Существует распространенная точка зрения, что передача полномочий на локальный уровень — залог принятия эффективных политических решений. Жители условной деревни Макондо отлично понимают, что им нужнее — банановая фабрика или кинотеатр, в отличие от чиновника, бывавшего в Макондо лишь один раз на торжественном открытии железнодорожной станции.

Такой оптимизм в отношении локальных сообществ отчасти связан с тем, что во второй половине XX века целый ряд историков, антропологов и даже экономистов показали, что местные сообщества могут довольно эффективно регулировать доступ к общим ресурсам без вмешательства государства. Элионор Остром описывала, как в Африке коренные жители без вмешательства государства создавали сложные механизмы раздельного выпаса скота на пастбищах, которые помогали избежать избыточной нагрузки на экосистему.

Эффективность данной модели достигается за счет повторения сходных взаимодействий между людьми. Как показал известный теоретико-игровой эксперимент Роберта Аксельрода, самой успешной стратегий в этом случае оказывается принцип «ты мне — я тебе». Скажем, на африканских пастбищах, где жители были вынуждены постоянно взаимодействовать между собой, слишком агрессивное поведение вызывало ответную агрессию и приводило к изоляции, а слишком пассивное — не позволяло выжить в условиях конкуренции. В выигрыше оказывались те, кто умел кооперироваться — подстраиваться под нужды других людей и договариваться об общих правилах. Благодаря этому в сообществе формировались все более сложные неформальные институты — например, механизмы разрешения споров и инструменты контроля за поведением отдельных членов общины.

Многие работы экономистов подтверждали, что децентрализация способствует снижению уровня коррупции и усилению подотчетности. В любопытном исследовании 316 китайских деревень профессор MIT показал, что для локальных лидеров оказывается важно уважение жителей, объединенных в устойчивые группы. Не только потому, что все мы — социальные животные, ищущие одобрения, но и потому, что поддержка этих групп помогала лидерам быстрее добиваться собственных целей. Уважение же, что неудивительно, можно заработать, если хорошо исполнять свою работу и не воровать.

Однако недавнее исследование профессора Йеля Дэниэла Маттингли показывает, что при определенных условиях все может происходить ровным счетом наоборот. Сильные местные сообщества могут сдерживать хищническое поведение центрального правительства, но ничто не мешает местным элитам вести себя хищническим образом, если они получают власть в свои руки. На примере Китая Маттингли показывает, что главы крупнейших семей, деревенские неформальные лидеры, получив назначение на пост мэра, начинали с подозрительным усердием продавать принадлежащие деревне земли. Они делали это гораздо чаще, чем мэры-варяги, и, похоже, получали солидные откаты, т.к. их действия регулярно вызывали недовольство местных жителей. Маттингли объясняет это тем, что неформальным лидерам, получившим формальную власть, становится легче обмануть жителей деревни, рассказав, что продажа земли окажется выгодной для всех без исключения жителей. Более того, когда формальная и неформальная власть объединяются в одних руках, пропадает система сдержек и противовесов: новый мэр уже не будет боятся, что деревенские старейшины обвинят его в коррупции, ведь главный старейшина — он сам. В итоге земли продаются, деньги уходят в карман мэра, а простые работяги осознают, что остались ни с чем, лишь после того, как поменять что-то становится сложно.

Одним словом, усиление низовых форм самоорганизации вовсе не гарантирует постепенного движения в сторону демократии. Местное самоуправление может действовать в своих интересах точно также, как и органы государственной власти.

​​Пандемия коронавируса COVID-19 вынудила правительства по всему миру ввести ограничения на перемещение населения городов, включая ежедневные поездки до работы и обратно. В ответ на это многие работодатели были вынуждены оперативно развернуть системы удаленной работы. Как результат, ряд высокообразованных специалистов в сфере экономики услуг получил возможность работать вдали от офисов.

Так, почти каждый третий взрослый житель Москвы перешел на удаленную работу, а количество запросы на аренду загородного жилья выросли почти в 3 раза. В то же время работники Кремниевой долины начали переезжать в другие штаты с более низкой ставкой арендной платы, что привело к падению цен на аренду в районе Сан-Франциско почти на 10% по сравнению с 2019 годом.

Последние исследования указывают на то, что пандемия стала лишь поводом для подобной миграции, а фундаментальные причины скрыты гораздо глубже. Гарвардский профессор Эдвард Глейзер, чья специализация — городская экономика, в недавнем исследовательском препринте высказал гипотезу о том, что в последние годы рост плотности расселения способствовал повышению производительности труда, однако не сопровождался адекватным улучшением качества городского управления. Новой моделью городского управления стала джентрификация: улучшение качество городской среды в отдельных районов, приводящее к росту ставки аренды и вынужденному переезду жителей. В результате благами джентрификации пользуются новые арендаторы, а социальные группы с низким доходом остаются вне программ городского развития.

Проблемными сферами городского управления автор считает недостаточную развитость инфраструктуры, избыточное регулирование малого бизнеса, а также усиливающееся неравенство. Так, Глейзер указывает, что города обеспечивают рост доходов для «креативного класса», но воспроизводят бедность среди нижних слоев населения. Наиболее же ярким примером проблем крупных городов Глейзер называет нехватку жилья. Рост числа офисных работников опережает темпы ввода нового жилья. В результате растут пробки. Как результат, указывает Глейзер, если в 1982 году ущерб от пробок составлял $15 млрд, то к 2017 он вырос более чем на порядок и составил $179 млрд.

Текст Глейзера не содержит прямых рекомендаций, однако передовой опыт в этой сфере обобщает Всемирный экономический форум. На недофинансирование инфраструктуры можно было закрывать глаза, пока она не приводила к массовым человеческим жертвам. Такие явления, как избыточная скученность людей, не казалась чем-то негативным. Ситуация изменилась с эпидемией коронавируса, опасность которой частично объясняется как раз повышенной плотностью расселения.

