда не бросишь взгляд, темпы мобильности прыгают вокруг одной и той же сокровенной цифры. Если нанести на график представленность носителей разных групп фамилий среди академиков, бизнесменов и студентов элитных университетов за пару столетий, то межпоколенческая корреляция составит примерно 0.75 – это значит, что как бы ни работали институты, мы наследуем примерно 75% статуса своих родителей, медленно регрессируя к среднему.

Сейчас Кларк пишет продолжение — книгу “For Whom the Bell Curve Tolls”. Он точно должен получить какой-нибудь приз хотя бы за самые креативные названия книг, но пока, увы, дождался только обвинений в евгенике. Ну а вспомнил я о Кларке потому, что вместе с Катей Васеневой написал статью об элитарном образовании в Азии. Сначала казалось, что получится панегирик конфуцианской меритократии, но в итоге вышла грустная история о том, как эгоистичный ген оказывается сильнее идеи общего блага.

Пару дней назад Goldman Sachs опубликовали хороший документ по текущим и будущим российским санкциям. Политические интервью с немного неуклюжими объяснениями прошлого и уверенными предсказаниями будущего можно пропустить, но вот экономическую часть рекомендую. Тут не учитываются последние новости вроде обещания заморозки активов ЦБ (так что часть выводов уже неизбежно устарели), зато есть не только факты, но и немного аналитики.

Основные тезисы:

1. Из-за того, что хвост рубили по частям, а санкции объявляли постепенно (один из экспертов оценивает их жесткость после Крыма примерно на 2 из 10) устойчивость России к внешним шокам сильно выросла за 8 лет. Профицит счета текущих операций платежного баланса (грубо говоря, это разница между всеми денежными потоками в Россию и из нее) вырос с 2% ВВП до 9%. Причем если общий профицит, несмотря на рост, все еще очень волатилен, то профицит без учета нефти и газа медленно, но верно движется к нулевому значению. GS снизил свой прогноз по российскому ВВП в 2022 г., но это по-прежнему не «отрицательный рост», а вполне солидные по российским меркам 2% (!).

2. Отключение от SWIFT, о котором много говорят в России, - далеко не самая опасная для экономики опция. Эксперт из отдела экономических санкций Госдепа рассказывает, что отключение не подразумевает запрета для российских институтов осуществлять транзакции с западными банками – им просто придется использовать другие инструменты.

3. Санкции первого раунда, наложенные на российские финансовые институты, включают ряд исключений по транзакциям, связанным с энергетикой и сельскохозяйственной продукцией. GS считает, что такие исключения сохранятся и при более жестких санкциях, т.к. Запад не хочет навредить собственным экономикам.

4. GS считает, что введение «санкций второго порядка» (когда в санкционный лист попадает любая компания, сотрудничающая с организацией, уже находящейся под санкциями) маловероятно. Такая процедура существует для Ирана, но в случае России это слишком сильно повлияет на рынок энергоносителей.

5. Помимо очевидного влияния на цены на энергоносители, война также повлияет на сельскохозяйственную продукцию. GS пишет, что Россия и Украина контролируют почти треть мирового рынка пшеницы (хотя мне и встречались и другие цифры). Это сравнительно небольшие рынки, но рост цен может быть особенно чувствительным, например, для африканского рынка.

6. Влияние на европейскую экономику будет минимальным. GS выделяет три основных канала влияния – торговля, финансы и рост цен на газ. По их мнению, только третий пункт может представлять потенциальную угрозу, но оценивают риски как умеренные.

В целом позиция GS кажется мне следующей: они осторожно заявляют, что санкции не нанесут разительного удара по российской экономика из-за осторожности Запада и подготовленности России. Может быть, иранские граждане стали беднее, но Ирану удалось адаптироваться – сейчас он получает от нефти больше, чем когда-либо в течение последних 10 лет. Это логичная позиция: бизнес инвестбанкиров страдает от любых конфликтов и санкций, а политические соображения беспокоят их меньше. На это, кстати, стоит сделать поправку при оценке адекватности их анализа.

И вот можно подумать, что жадность погубит мир, но иногда кажется, что источник спасения где-то там же. Оказывается, транзит российского газа через Украину растет в течение последних дней. Просто представьте – российские танки стоят на территории Украины, Россия обвиняет Запад во всех смертных грехах, Европа отключает нас от SWIFT. Но – nothing personal, just business – газ все так же неспешно прокачивается сквозь охваченную войной территорию.

Пару недель назад я решил вспомнить студенческие годы и съездил в Питер на турнир по дебатам. Ударился после этого в ностальгию и думал о том, как в январе 2019 года, в душной комнате южноафриканского университета, отстаивал позицию, которая казалось возмутительно очевидной: нужно максимально активно использовать искусственный интеллект для принятия решений в политике (например, доверить алгоритмам определять наказания за небольшие преступления вместо судей).

Тогда я был уверен, что ИИ обыгрывает людей всухую. Судьи настолько слабы духом, что на голодный желудок оказываются безжалостны, зато после плотного обеда выносят оправдательные приговоры в четыре раза чаще обычного. Члены приемных комиссий университетов любят говорить о равенстве, но последовательно выставляют азиатам более низкие оценки за «лидерские качества».

И хотя позже я узнал, что исследование про судей – чепуха, а алгоритмы тоже бывают расистскими, я все еще уверен, что во многих случаях ИИ принимает решения гораздо лучше, чем человек. Но проблема его применения – совсем не в эффективности.

Люди готовы делегировать принятие решений кому-то, кроме себя, если понимают (точнее, думают, что понимают), по каким принципам это решение будет приниматься. Нам всем кажется, что мы неплохо читаем других людей – достаточно десяти минут разговора с человеком, чтобы уверенно делать (ложные) выводы о его уме, честности и качестве воспитания ваших будущих совместных детей. Поэтому в демократических странах политики отчитываются перед избирателями и даже авторитарные лидеры, бывает, записывают высокопарные обращения, где рассказывают о том, почему вводят войска к соседям.

Машины так делать не умеют. Скажем, внятная интерпретация для нейронной сети почти невозможна, и ИИ выглядит как пугающий «черный ящик» – пожирает данные, выдает решение. Что происходит внутри – решительно непонятно, особенно обычному человеку. Доверить алгоритму принятие важных решений – почти то же самое, что поверить магическому шару.

Многие государства хотели бы делегировать ИИ часть решений, но не готовы столкнуться с массовой критикой. И вроде можно заставить всех разработчиков ИИ детально объяснять, как работают их алгоритмы, но как сделать это правильно – никто не знает (хорошее введение в проблему – здесь).

Но пока Европа и США медитативно обсуждают законодательство в сфере ИИ, Китай активно вводит в действие все новые и новые документы, которые пытаются решить эту проблему. Часто эти новые нормы– совсем непримечательные, но иногда - совершенно прорывные. Министерство науки и технологий публикует довольно стандартные своды этических норм – вполне в духе мировых дискуссий об AI Ethics. Китайская академия информационных технологий пытается набросать первые контуры правил и тестов, определяющих «благонадежный» (trustworthy) ИИ. А вот Управление по вопросам киберпространства – ведомство с забавным названием как будто из фантастического фильма 80-х, набравшее много политического веса – опубликовало в прошлом году список правил, одно из которых гласит, что компании, чьи алгоритмы оказывают «значительное влияние на права и интересы» людей, обязаны предоставлять объяснение своим решения по запросу граждан. Пока это лишь короткая фраза в довольно расплывчатом документе, но она явно появилась там не просто так – в ближайшие годы нас ждут куда более детальные правила.

