Конструктивизм или стандарт?
На эпоху глобального перелома в архитектуре, произошедшей на рубеже 1920-х годов, и на её причины, интересно посмотреть глазами непосредственных участников событий.
Архитектор Яков Рубанчик в 1920-х учился во ВХУТЕИНе (бывшей Академии художеств), а в 1929 оставил довольно эмоциональные воспоминания - как участник “конструктивистского переворота” на факультете, и как свидетель появления печальных тенденций в авангарде.
Важно сказать, что в 1929 Рубанчик - уже признанный архитектор, получивший не менее 12 премий на конкурсах, а с группой “ленинградской четвёрки” объединения архитекторов-урбанистов (АРУ) - Рубанчик, Меерзон, Барутчев и Гильтер, в 1929 победил в конкурсе и строил в Ленинграде четыре образцовые фабрики-кухни, самая масштабная из которых - “Фабрика-кухня Московского-Нарвского района” (илл. 1-4).
На эпоху глобального перелома в архитектуре, произошедшей на рубеже 1920-х годов, и на её причины, интересно посмотреть глазами непосредственных участников событий.
Архитектор Яков Рубанчик в 1920-х учился во ВХУТЕИНе (бывшей Академии художеств), а в 1929 оставил довольно эмоциональные воспоминания - как участник “конструктивистского переворота” на факультете, и как свидетель появления печальных тенденций в авангарде.
Важно сказать, что в 1929 Рубанчик - уже признанный архитектор, получивший не менее 12 премий на конкурсах, а с группой “ленинградской четвёрки” объединения архитекторов-урбанистов (АРУ) - Рубанчик, Меерзон, Барутчев и Гильтер, в 1929 победил в конкурсе и строил в Ленинграде четыре образцовые фабрики-кухни, самая масштабная из которых - “Фабрика-кухня Московского-Нарвского района” (илл. 1-4).
“Вспомним 22, 23, 24 годы в АХ! Студенчество, оторванное от западных влияний, варится в собственном соку: из пальцев выжимает “новую” форму, изобретает теории, методы. Старики почуют на лаврах: делают монументальные кубы и гуськи, колонны без капителей, считая весь этот арсенал пролетарской архитектурой. Позднее просачиваются Корбюзье, Мендельсон, Таут. Студенчество с трепетом и волнением “пожирает” их, пытается разобраться в них, постичь их. Старики (Фомин, Руднев) считают бездарями, чертёжниками [Корбюзье, Мендельсона]. Молодёжи стало легче, стали подражать, перестали жить в напряженном, творческом состоянии, перестали придумывать утопические, несбыточные мечты. <...> Старики протестуют: “Нет, Палладио лучше!” Дальше стало совсем легко: думали уже не головой, а рейсшиной - длинные окна, консоли et cetera. Старики сдаются: Руднев считает себя ярым “корбюзистом”, с тем, чтобы завтра отказаться от него. Троцкий, этот индивидуалист, который так берёг свою индивидуальность, который везде проявлял “своё лицо” - и то не удержался”.
“Стандарт, шаблон и архитектурная безыдейность обуревает всеми: все вводят километровой длины горизонтальные окна, на крыше - пергола, I-й этаж на колоннах”...
“Спешка, нет времени думать об архитектуре, надо думать только о рациональности, экономии и полном удовлетворении тех требований, которые предъявляет наша эпоха и наши ресурсы”. “Архитектура - скрижали истории. Что скажут о нас: революция создала коробку без лица!”.
👍31💔8
Forwarded from Советский Ленинград
В следующую субботу, 15 февраля 2025, в 14:00 прочитаю в Музее мостов (ЦМЖТ) лекцию «Несбывшийся Ленинград: Метро, которого нет».
Когда, по каким проектам, почему и зачем начали строить метро в Ленинграде? Кто был инициатором строительства, а кто — руководителем?
Как должны были выглядеть станции первой очереди по результатам архитектурных конкурсов? Стеклянные колонны, стеклянные стены, стеклянные полы, мраморные люди и потолки с подсветкой — что сбылось, а что нет? Почему первая линия красная, а буква «М» — синяя? И почему не надо путать три разных «М»?