Решение, предлагаемое ВЭФ - инвестиции в городскую среду. На иллюстрации ниже видно, что расходы на инфраструктуру в развитых странах в последние годы падали. Недофинансирование говорит само за себя: в 2017 году губернатор штата Нью-Йорк был вынужден ввести чрезвычайное положение в Нью-Йоркском метро из-за массовых сбоев расписания и других происшествий (любопытный факт: учредителем метрополитена в городе Нью-Йорк является на сам город, а одноименный штат). По мнению авторов, повышение привлекательности городов возможно за счет поддержке «зеленого кейнсианства», устойчивых инфраструктурных решений, таких как жилье с солнечными панелями и зелеными крышами, повышение доступности качественного продовольствия в городах, внедрение интеллектуальных транспортных систем, озеленение улиц и внедрение адаптивной инфраструктуры. Все эти решения хорошо известны и уже внедрены в городах, которые из года в год занимают первые места в Global Livavility Index, таких как Вена, Мельбурн и Копенгаген. Возможно, жизнь в этих городах может показаться скучной на фоне динамики глобальных мегаполисов вроде Нью-Йорка, Сингапура или Лондона, зато создание возможностей для одних в этих городах не осуществляется за счет дискриминации других.

​​По данным Word Assoсiation Network, первые ассоциации с понятием bureaucracy — прилагательные inefficient, entrenched, Confucian, hierarchical, authoritarian, excessive и corrupt. Из первой семерки только одно выглядит как положительная характеристика. Между тем, роль чиновников в нашей жизни продолжает расти (скажем, в США доля гос. расходов в ВВП постепенно растет в последние 50 лет, несмотря на резкие колебания).

Совсем свежая статья в Public Administration Review рассказывает о характеристиках бюрократических систем, которые влияют на склонность чиновников к инновационности (чтобы измерить эту расплывчатую характеристику, авторы опрашивали бюрократов о том, насколько они боятся нарушить статус кво, насколько склонны к риску и насколько ценят креативность). Вывода основных два.

Во-первых, политизация бюрократии негативно влияет на инновационность. В идеальной системе политики должны оказывать минимум влияния на назначения бюрократов, а у самих чиновников должна быть возможность в течение карьеры переходить из частного сектора в государственный и обратно. Получается нестандартная версия веберианской идеальной бюрократии — хотя чиновники и не остаются в государственном секторе на всю жизнь, но существуют как автономная система, не зависящая от прихотей избранных населением лидеров государства. 

Вывод, честно говоря, довольно неочевидный. Например, если внимательнее посмотреть на переходы чиновников в частный сектор, то окажется, что у этой практики есть отнюдь не только положительные последствия. Множество исследований показывают, что такие практики, независимо от национального контекста, довольно опасны: создается слишком много возможностей для коррупции. Впрочем, такого рода перемещения продолжают существовать во множестве стран. В США она называется revolving door — речь прежде всего идет о переходе из чиновников в лоббисты и обратно. В Японии существует явление под названием Amakudari — уход чиновников на почетную пенсию в частные компании. Такие перемещения неоднократно пытались запретить, но лазейки для желающих после праведных трудов заработать еще и на каменные палаты всегда находились.

Во-вторых, обилие бюрократов с юридическим образованием также ведет к снижению инновационности государственного аппарата. Авторы предполагают, что ценности, воспитываемые у юристов, ведут к переоценке рисков и неприятию неопределенности. Они же предполагают, что ценности профессиональных менеджеров в некоторой степени противоположны — люди с таким образованием больше склонны к риску и открыты к новому. Кстати, именно лидеры государств с экономическим, научным или предпринимательским прошлым с большей вероятностью проводят экономические реформы.  Впрочем, как видно на прикрепленной картинке, право — все еще вторая по популярности специальность у мировых лидеров после довольно широкой категории “Politics and Economics”.

Уже писал об этом в своем ФБ, но продублирую здесь: 22 сентября закончится прием заявок на программу Schwarzman Scholars, по которой я учился в Китае в прошлом году. Поступать можно в том случае, если вам не исполнится двадцати девяти лет до 1 августа следующего года. Если вы читаете мой канал достаточно давно, то знаете, почему эта магистратура невероятно хороша, так что не буду утомлять подробностями. Если нет – можете прочитать пост в ФБ (https://www.facebook.com/alexander.zhuravlev.370/posts/3386249708104223) или сайт программы (https://www.schwarzmanscholars.org/).

Очень хочется, чтобы людей из России и постсоветского пространства среди Schwarzman Scholars было больше, так что готовьте эссе, собирайте рекомендации и пишите мне, если вдруг возникнут вопросы (только те, ответы на которые нельзя найти на сайте программы :)

Сходил на Лаовайкаст – по-моему, получился интересный разговор. Одна история оттуда кажется мне особенно важной, так что расскажу ее и здесь.

Несколько месяцев назад, после большой панельной дискуссии в колледже, мы все разошлись по небольшим аудиториям, чтобы лично задать вопросы заинтересовавшим нас экспертам – я выбрал одного китайского международника, регулярно выступающего на телевидении и, как объясняли мне китайцы, всегда довольно точно колебавшегося вместе с линией партии.

Один из американскх однокурсников, будущий офицер, задал вопрос о действиях китайских кораблей в Тайваньском проливе. Ответ эксперта, который я уже не воспроизведу дословно, был довольно прямолинеен: не стоит вам, янки, совать свой нос в наши дела, ведь вопрос с Тайванем – не что иное, как домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою (понятие, столь родное для русского уха).  Да и вообще Китаю не составит труда захватить Тайвань за пару недель – и если этого не происходит, то лишь потому, что компартия не нуждается в этом прямо сейчас.

Ответ, в общем-то, нельзя назвать неожиданным, но запомнилась мне реакция моих китайских однокурсников. Глубоко вестернизированные молодые люди, получившие западное образование; знающие, как корректно вести дискуссию о BLM и не пропускающие ни одного матча NBA, просто сияли от радости. Один из них даже хлопал в ладоши от восторга: в наших политических дискуссиях наконец-то прозвучала настоящая точка зрения Китая.

Мне кажется, тут есть важный урок. Запад часто переоценивает влияние мягкой силы на реальную политику: взглянув на распространение американской культуры, можно подумать, что США не нужны авианосцы и бомбардировщики – слишком велико очарование голливудского кино и слишком уж безальтернативной является культурная повестка, тон которой задается на страницах The New York Times.