Почему это важно?

Во-первых, если «поведение» алгоритмов научатся объяснять, применять ИИ в политике будет гораздо проще. ИИ – больше не черный ящик, и доверие к нему будет медленно, но расти. Китай будет чаще использовать алгоритмы для принятия решений – это дешевле и эффективнее, чем армия бюрократов – а значит получит еще больше данных, которые критически важны для развития ИИ.

Во-вторых, Китай вполне может стать законодателем мод в области регулирования ИИ. Часто оказывается, что страна, впервые решившая зарегулировать ту или иную область, становится отправной точкой для всех остальных. Так, например, произошло с антимонопольным законодательством в США, а сейчас происходит со многими нормами ЕС.

Китайские интеллектуалы о российско-украинском конфликте [1/4]: Чжэн Юннянь: воинственный народ расчищает путь к китайскому мировому порядку.

В ближайшие дни выложу сюда основные тезисы четырех текстов китайских интеллектуалов о войне в Украине, любезно отобранных и переведенных на английский Дэвидом Оунби. Сегодня – статья (кит./англ.) профессора Китайского университета Гонконга, довольно точно отражающая позицию китайского правительства и мейнстримных медиа. Три основных идеи:

1. Международные институты, созданные после Второй мировой войны, становятся все слабее, и уже не могут сдерживать лидеров государств, которых не устраивает текущий расклад сил. Один из таких лидеров – это Путин, которого, впрочем, не нужно демонизировать, ведь война произошла из-за ошибок Запада. Джордж Кеннан еще в конце девяностых предупреждал, что экспансия НАТО и давление на Россию приведут к новой Холодной войне. Никто не послушал его, а решение о расширении Альянса на Восток вообще принимал Сенат, где заседают люди, ничего не смыслящие в международной политике.

2. Украина тоже виновата в развязывании конфликта:
(a) Украине не хватало компетентных политиков, ведь во главе страны оказались популисты. Они считали, что безопасность государства обеспечит США, хотя на самом деле небольшие страны могут выжить только в том случае, если будут балансировать между всеми «великими державами».
(b) Во всесилие западного мира поверили и украинские интеллектуалы, надеявшиеся, что декларация верности либеральным ценностям обеспечит им безопасность. Это была наивная утопия.

3. Чтобы поддержать либеральный мировой порядок, возникший после падения СССР, Запад должен был контролировать два процесса: сдерживать политические амбиции России, спровоцированные расширением НАТО, и тормозить экономический рост КНР. В последние годы Китай казался куда более опасным противником, так что США постепенно смещали свой фокус на Восток. Теперь, когда война уже развязана, США будут вынуждены тратить много ресурсов на европейском направлении, а это значит, что подавлять экономическое развитие Китая будет гораздо сложнее. Доминирование Запада подходит к концу, а для Китая сложилась почти идеальная ситуация: важно только не допустить стратегических ошибок и действовать максимально осторожно.

На что стоит обратить внимание в тексте?

Во-первых, посмотрите на формулировки Юнняня при описании ошибок США и Украины. Истории о некомпетентном Сенате и бездарных украинских популистах отлично вписываются в великий китайский нарратив о том, что партийно-меритократическая политическая модель гораздо эффективнее либерально-демократической, где решения принимают политики, оказавшиеся на политической вершине лишь благодаря харизме и личной привлекательности. Пока эта история скорее направлена на внутренний рынок, но если предсказания Юнняня сбудутся, то уже очень скоро Китаю понадобятся эти аргументы, чтобы убеждать своих новых союзников строить политическую систему по китайскому образцу.

Во-вторых, несмотря на то, что Юннянь ни слова плохого не говорит про Путина, меня не покидает ощущение, что он считает его действия по меньшей мере неосторожными. Посмотрите, какие советы даются самому Китаю: не совершайте поспешных решений, не действуйте эмоционально, застрахуйте себя от непоправимых ошибок. Китайцы часто называют русских «воинственным народом», и кажется, что в глазах автора этот стереотип вполне оправдывается – пока Россия воюет, расшатывая либеральный мировой порядок, Китай будет копить силы, чтобы выступить только тогда, когда у него уже не останется конкурентов.

В-третьих, текст заканчивается интересной фразой. Вот ее вольный перевод: «Великие державы являются великими не потому, что способны подвергнуть сомнению текущий мировой порядок, и еще меньше потому, что способны вести войну. Они велики лишь тогда, когда в состоянии выполнять свою ответственность по поддержанию международного мира». Конечно, это банальное высказывание, которое, как мантру, повторяют все, но все же в тексте оно оказалось не случайно.

​​Китайские интеллектуалы о российско-украинском конфликте [2/4]: Сунь Липин: Украина как российский Перл-Харбор

Второй текст из четырех – небольшой пост (кит./англ.) Суня Липина, бывшего профессора социологии университета Цинхуа. Сразу скажу, что текст не отражает ни «официальной» китайской позиции, ни точки зрения большинства: чтобы понять, какие идеи звучат с экранов телевизоров где-нибудь в Чэнду, лучше посмотреть мой предыдущий пост. Но Липин – хороший пример либеральной критики текущей политики КНР и серьезного скептицизма в отношении перспектив России. Основные тезисы:

1.    Даже если России удастся быстро и успешно закончить войну, это будет «тактическая победа», но «стратегическое поражение» - что-то похожее на Перл-Харбор для Японии. Санкции не позволят России развиваться, а оставаться великой державой невозможно, когда размер твоей экономики – чуть меньше, чем у провинции Гуандун. Если когда-нибудь придумают способ полностью обезвредить ядерное оружие, Россия сама может превратиться в новую Украину – буферную зону между враждующими государствами-лидерами.

2.    Парадокс: военная победа может оказаться для России более разрушительной, чем поражение. Путин не смог представить миру никаких убедительных аргументов для начала войны и воспринимается большинством как захватчик. Если операция окажется победоносной, то появится еще больше причин для создания глобального антироссийского союза: гораздо проще объединяться, если предполагаемый противник выглядит опасным и настроенным «идти до конца», а не пошел на компромиссы во время переговоров.

3.    При этом наивно ожидать, что сложившаяся ситуация будет выгодна для Китая. Еще один парадокс: если антироссийский альянс появится, то его главной целью будет отнюдь не Россия: она «просто не является достаточно важной». Липин не пишет, что произойдет дальше, но не нужно особого ума, чтобы понять его логику: новый союз использует все свои силы против по-настоящему опасного противника – Китая.

Что любопытного в тексте? Если приглядеться, то можно заметить там скрытую иерархию источников могущества для государства. На третьем, последнем, месте – военная сила. На первом - очевидно, экономика.

А вот в середину иерархии неприметно проникла «мягкая сила». Липин считает, что Россия настроила против себя весь мир, и явно беспокоится, что Китай может постигнуть та же судьба. Любопытно, что в России часто недооценивают вполне материальные эффекты такой непопулярности, говоря, что «алчные западные элиты все равно продолжат покупать российскую нефть». Русские углеводороды и правда наверняка найдут свой путь до немецких НПЗ – слишком уж соблазнительно выглядит возможность заработать. А вот для тех компаний, что продают не просто топливо, но «образ жизни» - одежду, еду или даже автомобили - российский рынок может показаться слишком токсичным. Многие удивляются, но часть компаний, приостановивших инвестиций в Россию, сделали это не только из-за давления своих правительств, но и потому, что опасались бойкота со стороны покупателей в США и Европе.