Ответы на эти и многие другие вопросы, развенчивания мифов, новые данные и картинки, домашние задания и призы ждут вас 15 февраля в 14:00 в Музее мостов на Мучном переулке, дом 2.
Это бесплатно, но нужно записаться по телефону (+7 812) 310-22-18. Да-да, наша выставка «Дорога Победы Ивана Зубкова» работает здесь же.
p. s. а на другую лекцию запись уже закрыта: все места разобрали меньше чем за сутки.
Когда, по каким проектам, почему и зачем начали строить метро в Ленинграде? Кто был инициатором строительства, а кто — руководителем?
Как должны были выглядеть станции первой очереди по результатам архитектурных конкурсов? Стеклянные колонны, стеклянные стены, стеклянные полы, мраморные люди и потолки с подсветкой — что сбылось, а что нет? Почему первая линия красная, а буква «М» — синяя? И почему не надо путать три разных «М»?
Ответы на эти и многие другие вопросы, развенчивания мифов, новые данные и картинки, домашние задания и призы ждут вас 15 февраля в 14:00 в Музее мостов на Мучном переулке, дом 2.
Это бесплатно, но нужно записаться по телефону (+7 812) 310-22-18. Да-да, наша выставка «Дорога Победы Ивана Зубкова» работает здесь же.
p. s. а на другую лекцию запись уже закрыта: все места разобрали меньше чем за сутки.
👍11
Архитектурный диалог
Рассматривая проекты “несбывшегося Ленинграда” 1930-х, можно увидеть что-то вроде архитектурных диалогов - возникавших, как кажется, не по совпадению.
В 1933-34 годах Игорь Явейн разрабатывает концепцию реорганизации Московского вокзала - как известно, уже в 1900-е не отвечавшего требованиям времени и столичного города. Проект был выполнен по современной схеме, с разделением потоков пассажиров и городского транспорта. Здание Тона и прилегающие - сносились, а привокзальная площадь увеличивалась на 100 метров в глубину - для устройства въездов. Чтобы “удержать” это гигантское пространство, возник фасад вокзала огромной высоты.
В эти же годы архитектор Яков Рубанчик, «в порядке личной инициативы и предложения», создаёт серию градостроительных этюдов «Каким бы я хотел видеть свой Ленинград». Эскизные проекты реконструкции городских площадей он делает с целью придания им большей значимости и выразительности, и - сохраняя историческую застройку.
На площади Восстания он предлагает создание высотной доминанты - путем надстройки здания бывшей Балабинской гостиницы - именно в том месте, где Невский проспект «делает единственный на своем протяжении изгиб» - и объединяет его огромной аркой - над Гончарной улицей, со зданием старого вокзала Тона. Этот почти “россиевский” приём - аллюзия к арке Главного штаба (тоже на изломе), даёт название проекту “Ворота в город”. Визуально, перспективой Невского, площадь соединяется с Адмиралтейством в один ансамбль. В жертву приносится лишь башенка вокзала, для чистоты приёма (но в общем, она могла бы и остаться - архитектор убрал её из-за вторых часов).
Архитектура новой башни - в духе времени, и ясно, что достаточно условна, но градостроительно, мне кажется, проект был интересен.
Этюды Рубанчика были опубликованы в ежегоднике Ленинградского Союза архитекторов. Думаю, благодаря тому, что зодчие Ленинграда ещё могли высказываться, и не только в публичных обсуждениях, но и своим творчеством, многих ошибок и сносов удалось избежать.
#вокзалы
Рассматривая проекты “несбывшегося Ленинграда” 1930-х, можно увидеть что-то вроде архитектурных диалогов - возникавших, как кажется, не по совпадению.
В 1933-34 годах Игорь Явейн разрабатывает концепцию реорганизации Московского вокзала - как известно, уже в 1900-е не отвечавшего требованиям времени и столичного города. Проект был выполнен по современной схеме, с разделением потоков пассажиров и городского транспорта. Здание Тона и прилегающие - сносились, а привокзальная площадь увеличивалась на 100 метров в глубину - для устройства въездов. Чтобы “удержать” это гигантское пространство, возник фасад вокзала огромной высоты.