На самом деле, лучшие ученики часто становятся опаснейшими врагами – талантливые выходцы из периферии, глубже всего разобравшиеся с тем, что представляет собой западная культура, становились самыми безжалостными борцами с колониальной системой в XX веке или c Pax Americana сегодня.
Хосе Рисаль, филиппинский гений, учившийся в Париже и Гейдельберге, говоривший едва ли не на десятке языков и переводивший для своих соотечественников Шиллера, стал одним из вдохновителей филиппинского национального движения. Мобуту, печально известный конголезский диктатор, прекрасно говорил по-французски, благодаря чему получил возможность получить неплохое образование и уехать в Бельгию, придя к власти, претворял в жизнь политику аутентичности, отказавшись от европейского культурного наследия. «Сочувствующий» Вьет Тан Нгуена, получивший в 2016 году Пулитцера и переведенный в прошлом году на русский, хорошо рассказывает о причинах: как бы глубоко вы не разбирались в сочинениях Платона, для коллективного Запада вы все равно останетесь полукровкой – статус, совершенно неприемлемый для талантливых и амбициозных, которые выбирают разрушение вместо прислужничества.

Кстати, с этим же предрассудком была связана и недооценка Росси: в 90-е казалось, что российские элиты, ринувшиеся в Куршевель и на Давос, глубоко и безнадежно погрязли в прелестях западной культуры. Но 2008 и особенно 2014 гг. показали, что локальная и сокращенная версия «века унижения» больно ударила по самооценке, так что многие из тех, кто принимает решения, только и ждали того, чтобы продемонстрировать свою независимость.

Одним слово, внешние атрибуты культурного доминирования оказываются обманчивыми – и не стоит удивляться, если через пару десятков Pax Americana будет разрушаться под ударами людей, которые искренне плакали после смерти Коби Брайанта.

​​В Великобритании упустили 16,000 кейсов covid-19 из-за ошибки в экселе: судя по всему, в одной из лабораторий достигли максимального размера файла (около миллиона строк в новых версиях и всего 65,000 – в старых), так что лишние данные просто обрезались. Несмотря на то, что цифры заболеваемости ежедневно анализируют миллионы людей по всему миру, подвох заметили далеко не сразу.    

Забавно подумать о том, сколько важных решений в мире принимается на основании моделей, построенных в экселе – часто неуклюжих, неэффективных, а иногда и просто ошибочных. Представим себе следующую историю: джентльмены в дорогих костюмах обсуждают перспективы нового порта в Джибути – многомиллиардного проекта, способного определить будущее целого региона. В их дискуссии будет много разных аргументов, но главный из них – результаты сложной финансовой модели, которую команда банка готовила последние несколько недель.

Несмотря на то, что участие в сделке принимает СЕО банка и первые лица Джибути, магическая цифра окупаемости появится только после того, как молодой аналитик руками вобьет в экселе формулу: INDEX, MATCH, SUMIF… Ему 23 года, он изучал в Йеле античную историю, но решил, что раз уж в нашем несправедливо устроенном мире нельзя заработать себе на жизнь чтением Плиния-старшего, то можно хотя бы получить от жизни максимум, зарабатывая 200 тысяч долларов в год в инвестбанке через пару лет после выпуска. Он, конечно ошибался: брать «максимум» от жизни сложно, если у тебя остается только 8 свободных часов в сутки, большую часть которых нужно потратить на сон. На часах пять часов утра, и дрожащие после четвертой банки энергетика руки предательски соскальзывают с нужной клавиши: в модели появляется лишний ноль, а порт в Джибути, похоже, оказывается нерентабельным.

Такое, кстати, случалось: в 2012 году Morgan Stanley потерял 6 миллиардов долларов (это примерно 10 годовых бюджетов Ивановской области), потому что аналитик использовал в формуле сумму двух ячеек, вместо их среднего. Еще несколько десятков таких же кейсов наверняка не стали достоянием публики, а еще о сотнях не узнали даже те, кто принимал участие в сделке – кому охота копаться в модели после того, как решение уже принято.  

Сложные модели и расчеты обычно кажутся внешнему наблюдателю объективными и безошибочными, особенно если вы не понимаете, как они работают. Рейтинг Doing Business был важным ориентиром для политиков по всему миру: успехи Грузии приводили в качестве примера для всех молодых демократий, а Путин требовал от правительства войти в топ-20 рейтинга в рамках своих майских указов 2012 г. обнаружили некие irregularities, так что рейтинг отозвали для проверки. Учитывая репутационные издержки такого решения, похоже, что проблемы возникли действительно серьезные.

Сложности с данными возникают даже у ученых. Тут примеров тысячи (вы наверняка слышали, что едва ли не половина исследований в социальных науках просто не воспроизводятся), но есть один совсем забавный: в 2014 году Science, один из самых престижных научных журналов в мире, опубликовал статью: оказывается, разговор с агитатором-геем на тему однополых браков может серьезно повлиять на взгляды человека по этому вопросу. Исследование вызвало много шума, вот только чуть позже оказалось, что аспирант сфальсифицировал данные – никогда не проводил опроса и просто выдумал результаты. Статью, конечно, отозвали, аспиранта осудили, но осадочек, что называется, остался.

Одним словом, everybody lies.

​​Если посмотреть на конфликт в Нагорном Карабахе, может показаться, что силы участников совершенно неравны. Примерно в пять раз больший военный бюджет Азербайджана (см. прикрепленную картинку), казалось бы, должен трансформироваться и в военное, и в дипломатическое преимущество. Понятно, что есть десятки важных побочных факторов, но один довольно интересный часто упускают из виду – размер диаспоры и ее международное влияние.

Число азербайджанцев в мире (~30 млн, из них 10 млн в Азербайджане) превышает число армян (~10 млн, из них 3 млн в Армении), однако значительная часть первых живет в Иране, а вот вторые чаще встречаются, например, в США и Франции. Присутствие в «стратегически важных» странах позволяет армянской диаспоре успешно лоббировать интересы своей страны.