Как рассказывала на недавнем подкасте Мария Репникова, в Китае говорят о мягкой силе едва ли не больше, чем на Западе. И если позиции КНР на западном фронте выглядят почти безнадежно, то вот отношение развивающихся стран к их новому кредитору и благодетелю гораздо сложнее: несмотря на антиколониальные настроения, в некоторых африканских странах Китай очень популярен (данные от Афробарометра - на прикрепленной к посту картинке).

Можно поспекулировать, пускай и без особой надежды на точность предсказаний. Присоединение Тайваня произойдет не тогда, когда у Китая будет достаточно военной мощи, а когда КПК поймет: китайский аналог «Z» будут рисовать не только солдаты на башнях въезжающих в Тайбэй танков, но и гражданские – на стенах своих домов где-нибудь в Аддис-Абебе или Каире.

Китайские интеллектуалы о российско-украинском конфликте [3/4]: Тянь Фейлунь: отмена конца истории

Третий текст из четырех – развернутый ответ (кит.) Тянь Фейлуня, профессора Бэйханского университета, на небольшую заметку Фрэнсиса Фукуямы из Стэнфорда, которая называется «Preparing for defeat» и предсказывает российской армии скорое и неминуемое поражение. Фейлунь отвечает вполне в духе китайского мейнстрима, обвиняя США в целом и американскую академию в частности в близорукости и идеологической зашоренности. Вот что он пишет:

1. Анализ Фукуямы основан только на официальных отчетах украинской армии и западных медиа, а значит - неизбежно неточен. Неверно определены даже цели Путина. Блицкриг не удался только потому, что никогда и не планировался, а настоящая задача военных действий – получить преимущество при будущих мирных переговорах и юридически зафиксировать гарантии безопасности для России.

2. Фукуяма считает, что поражение станет триггером для революции в России, но на самом деле плохо понимает внутреннюю политическую динамику в стране. Возможно, Путин переоценил прорусские настроения в Украине, но Фукуяма делает ту же ошибку в отношении прозападных настроений в России. Лучший момент статьи: Фейлунь обвиняет Фукуяму в том, что он «даже не читал Дугина», так что вряд ли должен рассуждать о внутренней российской политике (о этот дивный новый глобальный мир).

3. Считать, что Украина станет уроком для Китая – огромная ошибка. Текущие события скорее показывает, что США никогда не вступятся за Тайвань напрямую, а смогут лишь поддерживать деньгами или оружием. Это может изменить общественное мнение на Тайване: наблюдая за судьбой Украины, тайваньцы предпочтут «мирное воссоединение» с Китаем, а не войну, в которой неизбежно проиграют.

4. Никакого «конца истории» не случилось, западная гегемония будет продолжать разрушаться, а увидеть это Фукуяме мешают предрассудки: идеолог в нем победил ученого, поэтому он просто не в состоянии разглядеть, что мир неизбежно меняется.

Нельзя сказать, что нехитрые мысли Фейлуня отличаются особой оригинальностью, зато они хорошо показывают, что сегодня можно найти на страницах китайских медиа. Но именно этот текст я выбрал из-за того, что он выстроен вокруг Фукуямы – хотя кажется, что этот господин давно пропах нафталином и вышел из академической моды, в Китае к нему сформировалось особое отношение, балансирующее на грани ненависти и любви.

С ненавистью все понятно: в 1992 году, когда Фукуяма опубликовал «Конец истории», многие из нынешних китайских патриархов как раз учились в университетах. Утверждение об окончательной победе западного либерализма звучало обидно, но возразить было нечего: Советский союз лежит в руинах, а в Китае больше половины населения все еще живет в нищете. Но начиная с середины нулевых, когда стало понятно, что слухи о смерти истории сильно преувеличены, китайцы стали мстить за обиды молодости: даже нынешний глава китайского МИДа Ван И как-то раз упоминал, как безнадежно ошибся Фукуяма.

С любовью интереснее: если бы Фукуяма был оголтелым идеологом-либералом, на него давно махнули бы рукой – мало ли тех, кто предсказывал то развал Китая, то его неизбежную демократизацию. Но ведь он – довольно консервативный мыслитель, и даже свежие его книги еще читают в китайских университетах, рассуждая о деградации политических институтов в США. Одним словом, Фукуяма был не только врагом, но и учителем для многих из тех, кто сегодня в поте лица «создает смыслы» для Коммунистической партии.

Есть красивое исследование, которое показывает, что прогресс в науке происходит лишь после похорон - смерть звездного исследователя обычно ведет к прорывам в той области, где он трудился. Может быть поэтому китайские интеллектуалы и не перестают вспоминать в своих статьях человека, дни славы которого давно уже прошли. Им просто очень хочется сказать то, что мечтали произнести в юности: «Это не история умерла. Это вы, господин Фукуяма, скончались».

Китайские интеллектуалы о российско-украинском конфликте [4/4]: социальные сети и токсичная маскулинность

За последнюю неделю я много рассказывал о китайских интеллектуалах: о Чжэн Юнняне, который обвиняет в развязывании войны США, но призывает Китай к предельной осторожности; о Сунь Липине, резко критикующем Россию с либеральных позиций; и о Тянь Фейлуне, оптимистично настроенном в отношении перспектив Путина и советующим критикам России почитать Дугина.

Но помимо нескольких тысяч университетских профессоров, изощряющихся в создании элегантных аргументов, в Китае живет почти полтора миллиарда людей, для которых война – скорее повод для создания новых мемов или способ отвлечься от скучной работы на заводе где-нибудь в умирающем Шэньяне.

Риторика в социальных сетях – в основном пророссийская, а если точнее - антиамериканская. Глубинный китаец не слишком любит США, так что каждый раз радуется, когда кто-то открыто нарушает сложившийся либеральный миропорядок. Обо всех примерах не расскажешь, но очень показательный пост на Weibo цитирует в своем подкасте Мария Репникова: там Украина описывается как бывшая жена России, обижавшая общих детей – Донецк и Луганск, да еще и флиртовавшая с новым ухажером – США (который, впрочем, обещал жениться, но обманул). В комментариях пишут о том, что похожие семейные проблемы есть и у Китая – Тайвань ведь совсем отбился от рук.

И можно было бы сказать, что подобные выплески агрессии и пренебрежения вполне типичны для диванных воинов любой страны, но маскулинность – очень чувствительная тема для китайской культуры.

Моя китайская знакомая, учившаяся в США, смеялась, что если девушки-азиатки пользуются спросом на западном dating market, то вот парням-азиатам приходится непросто. Данные сайтов знакомств это подтверждают: азиатки вызывают у мужчин самый горячий интерес (больше, чем любая другая расовая группа, включая белых!), а вот среднестатистическая западная девушка, несмотря на регулярные посты в соцсетях против расизма и десяток песен BTS в спотифай, предпочитает встречаться с белыми мужчинами. У подросших отпрысков китайской элиты, вернувшихся домой после учебы в Гарварде, воспоминания о такой несправедливости наверняка вызывают фрустрацию. Впрочем, их товарищи-простолюдины, оставшиеся учиться в Китае, наблюдали примерно такую же картину. До ковида на кампусах китайских университетов иностранцы вовсю пользовались своими преимуществами – парочек формата «иностранец-китаянка» было немало, а вот наоборот – почти никогда.