В эти же годы архитектор Яков Рубанчик, «в порядке личной инициативы и предложения», создаёт серию градостроительных этюдов «Каким бы я хотел видеть свой Ленинград». Эскизные проекты реконструкции городских площадей он делает с целью придания им большей значимости и выразительности, и - сохраняя историческую застройку.
На площади Восстания он предлагает создание высотной доминанты - путем надстройки здания бывшей Балабинской гостиницы - именно в том месте, где Невский проспект «делает единственный на своем протяжении изгиб» - и объединяет его огромной аркой - над Гончарной улицей, со зданием старого вокзала Тона. Этот почти “россиевский” приём - аллюзия к арке Главного штаба (тоже на изломе), даёт название проекту “Ворота в город”. Визуально, перспективой Невского, площадь соединяется с Адмиралтейством в один ансамбль. В жертву приносится лишь башенка вокзала, для чистоты приёма (но в общем, она могла бы и остаться - архитектор убрал её из-за вторых часов).
Архитектура новой башни - в духе времени, и ясно, что достаточно условна, но градостроительно, мне кажется, проект был интересен.
Этюды Рубанчика были опубликованы в ежегоднике Ленинградского Союза архитекторов. Думаю, благодаря тому, что зодчие Ленинграда ещё могли высказываться, и не только в публичных обсуждениях, но и своим творчеством, многих ошибок и сносов удалось избежать.
#вокзалы
👍27🥴6👏4🤔1
"… За повышение качества проектирования…!"
Эпоха 1930-х - 1950-х - так называемый “золотой период” советской архитектуры, создала образ архитектора-творца - как такую влиятельную волевую личность, пробивающую все преграды, чтобы строить для народа прекрасные дома. Да, не без этого... А вот некоторые факты говорят ещё точнее, как работалось обычным архитекторам в мастерских, где проектировали “сталинки” до деталей.
В первом номере “Архитектуры и строительства Ленинграда” за 1950 год, в передовице “За повышение качества проектирования! За удешевление строительства!”, критиковавшей всё - и отсутствие комплексной механизации, и некачественные типовые (а по жизни - индивидуальные) конструкции, на выходе более дорогие, чем собранные прямо на площадке, и низвергались некоторые архитекторы - за дорогостоящие украшательства, увидела такое:
На технический (рабочий) проект жилого дома - 20 тыс. кубов, (условная семиэтажка 18*50 м) отводилось 30 календарных (!) дней. За вычетом на копировальные работы (тушью на кальке - в том числе), сметы и их проверку (это главное) - на “рабочку” оставалось 12-15 дней. Спасала положение лишь шестидневная рабочая неделя... Между нами, в этой ситуации многим было за что "украшательства" не полюбить…
Эпоха 1930-х - 1950-х - так называемый “золотой период” советской архитектуры, создала образ архитектора-творца - как такую влиятельную волевую личность, пробивающую все преграды, чтобы строить для народа прекрасные дома. Да, не без этого... А вот некоторые факты говорят ещё точнее, как работалось обычным архитекторам в мастерских, где проектировали “сталинки” до деталей.
В первом номере “Архитектуры и строительства Ленинграда” за 1950 год, в передовице “За повышение качества проектирования! За удешевление строительства!”, критиковавшей всё - и отсутствие комплексной механизации, и некачественные типовые (а по жизни - индивидуальные) конструкции, на выходе более дорогие, чем собранные прямо на площадке, и низвергались некоторые архитекторы - за дорогостоящие украшательства, увидела такое:
На технический (рабочий) проект жилого дома - 20 тыс. кубов, (условная семиэтажка 18*50 м) отводилось 30 календарных (!) дней. За вычетом на копировальные работы (тушью на кальке - в том числе), сметы и их проверку (это главное) - на “рабочку” оставалось 12-15 дней. Спасала положение лишь шестидневная рабочая неделя... Между нами, в этой ситуации многим было за что "украшательства" не полюбить…
👍33🤷♀5👏5❤3💔1
По особому заказу
"Архитектура СССР" в 1935 годурепостнула напечатала карикатуру из журнала “Крокодил”, отметившую новую тенденцию - "советского капромантизма”:
По Москве прошел слух, будто бы Дом композиторов построят в форме лиры. Редакция, изумлённая "неожиданным полетом архитектурной мысли", попросила художника Константина Ротова пофантазировать на эту тему и изобразить улицу, застроенную во вкусе заказчиков - по их профессиональной принадлежности.