Иногда это символические действия: несмотря на яростное сопротивление Турции, к 2019 году США официально признали геноцид армян 1915 года, а во Франции даже объявили 24 апреля официальным днем памяти. Не менее важна и финансовая поддержка: объем помощи США на душу населения в Армении самый высокий среди всех постсоветских стран за исключением Грузии. Это особенно любопытно, если учитывать, что Армения в последние 30 лет была союзником России, да и никогда не являлась самой проблемной страной бывшего СССР. Скажем, куда более бедный Таджикистан получил от США примерно в 5 раз меньше средств в пересчете на душу населения. Реакция мировых лидеров на текущий конфликт тоже во многом является следствием влияния диаспоры.

Почему это происходит? Даже по неофициальным оценкам, американцы армянского происхождения составляют всего 0,65% населения США (по данным переписи – и того меньше, 0,14%) – вроде бы слишком мало, чтобы оказать реальное влияние на американскую политику. Здесь нужно отметить несколько факторов, который позволили диаспоре стать влиятельной.

(1) Армянские сообщества сконцентрировано проживают на определенных территориях – прежде всего, в Калифорнии, Нью-Йорке и Бостоне. В некоторых электоральных округах американцы армянского происхождения могут составлять до 10% избирателей. Кроме того, немало армян проживает в т.н. swing states –  тех, что обычно определяют судьбу президентских выборов, т.к. колеблются между демократами и республиканцами. Например, в 2000 г. во Флориде Буш победил с преимуществом всего в 500 голосов, выиграв благодаря этому президентские выборы. Говорят, что большая часть местных 18,000 армян голосовали за него, т.к. демократическая администрация Клинтона отказывалась признать геноцид.

(2) Армянское сообщество в США и Европе хорошо организовано. Существует несколько фондов, собирающих деньги на развитие страны (скажем, Armenia Fund уже на протяжении 30 лет вкладывает деньги в строительство инфраструктуры в Нагорном Карабахе). Есть и специальные лоббистские организации – например, Armenian National Committee of America. Ее юридический статус позволяет политическую агитацию, так что раз в два года ANCA выставляет каждому из членов Конгресса оценку за позицию по «армянским вопросам».

(3) Благодаря тому, что первая волна эмиграции армян в США произошла еще в начале XX века, их потомки успели успешно интегрироваться в американское общество. Среди них были и члены конгресса, и высокопоставленные судьи, и даже один губернатор. Немало и бизнесменов, который помогают упомянутым выше фондам.

(4) Армянское правительство активно поддерживает отношения с диаспорой, понимая, что без ее влияния решать стоящие перед страной задачи будет сложно. До 2019 года в Армении даже существовало министерство по делам диаспоры (как в Израиле, Индии и, кстати, Азербайджане), а в 90-е годы министром иностранных дел был рожденный в США Раффи Ованнисян.  

И если пункты (1) и (3) – во многом историческая случайность, то (2) и (4) доступны всем – и тут у армянской диаспоры есть чему поучиться.

Последние лет пять слышно много разговоров о том, что Google и Facebook стали настолько могущественным, что скоро затмят своим влиянием государства. Тут и правда есть чего опасаться, но часто забывают, что такого рода ситуации уже не раз возникали в истории. В начале XIX века у Ост-Индской компании было в два раза больше солдат, чем в британской армии (см. отличный пост Камиля о Британской империи того времени как «франшизе для частных лавочек»), а состояние Джона Рокфеллера, владельца Standard Oil, в начале XX века составляло почти 3% ВВП США (для сравнения, сегодня у Джеффа Безоса примерно в три раза меньше).

Тем не менее, Ост-Индская компания благополучно умерла, Standard Oil была разбита на куски усилиями законодателей, а Британия и США все еще живее всех живых. До сих пор государствам всегда удавалось выходить победителями.

Похоже, что уже в ближайшее время Европейский союз введет довольно жесткие меры, чтобы ограничить влияние технологических гигантов – например, заставит их делиться данными с конкурентами, а то и вовсе попытается разбить компании на кусочки поменьше. Одна из причин – удивительная слабость FAANG в области лоббизма.

Скажем, у Microsoft, чья капитализация сегодня в полтора раза выше чем у Google, проблем с властями гораздо меньше. На VC пару дней назад вышла хорошая статья с анализом причин, и одна из них – тот факт, что после масштабных провалов в 2000-х Microsoft был вынужден научиться работать с государством. В 2000 г. компанию признали виновной в нарушении антимонопольного законодательства и чуть было не разделили на две части (в 2001 г. Microsoft все-таки выиграли апелляцию и заключили мировое соглашение с минюстом). Несмотря на это, компании все равно пришлось заплатить огромные штрафы, а Билл Гейтс даже заявлял в интервью, что одна из величайших стратегических ошибок Microsoft – провал на рынке смартфонов – была допущена именно из-за того, что компания была слишком сильно сфокусирована на судебных процессах. Сегодня Microsoft действует куда осторожнее – например, старается не оставаться на рынке единственным монополистом и даже публично выступает за активное регулирование рынка государством.

Умение правильно продвигать свои интересы – особое искусство, которое не всегда связано с умением построить эффективный бизнес. Мне очень нравится история, произошедшая двадцать лет. В 1998 году ЕС планировал запуск евроцентовых монет. Если не вдаваться в подробности, то монеты 20 и 50 центов хотели сделать почти идентичными – это проще и дешевле. Однако такое решение грозило огромными убытками для владельцев вендинговых машин – существующие автоматы не могли различать монеты одинакового размера, так что на модификацию систем распознавания пришлось бы потратить много денег. European Vending & Coffee Service Association (EVA) пыталась добиться того, чтобы монеты сделали разными, однако инертная европейской бюрократии не реагировала.

Пришлось срочно искать группу, чьи интересы пересекались с интересами владельцев вендинговых машин. К счастью, владельцам кофе-автоматов повезло - оказалось, что слабовидящим и слепым будет сложно отличать монеты одинакового размера друг от друга. Совместными усилиями (деньги бизнесменов и политический капитал слабовидящих) монеты все-таки сделали разными.

Когда на следующие слушания в Конгрессе о судьбе Facebook Цукерберг приведет с собой парочку слепых, мы поймем, что компания выбрала правильную стратегию и останется жива. Впрочем, это также будет означать, что технологические гиганты смирились с превосходством государства, начав играть по его правилам.