Помимо личных разочарований, есть обеспокоенность и на государственном уровне: не так давно партия призвала устранить женственных звезд из массмедиа, а из детей в школах воспитывать «настоящих мужчин» – больше времени уделять спорту и демонстрации правильных ролевых моделей (возможно, речь о физруках). Идеал такого мужчины – главный герой Wolf Warrior 2, самого кассового фильма в китайской истории. Во второй части спецназовец в отставке отправляется в Африку, чтобы защитить местных жителей от агрессивных неоколониалистов. Он лихо расправляется со всеми врагами в духе второсортных американских боевиков 80-х и окружен любовью населения – достаточно установить на машину китайский флаг, чтобы толпа встречала его с ликованием. Такое поведение – голубая мечта многих китайских функционеров., и не случайно новый агрессивный стиль китайской дипломатии при Си Цзиньпине называют Wolf Warrior Diplomacy.

Отражают ли мемы об Украине подсознательное желание застенчивых китайских мальчиков быть похожими на того самого французского студента, когда-то встречавшегося с самой красивой девочкой на курсе? Или отчаяние тех, кто не может соответствовать маскулинному идеалу, который взваливает на слабые плечи сотрудников Alibaba великий лидер Си? Думаю, что все фрейдистские интерпретации – псевдонаучный бред, но наблюдать за маскулинизацией китайской культуры будет очень интересно.

​​Просто пара любопытных фактов и интересных графиков.

Многие войны удивительно популярны поначалу, но быстро становятся объектом всеобщей ненависти. В оглушающем потоке патриотизма первых месяцев сложно оставаться объективным, особенно если СМИ сливаются в едином хоре.

20 марта 2003 года, день вторжения американской армии в Ирак. 72% населения США одобряют войну. The New York Times утверждает, что даже самые миролюбивые американцы будут довольны, когда армия США добьется своих целей: «Если все сложится так, как мы надеемся, даже те, кто не согласен с самой логикой войны, будут довольны, почти против своей воли, распространением американского могущества».

Но уже в мае 2004 года, год спустя после начала войны, The New York Times выходит со знаменитыми извинениями: газета уделила недостаточно внимания проверке фактов, вводя заблуждение читателей. Операцию в Ираке поддерживают лишь чуть больше 50% населения. Войну, впрочем, уже не остановить.

К 2008 году только 38% американцев все еще считали вторжение в Ирак правильным решением. И это не рекорд: Вьетнам начинался с «рейтинга» в 61%, но за пять лет спустя опустился до 28%, Афганистан – с 93% до 49%.

​​Ребята из OK Russians сделали неплохое исследование – сопоставив официальные данные и собственные опросы, оценили, что за последний месяц из России уехало около 300 тысяч человек. Треть из них – айтишники, 57% – моложе 35 лет, а 68% считают, что эмиграция – это надолго или даже навсегда. Много ли это? Гораздо меньше, чем белых эмигрантов (от 2 до 5 млн человек), но примерно столько же, сколько евреев, бежавших из СССР в 1970-1988 гг.

Очевидно, что обычно утечка мозгов не приносит стране ничего хорошего. Тут можно вспомнить хрестоматийный рассказ об упадке немецкой науки после прихода нацистов к власти или судьбы стран третьего мира, где мечта любого талантливого выпускника - отправиться на заработки за границу.

Но эти истории – абсолютно банальны. Гораздо интереснее, что иногда массовое бегство из страны помогает экономическому росту. Эмигранты, даже самые идейные, редко становятся полноценной частью нового общества, а повисают где-то посередине, превращаясь в диаспору – странный осколок чужой культуры за рубежом. На русском есть отличная статья про китайцев-хуацяо, переселившихся в страны Восточной Азии. Именно они десятилетия спустя стали важной частью китайского экономического чуда.

Во-первых, они просто приносили деньги. Китайская модель экономического роста была ориентирована на экспорт и во многом зависела от притока иностранных инвестиций. Но кому в здравом уме придет в голову инвестировать деньги в нищее коммунистическое государство? Еще два десятилетия назад полубезумный диктатор едва ли не по своей воле довел здесь до голодной смерти десятки миллионов человек, а десять лет назад – добил интеллигенцию и ростки капитализма в ходе культурной революции.

Китайцы, жившие за границей, верили, что общность языка и культуры позволит им лучше договариваться с правительством и избежать совсем уж открытой экспроприации. К тому же у них остались семейные связи на родине – это помогало построить бизнес и гарантировать, что деньги не будут украдены. Важно и то, что вкладывались в Китай не только мелкие лавочники из Бангкока. Эмигрантам часто удавалось хорошо зарабатывать даже за границей: этнические китайцы и сейчас составляют 90% миллиардеров Сингапура, 84% - Малайзии, 57% - Индонезии. Для этих людей открывающийся Китай был не terra incognita, как для западных инвесторов, а самой большой бизнес-возможностью в жизни, которую точно нельзя было упустить.

Во-вторых, эмигранты приносили не только деньги, но и идеи. КПК в восьмидесятых вряд ли стала бы прислушиваться к мнению американских экспертов из МВФ или Всемирного банка, но советы соотечественников за рубежом иногда принимала всерьез. Например, Бао Юйган, бежавший из Китая в Гонконг в 1949 году и создавший огромную судоходную компанию, близко общался с Дэн Сяопином – считается, что именно гонконгский бизнесмен был одним из тех, кто убеждал коммунистов создать в стране свободные экономические зоны.

Впрочем, китайская история – скорее счастливое исключение. Русские белые эмигранты когда-то тоже мечтали помочь России, но надежда сменялась отчаянием, а отчаяние – обреченностью. Среди них было больше бедных интеллигентов, рассуждающих о судьбах России, чем тихих торговцев, открывающих свой магазин. Даже у самых богатых, вроде князя Юсупова, бизнес как-то не шел. На Сен-Женевьев-де-Буа, русском кладбище в Париже, есть сотни могил тех, кто успел прожить во Франции несколько десятилетий, но так и не сделал ничего, что было бы достойно эпитафии на могильной плите. У большинства из них там написаны лишь титулы из несуществующей уже страны – «кадет», «подпоручик», «князь».

Китайцы – мудрый народ, мыслящий вселенскими масштабами и планирующий даже не на годы, а на столетия вперед. В качестве подтверждения – одна уж очень красивая история. Начало 70-х годов, Пекин. Переговоры по сближению Китая и США – в самом разгаре. Генри Киссинджер, тогда еще советник по национальной безопасности при Никсоне, спрашивает Чжоу Эньлая, главу Госсовета и второе лицо в государстве после Мао: «Что вы думаете о результатах Великой французской революции?». Немного смутившись, китайский премьер скромно ответил: «Еще слишком рано об этом судить».

Говорят, что эту историю очень любил Киссинджер, восхищавшийся Китаем (и еще, конечно, восхищавшийся собственным стратегическим гением, который помог США временно подружиться со столь мудрым и опасным соперником). Как-то раз процитировала Чжоу Эньлая и Валентина Матвиенко – рассказывая о том, что результаты Октябрьской революции еще только предстоит оценить. В целом, не самая глупая мысль…

Жаль только, что эта история – не более чем байка, возникшая из-за недопонимания. Как позже рассказал переводчик, работавший на переговорах, Чжоу просто не понял, что вопрос был задан о революции 1789 г.: ему показалось, что речь идет о парижских событиях 1968 г. В начале 70-х их результаты и правда было сложно оценить, так что ничего особенного в словах Чжоу не было. И хотя достаточно пять минут погуглить, чтобы найти свидетельства переводчика, но некоторые хитрые профессора и не слишком образованные спичрайтеры продолжают по сотому разу использовать эту историю, чтобы рассказать о необыкновенной мудрости китайцев.