Не могу сказать, был ли действительно такой проект, но вспоминая, например, стиль ВСХВ, в терминах тех лет - довольно "мелкобуржуазный", с её умилительными павильонами - “рюмками” и “пудреницами", мог и быть, но к счастью (или нет?) всё обошлось.
"Архитектура СССР" в 1935 году
По Москве прошел слух, будто бы Дом композиторов построят в форме лиры. Редакция, изумлённая "неожиданным полетом архитектурной мысли", попросила художника Константина Ротова пофантазировать на эту тему и изобразить улицу, застроенную во вкусе заказчиков - по их профессиональной принадлежности.
Не могу сказать, был ли действительно такой проект, но вспоминая, например, стиль ВСХВ, в терминах тех лет - довольно "мелкобуржуазный", с её умилительными павильонами - “рюмками” и “пудреницами", мог и быть, но к счастью (или нет?) всё обошлось.
😁21👏9👍4
Шкатулка под "шубой"
Исторические здания для реставраторов почти всегда “шкатулочка с сюрпризом”, и с последующими приключениями.
Вот из последнего, к примеру: на днях с коллегами в Выборге, в простом (по виду) здании, нашли “затворницу”:
финский функционализм (поздний Уно Ульберг) “законсервировали” в слоях пост-советского ремонта, выровнив ступени плиткой, как "по уставу" - под 90 градусов (это, кстати, частая история), но главной неожиданностью оказалась уцелевшая отделка: наливное мозаичное покрытие терраццо. Его черный бетон с мраморной крошкой - сахарно-белой в изломе, виден на первом фото.
Ну а поскольку весь этот блеск и роскошь на фоне пыли и без полировки не очевиден, я сфотографировала похожее покрытие - увиденное в тот же день, неподалёку.
В здании поздней финской неоклассики декораторы 1930-х решили немного порезвиться. Вестибюль встречает посетителя ещё вполне приличным полом - со строгими квадратами в латуни, затем - торжественный подъём по лестнице - почти как нашей, дальше - узор играется в меандр, будто из домотканых ковриков (исчезает четкий контур), а наверху, в фойе, уже какой-то беспредел-фриволитэ из тетриса с супрематизмом, и замечу - в интерьере неоклассики. Кстати, на балконах главного фасада раньше был свастический узор, и возможно, эти Г-образные переплетения - его "разбитые" фрагменты, своеобразный отклик на символ солцеворота.
Известно, что терраццо был популярен в петербургских зданиях, и можно только фантазировать, как живо мог бы развиваться декоративный стиль в 30-х.
Исторические здания для реставраторов почти всегда “шкатулочка с сюрпризом”, и с последующими приключениями.
Вот из последнего, к примеру: на днях с коллегами в Выборге, в простом (по виду) здании, нашли “затворницу”:
финский функционализм (поздний Уно Ульберг) “законсервировали” в слоях пост-советского ремонта, выровнив ступени плиткой, как "по уставу" - под 90 градусов (это, кстати, частая история), но главной неожиданностью оказалась уцелевшая отделка: наливное мозаичное покрытие терраццо. Его черный бетон с мраморной крошкой - сахарно-белой в изломе, виден на первом фото.
Ну а поскольку весь этот блеск и роскошь на фоне пыли и без полировки не очевиден, я сфотографировала похожее покрытие - увиденное в тот же день, неподалёку.
В здании поздней финской неоклассики декораторы 1930-х решили немного порезвиться. Вестибюль встречает посетителя ещё вполне приличным полом - со строгими квадратами в латуни, затем - торжественный подъём по лестнице - почти как нашей, дальше - узор играется в меандр, будто из домотканых ковриков (исчезает четкий контур), а наверху, в фойе, уже какой-то беспредел-фриволитэ из тетриса с супрематизмом, и замечу - в интерьере неоклассики. Кстати, на балконах главного фасада раньше был свастический узор, и возможно, эти Г-образные переплетения - его "разбитые" фрагменты, своеобразный отклик на символ солцеворота.