Пару недель назад губернатор Камчатки заявил, что создаст в регионе министерство счастья. Об этом забыли почти сразу, но на самом деле тема куда важнее, чем может показаться. Мне повезло убедиться в этом на собственном опыте: в 2018 году я работал в министерстве счастья Дубая (точнее, в организации, которая называлсь Smart Dubai и отвечала, помимо счастья, еще и за продвижение технологий «умных городов»). Забавно, что попал я туда после того, как вдохновился курсом поведенческой экономики в магистратуре Sciences Po, а сегодня узнал, что камчатский губернатор тоже учился там почти два десятка лет назад.

Современный мир одержим показателями, которые отлично смотрятся в презентациях институтов по стратегическому развитию, но имеют довольно опосредованное отношения к реальному счастью людей: километры построенных дорог, тонны произведенного угля, десятки запущенных спутников и, конечно, магические проценты годового роста ВВП.

Многие мои друзья с иронией относятся к тем, кто утверждает, что присоединение Крыма сделало российский народ счастливее, ведь «величие страны» - абсолютно воображаемый, выдуманный абстрактный концепт, никак не влияющий на реальную жизнь. Но те же друзья с почти религиозной неистовостью смотрят на цифры роста ВВП, утверждая, что стагнация российской экономики делает их несчастными. Их собственные зарплаты и уровень жизни могут расти, но тревогу вызывает сам факт, что показатели в отчетах Всемирного банка недостаточно хороши – как будто мы играем в «Цивилизацию», где итоговая победа будет присуждена тому, кто наберет больше всего экономических очков.  

Уровень ВВП, конечно, связан с счастьем, да и чувство национальной гордости тоже играет свою роль, но существуют и десятки других, не менее важных факторов – например, плотность социальных связей (чтобы не утомлять вас ссылками на десятки статей, просто посоветую прочитать переведенную на русский книгу Лэйарда о науке о счастье). Я не предлагаю идти по пути неолуддизма: дороги должны строиться, а спутники запускаться, но есть важная деталь – эти показатели не должны являться самодостаточными целями. Если задуматься, то единственное, что по-настоящему важно – то, как чувствуют себя люди. Мы все как будто бы понимаем это, но все еще восхищаемся примером китайских чиновников, которых увольняют и продвигают за рост ВВП, а не за счастье жителей подвластных им регионов.

Россия – не слишком счастливая страна. По рейтингам World Happiness Report мы находимся лишь на 73 месте среди 153 стран – ниже Таджикистана или Гондураса., а российские мужчины чаще всех в мире совершают самоубийства (по общему показателю мы находимся на третьем месте). Кажется, что нам бы точно не помешало министерство счастья.

В этом вопросе у нас даже есть шансы стать первооткрывателями: сегодня в мире все еще слишком мало стран, которые всерьез используют уровень счастья как KPI. Есть знаменитый пример Бутана, с его Gross National Happiness, упоминаемым даже в конституции; есть Дубай, лидеры которого заявляли, что хотят сделать город самым счастливым на планете. Но это пока лишь робки шаги первопроходцев в мире, который все еще не может оторвать взгляд от графиков роста ВВП.

В прошлом году один мой шведский друг в ответ на вопрос о жизненных целях сказал, что хочет сделать шведов самой счастливой нацией на земле - тогда мы посмеялись над его словами, добавив, что такие «проблемы первого мира» могут быть только у скандинавов, которые уже построили у себя идеальное общество. Но позже, немного подумав, я понял, что это, возможно, единственная по-настоящему достойная политическая цель.

​​Два отличных научных проекта ребят из MIT, которые не поленились оформить свои результаты так, что на сайтах можно залипнуть на пару часов.

Pantheon составляет рейтинги всех знаменитых людей, когда-либо живших на земле. Здесь можно узнать, что Москва занимает 6 место в среди самых влиятельных городов в коллективной памяти человечества, а в топ-50 попали всего 3 азиатских мегаполиса. Неожиданно, но среди топ-3 самых важных людей в мировой истории нет ни одного политика – это пророк Мухаммед, Иисус и Леонардо да Винчи. Тут миллион крутых настроек для визуализации – можно показывать рейтинги по отдельным профессиям, странам, городам и эпохам и строить кучу разных графиков. Единственный минус – сайт работает довольно медленно.

Global Language Network сделали очень наглядную карту самых влиятельных мировых языков: у них есть несколько вариантов, но особенно показательной выглядит та, что построена на основе переводов книг между разными языковыми парами. Английский ожидаемо в центре, но любопытно понаблюдать, например, за французским и русским – вокруг них сформированы неожиданно большие кластеры языков бывших колоний и малых народов. В случае русского это интересным образом характеризует советскую культурную политику. Кстати, их оригинальное исследование показывает, что чем ближе к центру в этой сети находится язык, тем больше его носителей окажутся знаменитыми согласно данным Pantheon.

Хороший знакомый, автор отличного канала, открыл свою школу по подготовке к IELTS с преподавателями-выпускниками Кембриджа. Если кому-то актуально - очень рекомендую.

Меня зовут Камиль Галеев, я автор Высокой Порты. Начиная с весны, я занимался подбором команды и проработкой учебных планов для открытия собственного проекта - онлайн-школы для подготовки к экзамену IELTS Academic - ieltsy.school.

Курс рассчитан на один месяц, программу занятий составляла наш методист Юлиана Дементьева - PhD in Education Кембриджского университета. Занятия по активным скиллам - Writing и Speaking ведут англичане, выпускники топовых вузов Великобритании. Writing преподает выпускник Кембриджа, а Speaking - выпускники Сент-Эндрюса. Пассивные навыки, Reading и Listening, ведут опытные русскоязычные преподаватели.

Курс состоит из восьми двухчасовых занятий и пробного экзамена. Три занятия посвящены Speaking, три – Writing, и два сдвоенных занятия – Reading+Listening. Таким образом, фокус сделан на активных навыках, занятия по которым составляют 75% курса. По итогам занятий вам будут давать домашние задания, чтобы вы смогли отточить изученные на занятиях приемы и получить обратную связь от преподавателя.

Перед началом курса вы сдаете диагностический тест, и наш методист намечает вам индивидуальные учебные цели – learning objectives. Это позволит вам сосредоточиться на проработке именно тех моментов, которые у вас проседают.