Вместе с иероглифом 危机 (кризис), вторая часть которого вовсе не означает «возможность» и проклятием «чтоб ты жил в интересные времена!», которого, несмотря на утверждения Роберта Кеннеди, не существовало в Китае, эта цитата – забавный пример того, как ошибка может помочь создать правильный образ для целой цивилизации.

​​1. Какая ситуация с ковидом в Китае?

Китай вводит исключительно жесткие меры. В условиях полного или частичного локдауна – почти 200 млн человек. Во вторник в Китае было выявлено 1500 заболевших с симптомами. Новый эпицентр  – Шанхай (около 80% случаев).

Власти проводят массовое тестирование, а в Шанхае планировали проверить все 25 млн жителей в течение трех дней. Результат – огромное количество выявленных бессимптомных случаев (во вторник – 26,5 тыс., из них 25,1 тыс. – в Шанхае). Новых кейсов в Шанхае уже больше, чем в разгар эпидемии в Ухане, однако сравнивать эти цифры некорректно – хотя бы потому, что тестирование стало гораздо более массовым. Впрочем, в китайском интернете уже появились слухи о том, что именно массовое тестирование и стало причиной роста заболеваемости.
 
2. Бурный рост заболеваемости - только в Китае?

Нет. Например, в середине марта в Корее число заболевших за один день перевалило за 600 тысяч, несмотря на то, что в стране было привито 86% населения. Но корейское правительство все равно продолжило смягчать меры, тем более что большая часть кейсов протекала бессимптомно.
 
3. Какие меры предпринимает Китай?

Из ста крупнейших китайских городов лишь 13 не ввели никаких ограничений (см. график к посту). Самые жесткие меры – в Шанхае. Большая часть жителей не имеют возможности покидать свои дома или микрорайоны. Службы доставки не справляются со спросом, т.к. и их сотрудники оказались заперты в своих районах: на Weibo появляются посты, где люди пишут о том, что с момента начала локдауна смогли получить только «ящик молока, два кабачка, три картофелины и мешок кукурузной крупы».

Не дремлет и китайская цензура: на Weibo теперь нельзя найти хештег 上海买菜 (купить продукты в Шанхае), который китайцы использовали для обсуждения проблем с доставкой еды и лайфхаков по выживанию. При этом в районах, где не было обнаружено ни одного случая за последние две недели, ограничения снимаются, так что жители могут передвигаться по их территории.
           
4. Почему Китай так жестко реагирует на небольшое число кейсов?

В начале года появились аккуратные намеки на то, что Китай может смягчить свою политику нулевой терпимости к коронавирусу. Об этом писали еще в начале марта – но именно тогда и начался резкий рост количества заболевших.

На местном уровне эффективность борьбы с ковидом и количество кейсов часто все еще остаются ключевой метрикой для оценки бюрократов, а невыполнение требований может привести к печальным для карьеры последствиям. Поэтому для местных управленцев, чье продвижение по службе зависит от выполнения KPI, не остается другого выбора, кроме как максимально жестко применить ограничительные меры.

Тридцать лет назад сингапурские школьники стали набирать лишний вес. Но толстым быть плохо, решили местные власти – значит, толстых в Сингапуре больше не будет.

В 1992 году в стране запустили программу TAF – Trim and Fit: школьники с лишним весом были обязаны заниматься спортом во время большой перемены – в то время, когда их одноклассники спокойно обедали. Заесть тренировку парой булочек тоже стало сложнее: попавшие в TAF могли купить еду в школьной столовой только по специальному купону – он был ограничен по количеству калорий в зависимости от лишнего веса ребенка.

Обычно такие программы работают не слишком эффективно – дети могут соблюдать правила в школе, но объедаются дома, где вместо калорийных сертификатов их ждет сердобольная бабушка. В Сингапуре эту проблему решили разжиганием чувства стыда: как пишут в комментариях о программе на Reddit, в школах всегда публично объявляли о том, кто на этот раз вошел в «список толстяков». Иногда их занятия проходили прямо перед лицом более стройных одноклассников – сложно представить себе большее унижение в 14 лет. Возможно, из-за этого у детей было больше стимулов ограничить потребление и дома – слишком уж хотелось избавиться от позорного клейма.

Жестоко? Пожалуй. Точных данных нет, но TAF вполне могла привести к расстройствам пищевого поведения у детей. Зато к 1999 году, всего за 7 лет, доля школьников с лишним весом снизилась на треть - с 14% до 9%. Теперь набирать здоровых солдат в сингапурскую армию стало проще – это, кстати, была одна из причин для запуска программы.

В России детей с лишним весом – около 30%, но в такие моменты я не уверен, стоит ли нам быть столь же эффективными, как Сингапур. Кстати, даже там программу отменили в 2005 году, заменив более либеральными методами, но потенциальных участников TAF-клуба, увы, стало больше – сейчас таких 21%.

​​Economist опубликовал пересказ очередной статьи о том, как до-коммунистические элиты Китая, переждав экспроприацию собственности и Культурную революцию, смогли восстановить свой привилегированный статус.

Можно выделить три поколения: «дедушки», выросшие до революции, «дети», родившиеся в 1940-1965 гг., и «внуки», появившиеся на свет после 1966 г. «Дедушки» из элитных семей в 2010 г. зарабатывали на 20% больше, чем их сверстники плебейского происхождения.

Поколению «детей» повезло меньше: детство было бедным, а получить образование потомку «бывших» было сложно: сегодня их доходы на 5% меньше, чем у среднестатистического китайца. Казалось бы, революционная программа выполнена: привилегии устранены, и в глазах коммунистического государства потомок хунаньского крестьянина ничуть не хуже отпрыска шанхайского промышленника.

Но каким-то парадоксальным образом «внуки» умудрились вернуть себе привилегии: они зарабатывают на 12% больше обычных китайцев. Как это произошло?

Потомки элит больше трудятся и меньше отдыхают (за год набегает 220 лишних рабочих часов), при этом веря, что именно упорный труд – залог успеха. Они тратят больше денег на образование и меньше – на покупку недвижимости. «Внуки» элит чаще, чем обычные китайцы, считают, что социальные связи важны для карьеры, и действуют соответствующе: обращаются за советами к родителям и тратят больше денег на подарки родственникам. Жениться, кстати, потомки элит тоже предпочитают друг на друге.

Выглядит очень логично. Есть те, кто попадает на верхушку социальной пирамиды во время революций и социальных потрясений – они готовы рискнуть и поставить на карту все.

А есть и другие элиты: те, кто преуспевает во времена относительной стабильности. Причем не так уж важно, чего именно требует от них эпоха. Что нужно делать, чтобы оказаться на вершине иерархии? Стать заправским бюрократом и испещрять речи цитатами Ленина, как в СССР 1970-х? Заучивать наизусть строки из Конфуция для имперского экзамена, как в средневековом Китае? Или собрать горсть лидерских позиций в старшей школе, чтобы попасть в Гарвард, а оттуда – в хедж-фонд или в Google, как в современной Америке? Какая разница!

Как-то раз моя китайская подруга назвала таких людей elite mediocrity – выдающимися посредственностями. Они неглупы, старательны, не склонны к риску, но – главное! – обладают еще одним ключевым качеством: умеют изучать правила игры, определять критерии оценки и точно им соответствовать, быстро подстраиваясь под изменения. Собственно, выдающиеся посредственности – не какие-то абстрактные «они», а очень даже «мы». Вскоре после этого разговора я отправился работать в McKinsey, а подруга бросила стартап, чтобы пойти в Стэнфорд – понятные, надежные, но чуточку трусливые способы «стать успешным».