Известно, что терраццо был популярен в петербургских зданиях, и можно только фантазировать, как живо мог бы развиваться декоративный стиль в 30-х.
❤22👍14👏5
23 февраля – день рождения "сталинской архитектуры".
23 февраля 1932 года было принято решение Политбюро о результатах Всесоюзного конкурса Дворца Советов (Протокол ПБ № 89)
Высшие премии получили Иван Жолтовский, Борис Иофан и Гектор Гамильтон (фото 1,2,3). Все три проекта были выполнены в гипертрофированных классических формах и приёмах эклектики. До итого события "советским стилем" считался конструктивизм.
Результат конкурса был использован властью как демонстрация неприятия конструктивизма и прямое указание к введению нового официального стиля, называемого сейчас "сталинский ампир".
Участники конкурса, среди которых было много иностранцев (в том числе Корбюзье), симпатизирующих социализму - после революции поддержавшему идеи модернизма, были шокированы внезапным разворотом. Руководство Конгресса новой архитектуры (СИАМ) обратилось к Сталину с письмом, но конечно, ответа не последовало.
Конструктивизм оказывается де-факто запрещен, и архитектура СССР переориентируется на возрождение «классического наследия».
Важно сказать, что стилистический переход был уже финальным изменением - типологически государственная архитектура начала меняться в 1927-1928 годах (конец НЭПа) - с отказом от массового строительства квартирного жилья и запретом частных инвестиций в жильё (намного превышавших государственные). Одновременно разворачивается кампания ”обобществления быта” - с домами-коммунами, общественными банями и фабриками-кухнями. Благоустроенным государственным жильём обеспечивается правящий класс, в градостроительных решениях в приоритете - не квартальная жилая застройка, а центричные схемы с периметральными парадными зданиями и площадями.
Точкой, закрепившей стиль на четверть века, станет художественная реформа 1932 года с госцензурой, и более ни один проект не утвержается, если не использует «приёмы классической архитектуры».
(использованы материалы публикаций Д. Хмельницкого)
23 февраля 1932 года было принято решение Политбюро о результатах Всесоюзного конкурса Дворца Советов (Протокол ПБ № 89)
Высшие премии получили Иван Жолтовский, Борис Иофан и Гектор Гамильтон (фото 1,2,3). Все три проекта были выполнены в гипертрофированных классических формах и приёмах эклектики. До итого события "советским стилем" считался конструктивизм.
Результат конкурса был использован властью как демонстрация неприятия конструктивизма и прямое указание к введению нового официального стиля, называемого сейчас "сталинский ампир".
Участники конкурса, среди которых было много иностранцев (в том числе Корбюзье), симпатизирующих социализму - после революции поддержавшему идеи модернизма, были шокированы внезапным разворотом. Руководство Конгресса новой архитектуры (СИАМ) обратилось к Сталину с письмом, но конечно, ответа не последовало.
Конструктивизм оказывается де-факто запрещен, и архитектура СССР переориентируется на возрождение «классического наследия».
Важно сказать, что стилистический переход был уже финальным изменением - типологически государственная архитектура начала меняться в 1927-1928 годах (конец НЭПа) - с отказом от массового строительства квартирного жилья и запретом частных инвестиций в жильё (намного превышавших государственные). Одновременно разворачивается кампания ”обобществления быта” - с домами-коммунами, общественными банями и фабриками-кухнями. Благоустроенным государственным жильём обеспечивается правящий класс, в градостроительных решениях в приоритете - не квартальная жилая застройка, а центричные схемы с периметральными парадными зданиями и площадями.
Точкой, закрепившей стиль на четверть века, станет художественная реформа 1932 года с госцензурой, и более ни один проект не утвержается, если не использует «приёмы классической архитектуры».
(использованы материалы публикаций Д. Хмельницкого)
👍22❤18👏5🤡3👎1😁1🤔1