По окончании курса, вы пройдете четырехчасовой пробный экзамен по всем модулям экзамена IELTS Academic. Принимать экзамен у вас будут британские преподаватели, причём не те, которые вели у вас курс. Это позволит вам еще раз проверить свои навыки тайм- и стресс-менеджмента, чтобы не растеряться на экзамене.

Первые два потока будут запущены 4 и 5 ноября. Расписание курса:

Группа 1.

Среда: 19.00-21.00, Пятница: 16.00-18.00

Группа 2.

Четверг: 19.00-21.00, Суббота 14.00-16.00.


Курс стоит 24999 рублей. Введя скидочный купон SUBLIMEPORTE вы можете получить 20% скидку – и тогда цена составит 19999 за курс.

Наш сайт ieltsy.school


Мы в соцсетях:

Telegram

Vkontakte

​​Вот что пишет в своём фейсбуке адвокат Михаил Бирюков по поводу задержания сегодня утром Камиля Галеева, автора Высокой Порты:

"Пока я пытаюсь попасть в ОМВД к Николаю Касьяну, мне со всей Москвы звонят задержанные, их родственники и друзья. Сегодня в 8 утра к историку Камилю Галееву пришли по месту прописки в Зеленограде, задержали и отправили в Зеленоградское ОМВД. Как оказалось, его вычислили по камерам, сфотографировали 23 января на Тверской. Кроме этого фото были ещё и другие, одно – из паспорта, остальные – из соц. сетей. Кроме того, у полицейских была информация о том, что он писал для «Новой газеты» и других изданий. В том числе о том, что он автор исторического канала https://t.me/sublimeporte.

Из ОМВД его отвезли в Зеленоградский суд и дали 10 суток. Сейчас его собираются отправлять во 2-й спецприемник в Мневниках. Редкая оперативность, слаженность и единодушие полиции и суда."

Ни в ОВД, ни в суде к нему не допустили адвоката. Мама Камиля, Римма Галеева, сказала мне, что на судебное заседание не пустили и родственников, сославшись на то, что сегодня выходной.Т.к. спецприёмники сегодня переполнены, не факт, что Камиль сейчас находится в спецприёмнике №2. Завтра должна состояться апелляция в суде.

Хочу отметить, что упоминание его телеграм канала и публикаций в Новой Газете со стороны полицейских меня настораживает. В своих публикациях Камиль никогда не призывал людей к политическим, а тем более к противозаконным действиям, а содержание его канала посвящено его призванию - истории.

Надеюсь, что завтра после апелляции суд всё-таки освободит Камиля!

#freekamilgaleev

Щит и меч из Европы, или как Китай блокирует санкции США

Китай вводит новые механизмы защиты от экстратерриториальных санкций, обязывая местные компании сообщать о любой возможной угрозе со стороны третьих государств. Можно предположить, что в ближайшее время Блокирующие правила будут направлены на защиту китайских компаний в наиболее принципиальных для КНР отраслях, к примеру, на рынке полупроводников.

Подробнее новых о правилах блокировки иностранных санкций читайте на нашем сайте:
https://asiabblog.com/2021/02/shhit-i-mech-iz-evropy-ili-kak-kitaj-blokiruet-sanktsii-ssha/

Статья из поста выше открыла для меня неожиданный факт – оказывается, для смягчения эффекта от санкций Китай вдохновлялся опытом Европейского союза, который занимался подобными ухищрениями еще во второй половине 90-х, пытаясь продолжить торговать с Ираном, несмотря на американские запреты.

Когда я жил в Китае, у меня создавалось ощущение, что ЕС – оставшийся где-то на задворках современного мира неповоротливый бюрократический монстр – тысячи важных чиновников, рассекающих по улицам ЕС на электрических велосипедах, выглядят прогрессивно, но, в отличие от американских стартаперов или китайских функционеров, уже давно не оказывают влияния на то, куда движется человеческая цивилизация. Но покопавшись в этой теме чуть глубже, я понял, что недооценивал влияние ЕС – и самое удивительное, что значительную часть этого влияния обеспечивала именно армия скучных чиновников, стремящихся зарегулировать каждую мелочь в своих постановлениях (да-да, мы все помним про знаменитый стандарт, описывающий максимальную кривизну огурцов экстра- и первого класса - не более 10 мм на каждые 10 см длины!)

Недавно как раз прочитал отличное интервью о т.н. «Брюссельском эффекте»: чрезвычайно проработанные ограничения, создаваемые европейской бюрократией для товаров, поступающих на рынок ЕС, зачастую становятся мировыми стандартами, по которым производятся не только товары, предназначенные для рафинированных европейских покупателей, но и те, что продаются людям в странах попроще. За пределы ЕС эти ограничения распространяются по двум причинам.

Во-первых, если компании вынуждены производить продукты, удовлетворяющие европейским требованиям, зачастую оказывается проще подстроить под эти стандарты весь бизнес, чем диверсифицировать продукты по регионам. Особенно заметно это в IT – скажем, принятие GDPR (постановление ЕС о защите персональных данных) привело к тому, что многие компании распространили его нормы на всех своих пользователей – выделять граждан ЕС в отдельную когорту было бы слишком накладно – как с финансовой, так и с репутационной точки зрения.

Во-вторых, некоторые страны поменьше иногда просто к̶о̶п̶и̶р̶у̶ю̶т творчески перерабатывают европейское законодательство, которое оказывается особенно удобным для этих целей: нормы не только прописываются очень детально, но и переводятся на множество языков, так что латиноамериканские или некоторые африканские государства могут даже не заморачиваться с переводом. Этот аргумент показался мне особенно забавным: иногда на работе думаешь, что слайд, над которым ты работаешь сейчас, наверняка кто-то уже делал, так что было бы куда проще этому человеку позвонить, чем заново считать цифры и рисовать графики – похоже, законодателям такие мысли тоже не чужды.

Автор интервью, кстати, написала о Брюссельском эффекте целую книгу – я пока прочитать не успел, но выглядит интересно.

Гонконг расширяет возможности для частного капитала

Гонконг, ориентируясь на Кайманы, провёл реформу частных инвестиционных фондов. Новый способ управления капиталом предоставляет полную договорную свободу. Однако, несмотря на высокую схожесть кайманского инвестиционного "золотого стандарта" и гонконгских Limited Partnership Fund, между ними есть существенные отличия.