СССР 20-х годов – это, конечно, торжество революционеров, склонных к риску, а вот брежневский Cоюз – царство выдающихся посредственностей.

Бизнес работает также: Лиллиан Ли написала классный пост про конфликт между топ-менеджментом китайских технологических гигантов и их прямыми подчиненными. Первые – как раз те, кто рискнул, выбрав работу на никому не известный стартап: большая часть первых сотрудников Tencent не заканчивали престижных университетов и вряд ли имели шансы на успешную карьеру в госкомпаниях или международных фирмах.

А вот поколение, пришедшее позже – совсем другое. На средних позициях в Tencent -выпускники лучших китайских вузов, привыкшие к тому, что выигрывают во всех играх, в которые начинают играть. И их, конечно, раздражает недостаточная рафинированность начальства. Многие из них наверняка куда умнее своих боссов, но такова уж судьба elite mediocrity.  

Неудивительно, что эти ценности передаются из поколения в поколение – может быть, через воспитание, а может быть – через генетику (жаль, что авторы не уделяют этой гипотезе никакого внимания, лишь раз упоминая в сноске). Если правила игры изменились, нужно только время, чтобы подстроиться – и эти люди вновь окажутся на вершине.

В последние несколько лет сообщество стало главным buzzword русской социальной жизни. Просто компания друзей уже кажется чем-то примитивным, едва ли не плебейским и уж точно – возмутительно неэффективным, так что едва количество постоянно собирающихся товарищей переваливает за пятерых, начинаются разговоры о силе слабых связей, нетворкинге и расписании встреч.

Лет десять назад я c восхищением читал про оксфордские клубы и американские братства, жалея о том, что наша культура бесконечно далека от этого. Сегодня едва ли не половина моих друзей, включая и меня самого, стали воплощением анекдота об англичанине, непременно строящем на необитаемом острове три хижины («мой дом, мой клуб и клуб, который я игнорирую»). Русские студенты делают братства, товарищи Рубена Варданяна – сообщество инициаторов изменений, и даже занятия бегом или греблей в последнее время продают как возможность войти в круг единомышленников. И все как один утверждают, что горизонтальные связи изменят Россию.

Для этого есть основания. Роберт Патнэм, знаменитый, но уже пожилой политолог, написал книгу о том, что за последние 50 лет американская мечта медленно превращалась в иллюзию – все меньше шансов подняться «с низов» до самого верха, и все выше вероятность в точности повторить судьбу своих родителей. Патнэм, всю свою жизнь изучающий сообщества, явно пристрастен в выборе причин, но очень уж убедительно объясняет, почему американская мечта сломалась именно из-за нехватки горизонтальных связей.

Социальные лифты часто начинают барахлить не потому, что люди недостаточно умны, чтобы подготовиться к экзаменам или недостаточно амбициозны, чтобы мечтать о чем-то, кроме родной глухомани. Дело скорее в том, что многие из них живут в абсолютном неведении и страхе. Патнэм пишет про Штаты, но эта логика работает и в России: если в вашей деревенской школе никто и никогда не сдавал ЕГЭ хотя бы на 80 баллов, то сложно представить, что эта цель вообще выполнима. Уехать в Москву, которая знакома только по сомнительным сериалам по телевизору – почти как отправиться в путешествие на Марс.

В 60-е годы небольшие американские города были насыщены горизонтальным сетями вроде церквей или спортивных ассоциаций. Талантливый мальчик из глухой деревни мог обратиться к людям разного социального статуса – например, к пастору церкви или к бизнесмену, который играет с его отцом в бильярд. От этих людей не требовалось ни финансовой помощи, ни какой-то особой протекции – достаточно просто совета и поддержки: например, рассказать об опыте учебы в университете, подсказать, как правильно подавать документы на стипендию или проходить интервью.

Сегодня таких сообществ стало гораздо меньше. Теперь школьнику некуда обратиться – его отец не ходит в церковь, а в боулинг играет с парой друзей, а не в рамках общегородской лиги (еще одна книга Патнэма так и называется – Bowling Alone). Мальчика пугает неизвестность университетского кампуса, и его талант так и останется неприкаянным.

Но сообщества – не безусловное благо для воплощения американской мечты. Совсем недавно вышедшая Streets of Gold рассказывает об интересном факте: дети переехавших в США небогатых иммигрантов стабильно карабкаются на вершину социальной пирамиды, в то время как дети таких же бедных «коренных» американцев куда чаще застревают где-то у ее подножия. И дело не в особой трудовой этике. Просто дети мигрантов гораздо чаще, чем местные жители, переезжают туда, где можно хорошо зарабатывать.

Сложно представить себе нигерийского иммигранта, остающегося в умирающем Детройте – его почти ничего не держит в этом темной и бедной дыре. А вот обычный американец куда глубже погружен в социальную жизнь местного сообщества – даже если он из тех, кто играет в боулинг в одиночку, то как минимум несколько поколений родственников не дадут ему сорваться с места и отправиться в солнечную Калифорнию.

Крепкие связи сообщества могут служить трамплином для социальной мобильности, но могут стать и болотом, удерживающим человека в привычной среде.

Если сегодня вечером вы зайдете в какой-нибудь ресторан на Патриках, то вас ждет одна великая социологическая загадка: почему у половины эскортниц, сидящих там, будет, скажем мягко, несколько вульгарная внешность, венчают которую непропорциональные, карикатурно огромные ботоксные губы?

Простите за то, что тема моего поста - сама по себе довольно вульгарна, но обещаю, что дальше, как всегда, будет пара интересных академических открытий (и рекомендация одной достойной книги).

У меня было две простых гипотезы.

Первая – возрастная. Типичный спутник таких женщин – человек слегка за 50. Возможно, с возрастом эстетические предпочтения меняются, так что меня и моих друзей вместе с кризисом среднего возраста настигнет и любовь к ботоксным женщинам. Но я разговаривал и с людьми за 50 - реакция большинства из них совпадает с моей.

Вторая – классовая. Возможно, вкус воспитывается по мере накопления капитала. Бедные люди любят Диму Билана и миловидных блондинок, а жители Патриков – оперу и ботоксных див. Но это полностью противоречит нашим классовым интуициям – мы бы скорее ожидали таких эстетических предпочтений от людей менее образованных. Даже эмпирика как будто косвенно опровергает эту гипотезу – прекрасное малазийское исследование показывает, что чем богаче мужчина, тем меньший размер груди он предпочитает (согласно статье, предпочтения меняются также, если мужчину накормить).

К счастью, есть удивительные люди, совмещающие в себе интеллектуальные качества социолога и внешние данные, позволяющие погрузиться в самые глубины порока. Например, Эшли Мирс, профессор социологи из Бостонского университета, а в прошлом – профессиональная модель. Она участвовала в десятках вечеринок по всему миру, чтобы написать книгу VIP: Status and Beauty in the Global Party Circuit. В ней много любопытных наблюдений, но сейчас важно лишь одно – возможно, оно поможет найти ответ на нашу загадку.

Быстро пробежимся по модели работы модного клуба. Его самый прибыльный клиент – богатый мужчина средних лет. От клуба он хочет двух вещей: «оторваться по полной» и продемонстрировать свой социальный статус. Он покупает самое дорогое шампанское, занимает лучший столик и веселится с девушками – одним словом, показывает, что именно он – бабуин с самой красной задницей.