Подробнее о том, чем реформа может быть интересна российскому бизнесу, и как она повлияет на интеграцию Гонконга в район "Большого залива", читайте на нашем сайте:
https://asiabblog.com/2021/02/gonkong-sorevnuetsya-s-kajmanami-za-chastnyj-kapital/

С.С. Цыплаков: “Не имея мощной производственной базы внутри страны, сложно говорить о долгосрочном выходе на китайский потребительский рынок”

Торговля с Китаем и выход на рынок Поднебесной давно интересуют российский бизнес. Однако наполнение двусторонних торгово-экономических отношений, к сожалению, не коррелирует с высоким уровнем сотрудничества на официальном уровне. Каковы основные препятствия для дальнейшего развития торговли, и откроет ли 14-й пятилетний план Китая новые возможности для России - об этом редакция Asia Business Blog поговорила с Сергеем Цыплаковым, который более 10 лет возглавлял Торговое представительство России в Китае.

Полный текст интервью читайте на нашем сайте:
https://asiabblog.com/2021/04/china-russia-trade/

Несколько дней назад Китай разрушил национальную систему дополнительного онлайн-образования: теперь компании, которые преподают школьные предметы, должны регистрироваться как некоммерческие организации и не смогут привлекать финансирование из-за рубежа. Рынок быстро отреагировал: акции TAL Education на прошлой неделе упали на 70%, а New Oriental Education потеряла больше половины стоимости.

В общем, «атакующий собственных гигантов Китай задумал разгромить еще одну индустрию». По крайней мере, так утверждает заголовок на ленте.ру — можно подумать, что китайское правительство обезумело и просто уничтожает частный бизнес без причин, начав с Джека Ма, который мозолил глаза своей независимостью, продолжив DiDi, которые посмели выйти на IPO в Штатах, и теперь взявшись за образовательные стартапы.

Про то, зачем Китаю нужно было остановить Ant Financial, отлично написал Саша Габуев (если коротко, бизнес-модель Ant была взрывоопасной — люди и бизнес получали необеспеченные ссуды у местных банков, чья непрозрачность и сомнительное финансовое состояние давно вызывали опасения у регуляторов). Попробую рассказать, почему и «разгром образования» — вполне оправданное действие для правительства, которому в кошках важен не цвет, а эффективность ловли мышей.

Во-первых, расцвет дополнительного образования налагает огромные финансовые обязательства на родителей. В условиях чудовищной конкуренции поступить в хороший университет без дополнительной подготовки почти невозможно, так что 60% китайских школьников занимаются с репетиторами (SCMP и вовсе пишет, что родители в среднем тратят на дополнительное образование детей 17,400 долларов в год, но наверняка неаккуратно обращается с цифрами). Конфуцианскому Китаю всегда было свойственно истовое отношение к учебе, но сегодня это стало опасным — из-за огромных расходов китайские семьи не стремятся заводить детей, несмотря на отмену политики «одна семья — один ребенок». Избавив родителей от необходимости платить за репетиторов, Китай рассчитывает хотя бы немного улучшить ситуацию с рождаемостью в стране, которая стоит едва ли на пороге демографической катастрофы.

Во-вторых, рынок репетиторов усугубляет неравенство. Если государственных школ уже недостаточно для того, чтобы поступить в университет, у детей из необеспеченных семей остается минимум шансов на то, чтобы вырваться из бедности. Насколько остро это проблема стоит в современном Китае — не до конца понятно, но некоторые исследования показывают, что китайское общество постепенно становится все более ригидным: детям все еще удается зарабатывать больше денег, чем родителям, но лишь благодаря общему росту экономики, а вот вырваться за пределы своего социального класса становится все сложнее. Возможно, атака на рынок репетиторов сделает доступ к высшему образованию чуть более меритократичным.

В-третьих, бесконечная учеба негативно сказывается на ментальном здоровье детей. По данным опроса 2015 года, еще до бума образовательных стартапов, школьники в среднем тратили 50 минут в будние дни и около трех часов выходные на дополнительные занятия. Если прибавить к этому три часа, ежедневно уходящие на подготовку домашнего задания и то время, которые дети проводят в школе, то получится, что свободного времени у китайских школьников почти что и нет. Натаскивание к тестам, которым занимаются репетиторами, редко делает детей умнее, зато явно не приносит радости.

В целом, действия Китая и правда неоднозначны — они точно вызывают вопросы о стабильности правил игры для бизнеса, так что компаниям, даже не связанным с образованием, теперь будет куда сложнее привлекать финансирование. Но вот безрассудными их назвать нельзя — даже в конфуцианской стране «меньше» образования иногда может оказаться правильным решением.

Иногда я играю в довольно веселую игру — пытаюсь понять, как работает мышление у людей, которых считаю дураками или сволочью.

Самое простое — понять чужие аргументы, построенные в общей для вас системе ценностей. Тут достаточно сделать две вещи: проанализировать лучшую, а не худшую версию логики «противника» и предположить, что некоторые посылки, которые кажутся вам ложными, на самом деле правдивы.

Я до сих пор хорошо помню, как впервые осмыслил роулзовский аргумент о справедливом обществе, тогда еще с презрением относясь к левым идеологиям. Основа аргумента — заявление, что (1) наши способности по большей части определены случайностью. Я долгое время считал эту предпосылку ложной, но когда допустил ее истинность, увидел, что дальнейшая логическая цепочка кажется почти безупречной. (2) Учитывая случайность, справедливо ли определять, как должно быть устроено идеальное общество, за «вуалью неведения», не зная, кем ты родишься — ни пола, ни социального класса, ни уровня интеллекта? Абсолютно. (3) Предпочли бы ли мы тогда общество, где неравенство существует только тогда, когда помогает наиболее угнетенным? Похоже, что да. «Черт возьми, я понял, как мыслят леваки», — подумал тогда я, ну а позже и сам стал таким.

Этот подход работает и с более сомнительными идеологиями. Например, часть аргументации инцелов строится на логике, удивительно напоминающей построения феминисток или сторонников Critical Race Theory. Умеренная версия «инцеловского» аргумента про «монополию на секс» выглядит так: (1) Женщины определяют, с кем заниматься сексом (2) Мужчины, которых природа не одарила красотой, лишаются секса, что несправедливо и делает их несчастными (3) Предпочтения женщин можно скорректировать общественными стандартами, чтобы доступ к сексу распределялся более равномерно, а часть мужчин перестали угнетать. Тезисы (1) и (3) выглядят сомнительно, но если допустить, что есть люди, верящие в их истинность, то логическая цепочка не выглядит фундаментально ошибочной.

Следующий этап — принять ценности, отличные от тех, что вы разделяете. Мой любимый пример — «Доктрина фашизма» Муссолини и Джентиле — здесь счастье индивидов и их права вообще не являются ценностью, важно лишь благо независимой сущности — государства. Чтобы понять, как люди верят в другие ценности, нужна уже не логика, а правильный настрой. Мне, например, помогает чтение текстов художников — скажем, «Манифест футуризма» Маринетти приводит меня в настроение, в котором я верю в абсолютную ценность красоты — понятия совершенно абстрактного и неутилитарного. Если после этого взяться за Муссолини, становится легче поверить, что можно пожертвовать чувствами людей ради блага абстрактного государства.

Наконец, самое сложное — принять модели мышления, которые вообще не основаны на логике. Вот отрывок из дискуссии, где верующий утверждает: нет такого факта, который убедил бы его отказаться от веры в бога. Кажется, это форменный идиотизм — разве не очевидно, что ваши представления о мире должны обновляться на основе фактов?

Обычно для того, чтобы примерить на себя такие модели мышления, люди пьют аяуаску с шаманами или открывают для себя «двери восприятия» с помощью мескалина. До этого этапа я пока не дошел, но думаю, что есть один факт, который каждый из нас принимает на веру — существование нашего сознания (или, как говорят философы, «квалиа»). Какие факты убедят вас в том, что вы – философский зомби, который ведет себя как человек, но ничего не ощущает? Когда вы поверите, что вы – машина, у которой нет мыслей? Думаю, таких фактов не существует, хотя и доказать обратное невозможно (доказательства существования сознания есть только в вашем сознании – а это крайне сомнительный способ построить аргумент). Если попытаться отрефлексировать, что вы чувствуете, когда говорите «я знаю, что я существую», то можно понять, что чувствуют верующие люди, когда говорят «я знаю, что существует Бог» – это просто ощущение, «встроенное» в сознание, отказаться от которого невозможно. Мне эта аналогия помогла стать немного толерантнее к верующим.

Любопытно наблюдать, как люди вокруг панически боятся цифровой диктатуры — доступа в рестораны по QR-кодам, камер в метро с определением лиц и телефонов, предлагающих вам купить стиральную машину через час после того, как вы упомянули это слово в разговоре с мамой. Можно выбрать жалобы на любой вкус: от абсурдистских стенаний Михалкова и аудитории «Одноклассников» о коварном Билле Гейтсе, вживляющим чипы под видом вакцины до вполне респектабельных многостраничных рассуждений европейских бюрократов, из последних сил сопротивляющихся и китайскому государству, и американским tech-гигантам.

Лично я думаю, что все эти жалобы, независимо от их интеллектуальной состоятельности, обречены на провал: мы перестанем бояться и полюбим Большого Брата в одной из его ипостасей уже в ближайшие десятилетия. Почему это произойдет — тема для отдельного поста, но сегодня хочу ответить на одно распространенное возражение: «люди не отдадут свои свободы добровольно, а забрать их силой будет слишком сложно — может быть, получится в Китае, но точно не в свободном западном мире», — говорят мне мои друзья, безропотно отдавшие фейсбуку столько данных, что его алгоритмы оценивают их характер точнее, чем супруг или лучшая подруга.

Человечество вообще с удовольствием расстается со своими свободами ради блага коллективных сущностей, зачастую страдая в момент расставания, но позже описывая эти события в учебниках как «уверенный шаг на пути прогресса». Таких примеров много, но особо примечательными мне кажутся две «революции».

Первая — довольно очевидный пример, прочно усвоенный читающей публикой благодаря Харари. Переход от охоты и собирательства к земледелию (вспомните пятый класс школы: это ведь первый шаг становления цивилизации!), на самом деле сделал людей больными и несчастными. Мужчины-земледельцы потеряли примерно 10 часов свободного времени в неделю по сравнению с охотниками, а женщины стали отдыхать вообще в два раза меньше — 20 часов в неделю вместо 40. Из-за однообразного питания земледельцы стали больше болеть, их зубы испортились, а рост уменьшился. Кроме того, работа землепашца — монотонная и абсолютно неинтеллектуальная — наверняка вредит психике куда больше, чем более разнообразный труд охотника.

Вторая революция чуть более любопытна. Начну с вопроса: зачем была построена Великая китайская стена? Скорее всего, ваш ответ так или иначе будет строиться вокруг государства, которое защищалось от варварских набегов. Даже забавные фрики, утверждающие, что стену построили древние славяне, никак не опровергают этот нарратив — просто полчища варваров оказываются с другой стороны стены, что для нашего рассуждения не имеет ровно никакого значения. И там, и там государство защищает мирных тружеников от набегов омерзительных, грязных и неграмотных дикарей, мечтающих о том, чтобы сжечь поля и обесчестить женщин.

Джеймс Скотт в «Против зерна» пишет, что защита от внешних набегов была не единственной целью. Еще одной, возможно не менее важной, было удержание китайских налогоплательщиков в границах империи. Многие из них, особенно жившие на окраинах, не испытывали ни малейшего желания оставаться в рамках государства и с радостью присоединялись к «варварам», где не нужно было платить налоги или служить в армии. Такая ситуация не была уникальной для Китая: примерно то же самое происходило и в поздней Римской империи. Вот только официальная историография того времени, как и современные школьные учебники, старательно избегают этих тем — они подрывают основы стандартного цивилизационного нарратива (отрывок из книги Скотта есть здесь).

Можно пытаться бежать от цифровой диктатуры: не пользоваться инстаграмом, включать режим инкогнито не только для порнхаба, но и для гугла или держать постоянно включенным VPN. Это бесполезно. Большой Брат настигнет нас всех так же, как это уже произошло с государством, и мягко убедит в том, что это было сделано для нашего же блага.