И если со столиком и шампанским он справится самостоятельно, то с девушками ситуация посложнее. Тут на помощь приходит промоутер – человек, у которого есть контакты девушек, готовых этим вечером повеселиться в компании скучного банкира средних лет. Это не эскортницы и тем более не проститутки. Обычно – модели, но иногда – просто очень красивые девушки, попавшиеся на глаза промоутеру, и готовые прийти в клуб ради бесплатной вечеринки или какого-то вознаграждения. Именно в этой роли выступала Мирс, когда проводила исследование.

И тут начинается самое интересное. Чтобы попасть в поле зрения промоутера, нужно выглядеть как модель – быть высокой, худой и соответствовать еще целому ряду стандартов. Других на вечеринки к банкирам не зовут. Но когда Мирс общалась с клиентами, те признавались ей, что не считают моделей такими уж красивыми: например, рассказывали, что предпочитают девушек «в теле». Но продолжали платить кучу денег за то, чтобы вместе с ними веселились именно модели. Почему? Потому что они знают, что другие знают, что именно эти девушки – самые красивые. А клуб – это не место для выражения собственных предпочтений, а пространство для демонстрации статуса.

Не знаю, работает ли эта гипотеза для нашей загадки, но она определенно кажется мне самой красивой: возможно, в причудливой российской действительности факт сопровождения девушкой, не пожалевшей ботокса, стал символом социального успеха. Никто искренне не считает это красивым, но знает, что другие знают, что это признак успешного мужчины.

Смеяться над папиками с Патриков легко, но интереснее всего задуматься, когда мы сами выбираем вещи, которые считаем неприятными, просто для того, чтобы показать другим, как мы хороши.

Таннер Грир - многословный, занудный, но все же интересный американский блогер - опубликовал статью о том, как подступиться к чтению восточноазиатского литературного канона. Внутри – много рекомендаций работ по китайской истории, философии и культуре, которые нужны, чтобы условный «Сон в красном тереме» не казался бессвязным набором из одинаковых имен и с трудом понимаемых поступков. Лучший вид прокрастинации для библиофилов: прочитать текст о том, какие тексты нужно прочитать для того, чтобы, наконец, прочитать те самые тексты. Перечень тех самых Грир тоже составил сам: его «глобальный канон», опубликованный пару лет назад, отличается от десятков «списков лучших книг» тем, что уделят равное внимание западной, исламской, индийской и китайской традициям.

Еще лет 200 назад английские интеллектуалы утверждали, что вся арабская или индийская философия и литература не стоят и одной полки западных книг. В начале XX века в списки «великих романов» постепенно стали проникать тексты с европейской периферии – и сейчас мало какой «топ-100» обойдется без Ибсена, Толстого и Достоевского. Ну а сейчас мы видим первые робкие попытки поставить китайскую литературу на один уровень с европейской. Конечно, Грир – фанат Китая, так что его пример не так уж показателен, но важно и то, что он - довольно консервативный автор. Такие обычно защищают списки, состоящие из мертвых белых мужчин – но, видимо, не в этот раз.

В «Кафке и его предшественниках» Борхес писал, что писатель может почти магическим образом поменять восприятие литературы прошлого: теперь мы теперь можем увидеть кафкианские черты, например, у Зенона или Кьеркегора. Настоящий автор – не просто карлик, взобравшийся на плечи гигантов, но и тот, благодаря кому эти гиганты вымахали до столь исполинских размеров. Писатели создают себе предшественников также, как предшественники создают их самих.

Таким же магическим образом успехи нации в настоящем определяют ценность ее литературы прошлого. Мы начинаем вчитывать в эти тексты новые смыслы – и если в 60-е годы «Путешествие на Запад» могло казаться среднестатистическому образованному европейцу милой сказкой наивных туземцев, то сегодня это – великая книга, создавшая цивилизацию, которая будет определять наше будущее в XXI веке.

Прошлым летом одна моя знакомая устроилась работать в Международный союз электросвязи (ITU). Ух, - подумал тогда я, - какой же унылой должна быть работа в организации с таким скучным названием.

Оказывается, переживал за подругу я напрасно. Пару недель назад мне на глаза попалась любопытная статья о том, как Россия борется за власть в ITU. Говорят, контроль за Международным союзом электросвязи мог бы помочь России построить мифический, но оттого не менее желанный «суверенный интернет» - и выборы генсека ITU, которые состоятся в ближайшем сентябре, станут важной вехой на этом пути.

Чтобы понять, почему важен контроль над Союзом, нужно понять, как вообще управляется интернет. Сейчас эта система довольно разрознена: власть не сконцентрирована в одной организации, так что ICANN, например, управляет доменными именами, а IETF отвечает за технологические стандарты. При этом и ICANN, и IETF – это неправительственные организации, члены которых – исследователи и представители бизнеса. Чиновники там тоже встречаются, но обычно не на первых ролях.

А вот Союз электросвязи - типичный бюрократический тяжеловес, организация при ООН, где влияние распределяется по понятным политическим принципам. ITU тоже занимается технологическими стандартами, но ее влияние ограничено.

Россию такая ситуация не устраивает. Ее глобальная задача – передать максимум полномочий из некоммерческих организаций в ITU. Россия пока не научилась успешно влиять на децентрализованные структуры, но неплохо управляется с классическими дипломатическими институтами вроде ООН. Здесь российское положение и цели похожи на китайские, но есть интересное отличие.

России контроль за ITU нужен прежде всегда для политических целей – страна стремится построить «суверенный интернет», и переизбыток власти в руках некоммерческих организаций несколько затрудняет этот процесс.

Китай эту цель поддерживает, но его первоочередные задачи – экономические. Контроль за технологическими стандартами может стать источником прибыли для национальных компаний. Скажем, Huawei был первым, кто разработал стандарты связи 5G, и благодаря этому будет получать по 2,5 доллара с каждого проданного в мире смартфона с этой технологией. После ряда провалов в нулевых, китайцы поняли, что успех стандартов зависит не только от технологий, но и от политики: недавно они опубликовали стратегию «Китайский стандарт 2035» и активно внедряют своих представителей в международные организации.

Масштаб влияния стандартов можно проследить на одном красивом примере. Задумывались ли вы о том, что на вашем телефоне есть скандинавские руны? А ведь значок Bluetooth – как раз рунические инициалы короля Харольда. Все дело в том, что скандинавские телеком-компании, вроде Nokia и Ericsson, были особенно сильны на рубеже веков.

В такой интерпретации выглядит все это довольно неприглядно: интернет пытаются забрать из рук независимого сообщества, чтобы ограничивать свободу и зарабатывать больше денег. Но борьбу за расширение влияния ITU можно трактовать и по-другому: как антиколониальную попытку уничтожить структуры господства, построенные представителями первого мира и выгодные лишь для них. Подавляющее большинство членов советов директоров ICANN или IETF – американцы и европейцы, так что для многих развивающихся стран усиление ITU - единственная возможность получить влияние хотя бы в формате «одна страна – один голос».

Выборы нового генерального секретаря ITU пройдут в сентябре. Нынешний генсек – китаец, а его предшественник был малийцем, который учился в Санкт-Петербурге и рассказывал Путину, что считает себя большим другом нашей страны. На этот раз у России свой кандидат – Рашид Исмаилов, бывший президент Вымпелкома. Единственный соперник, как водится – американец. Точнее, американка, с 1994 г. делавшая бюрократическую карьеру внутри самого ITU.

Теперь следить за этими выборами будет чуть интереснее, но кажется, что независимо от их исхода китайские иероглифы заменят скандинавские руны уже совсем скоро.

Крутое исследование из июльского номера American Economic Journal: как временная остановка «тиндера для аристократов» в викторианской Англии повлияла на расстановку политических сил в стране.

В XIX в. найти подходящую супругу графу или барону было непросто – требований к претендентке много, а те, кто им соответствует, обычно сидят по своим имениям во всех концах страны. Обычно пару искали на ежегодных «Лондонских сезонах», куда стекались холостые аристократы, чтобы принять участие в балах, ужинах и прочих мероприятиях, где можно быстро просвайпать вправо и влево максимум кандидатов.

Но в 1861 году у королевы Виктории умирают мама и муж. Она грустит, объявляет траур и на три года отменяет проведение «Сезонов»: неприятно для всех, но особенно чувствительно - для девушек-аристократок. Нравы викторианской Англии довольно строги: не успеешь найти мужа через пару лет после того, как вышла в свет - на всю жизнь получишь клеймо старой девы-неудачницы.

Дамы в спешке начали искать себе кавалеров, но оказалось, что без балов это сделать непросто. Пришлось соглашаться на не самых подходящих. У девушек, чей возраст женитьбы пришелся на годы без «Сезонов», вероятность выйти замуж за простолюдина - на 40% выше, чем у остальных. Но на этом последствия не заканчиваются.

Девушка, выходящая замуж за какого-нибудь безродного адвоката, серьезно подрывает политические перспективы семьи. Братья таких женщин на 50% (!) реже становились членами парламента: на содержание сестры приходилось тратить деньги, которые могли бы пойти на выборы, но главное – исчезала возможность воспользоваться политическими капиталом ее мужа-аристократа.
В тех районах, где женщины вступили в неравный брак, в 1870-е годы установились более высокие налоги – ведь аристократические семьи, потеряв политический капитал, проигрывали там выборы. Налоги устанавливали местные школьные советы, так что деньги шли на образование: так отмена балов помогла оплатить учебу в школе бедным английским детям. 
Ну а что сегодня? Конечно, богатые люди все еще женятся друг на друге. Но это скучно и очевидно. Гораздо интереснее подумать, как работает та часть нашего мира, что гордо называется себя меритократической.

Для начала – несколько вводных.

Во-первых, уровень интеллекта – один из главных критериев, объединяющих людей в пары. Если посмотреть на то, в чем похожи супруги, то корреляция уровней их IQ гораздо выше, чем корреляция черт характера.

Во-вторых, благодаря интернету перебирать партнеров в поисках оптимального гораздо легче, так что пары становятся более гомогенными. По интеллекту данных нет, но корреляция между супругами по уровню образования значительно выросла с 60-х.

А что происходит, если умные люди женятся друг на друге все чаще и чаще? Очевидно, у них рождаются умные дети – не только из-за генетики (IQ наследуем примерно на 60%), но и потому, что умные родители обеспечат ребенку все условия для развития. Например, будут больше с ним говорить: ребенок из образованной и обеспеченной семьи к четырем годам услышит от родителей на 32 миллиона слов больше, чем тот, чьи родители жили на пособие – и это окажет огромное влияние на развитие его интеллекта.

Формируется целый класс «наследственных меритократов» - даже если система работает идеально, а доступ к деньгам и власти распределяется только на основе личных заслуг, дети из таких семей будут обладать огромным преимуществом. И, в отличие от XIX века, будут выбирать партнера скорее не по внешности или титулу, а по интеллекту - и это сделает преимущества их собственных детей еще более неоспоримыми. Так уже работает с доходами: согласно одному исследованию, если бы сегодня люди выбирали себе супругов также, как в 60-е, то коэффициент Джини в США, отражающий уровень неравенства, мог бы упасть с 0.43 до 0.34.

Спасает нас от кастовой антиутопии только то, что ожидаемый IQ ребенка не является средним между IQ мамы и папы, а регрессирует к среднему (у умных родителей будет чуть пониже их среднего, а у глупых – чуть повыше).

Читал сегодня утром любопытную статью в The Economist про использование прогностических моделей в военных целях. Все начинается довольно прозаично – с нескольких примеров интересных разработок. 

MCOSM, которую сделали в Военно-морской академии США, предсказывает результаты конкретного столкновения по 30 параметрам вроде уровня военной подготовки, готовности логистических цепочек и качества принятия решений (в конце февраля модель поставила России 2 балла из 7, а Украине – 5; сегодня у обеих сторон – по «пятерке»).

Pioneer – это «военная метавселенная»: там все симулируется до мельчайших деталей, включая полеты отдельных пуль и уровень усталости солдат. Забавно, что компания-разработчик – бывший производитель компьютерных игр, которую в этом году купила BAE Systems. Причем компания-то была довольно второсортной – возможно, если покупка окажется выгодной, во время следующей продажи какой-нибудь Activision Blizzard главным покупателем будет уже не Microsoft, а Минобороны США.

RAND делает особенно крутую штуку, учитывая особенности сна, диеты и идеологии, чтобы предсказать желание солдат воевать – примерно то, что в компьютерных играх называлось «боевым духом» (в Rome: Total War, главной игре моего детства, галльские варвары бежали от римских легионов не потому, что проиграли бы, но потому, что мои преторианцы сражались до последнего, вселяя ужас в сердца врагов).

А потом я читаю: BRAWLER, симулятор воздушных боев, учитывает не только объективные данные, но и «ментальные и культурные факторы… в т.ч. моделирование мозга пилота». Звучит здорово, но… в модели предполагается, что «пилоты из демократий более креативны, чем те, что живут в авторитарных режимах».

Сначала я решил, что это абсолютный бред – свидетельство того, как классный инструмент можно испортить, если закладывать в него предпосылки, основанные на чьих-то идеологических предрассудках (и на желании какого-нибудь генерала получить модель, которая будет чаще предсказывать его победы над китайцами и русскими, давая лишний повод для очередной медали).

Но потом я начал думать и вспомнил, что есть как минимум один пример из книги Гладуэлла, который делает корреляцию между креативностью и типом политического режима вполне возможной.

В конце XX века самолеты Korean Air то и дело падали: с 1988 по 1998 у корейцев было 4,79 аварий на миллион взлетов – в 17 раз больше, чем у United Airlines. Причины были не до конца понятны: самолеты не слишком старые, с квалификацией пилотов все тоже вроде в порядке. Но в 1999 году, после очередной катастрофы, пришлось создать специальную комиссию для расследования. По его результатам выяснилось, что в все дело – в культурных установках корейцев. Современный самолет – сложная штука, поэтому в кабине всегда два пилота: если первый ошибается, то второй должен указать на ошибку, предотвратив катастрофу. Но корейская культура – очень иерархична, и второй пилот не чувствовал себя вправе перечить начальнику, подвергая сомнению его компетенции. Спорить начинали только тогда, когда было уже слишком поздно. Получалось, что в кабине самолета Korean Air как будто бы находился всего один человек – ведь только он по-настоящему принимал решения, не прислушиваясь к остальным (напоминает авторитарный режим, не правда ли?)

Любопытно, что для лечения этой проблемы все тренинги намеренно проводили на английском – говоря на чужом языке, корейцам было легче избавиться от иерархичности собственной культуры.

Эта история никак не доказывает, что граждане автократий менее креативны, чем те, кто живут в демократиях, но по крайней мере показывает, как может работать эта логика (не стоит забывать, что сама Корея к концу 90-х была вполне себе полноценной демократией).

Возможно, что коэффициент «демократической креативности» оправдан и основан на результатах какого-нибудь исследования. Но и версию с генералом-карьеристом я бы тоже не исключал.