ВЫСОКОФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК С КПТСР - РИСКИ В ТЕРАПИИ
(высокофункциональный - тот, который хорошо справляется с жизнью: умеет работать, организовывать процессы, анализировать информацию, решать проблемы - лучше, чем это делает большинство людей. Для окружающих типично считывать такого человека как сильного, бесстрашного и неуязвимого)
Если у человека так хорошо получается с жизнью - в чем может быть проблема?
1. «Это не травма». Многих терапевтов полностью сбивает с толку, когда человек хорошо держится. Да, это все еще так - не все знают, что комплексная травма может не проявляться ни заметными флэшбэками, ни бурными чувствами.
Мало того, высокофункциональным людям не верят, даже когда они описывают состояния, требующие срочной помощи психиатра - потому что в голове собеседника это не вяжется с функциональностью.
Если терапевт не может идентифицировать травму - терапия не начнется.
2. «Ваша функциональность оскорбляет чувства терапевта». Высокофункциональный человек с кПТСР выглядит неуязвимым. Это - характерно посттравматическое впечатление: в результате травмы человек разучился плакать, но научился сворачивать горы в одно лицо. Оно полностью обманчиво - неуязвимых людей не бывает. Наоборот, чем дальше спрятана боль - тем она будет сильнее, когда вы с ней встретитесь.
Неуязвимая фигура часто актуализирует чужой стыд - я бы даже сказала, она его пылесосит. Если у терапевта болевая точка на месте «насколько я хорош?» - а это встречается часто - терапевт невольно сравнивает себя с высокофункциональным клиентом и приходит к выводу, что он, терапевт, справляется так себе, какой стыд. И так как это чувство стыда возникает в присутствии человека с кПТСР - то психика терапевта назначает клиента на должность стыдящей фигуры: и проблемы решает, и вопросы задает, и спорит, - точно думает, что я не ок.
У терапевта возникает несовместимое с терапией желание, чтобы клиент как-то скромнее проявлялся и больше слушался. Если терапевт не в сознании, то он не успевает остановить свой порыв и срывается в прямое давление и даже нападение на клиента. Следует обрыв терапии.
Если таких расставаний несколько, может быть очень большой соблазн решить, что дело в вас: со мной сложно, травмированные люди неосознанно повторяют свою травму, и т.п. Тем более что ваше прошлое состояло из вашей ответственности за все, что с вами происходит.
Помогает - оценить ваш вклад и вклад терапевта. Что конкретно делали вы, как на это ответил терапевт, пытался ли он хоть как-то вырулить. Если бы это было с вашей подругой (другом), что бы вы сказали по этому поводу.
Эти два пункта, связанные с недостаточной квалификацией терапевта - решаемы. Если я знаю, что помощь возможна, я вывезу за счёт стойкости, найду терапевта, взяв количеством попыток.
Но есть еще одна проблема - количество боли и страха, спрятанных под диссоциацией.
3. «Проклятый ящик Пандоры». Контакт с диссоциированными чувствами, когда его давно не было — это убийственно. Нет, не так. ЭТО - УБИЙСТВЕННО. Когда первые разы входишь в контакт с теми чувствами, которые были полностью выключены, чтобы выжить — это далеко не теплая встреча. Наоборот, это самое кошмарное, что можно представить.
Из-под диссоциации внешне неуязвимого человека распаковывается опыт угрозы жизни. Реалистичной. И оказывается, что там огромные объемы страха и боли, которые никогда не были пережиты.
Никакие навыки саморегуляции не помогают почти никак, идет резкое, практически неконтролируемое обострение. Ощущение «я умру» и невозможность ничего делать продолжаются от нескольких дней до нескольких недель после сессии – хотя предполагается, что терапия должна помогать.
Сверхспособности «я ничего не боюсь, потому что ничего не чувствую» больше нет, и возникает вопрос: а как без нее вообще? Как тогда быть с обязательствами, которые есть у большинства людей: делами, работой, отношениями, детьми? Я не могу ими заниматься в таком состоянии, но я не могу все бросить. И для чего тогда терапия, если после нее становится настолько хуже? Когда уже кончится высвобождение страха и боли в таком количестве?
(высокофункциональный - тот, который хорошо справляется с жизнью: умеет работать, организовывать процессы, анализировать информацию, решать проблемы - лучше, чем это делает большинство людей. Для окружающих типично считывать такого человека как сильного, бесстрашного и неуязвимого)
Если у человека так хорошо получается с жизнью - в чем может быть проблема?
1. «Это не травма». Многих терапевтов полностью сбивает с толку, когда человек хорошо держится. Да, это все еще так - не все знают, что комплексная травма может не проявляться ни заметными флэшбэками, ни бурными чувствами.
Мало того, высокофункциональным людям не верят, даже когда они описывают состояния, требующие срочной помощи психиатра - потому что в голове собеседника это не вяжется с функциональностью.
Если терапевт не может идентифицировать травму - терапия не начнется.
2. «Ваша функциональность оскорбляет чувства терапевта». Высокофункциональный человек с кПТСР выглядит неуязвимым. Это - характерно посттравматическое впечатление: в результате травмы человек разучился плакать, но научился сворачивать горы в одно лицо. Оно полностью обманчиво - неуязвимых людей не бывает. Наоборот, чем дальше спрятана боль - тем она будет сильнее, когда вы с ней встретитесь.
Неуязвимая фигура часто актуализирует чужой стыд - я бы даже сказала, она его пылесосит. Если у терапевта болевая точка на месте «насколько я хорош?» - а это встречается часто - терапевт невольно сравнивает себя с высокофункциональным клиентом и приходит к выводу, что он, терапевт, справляется так себе, какой стыд. И так как это чувство стыда возникает в присутствии человека с кПТСР - то психика терапевта назначает клиента на должность стыдящей фигуры: и проблемы решает, и вопросы задает, и спорит, - точно думает, что я не ок.
У терапевта возникает несовместимое с терапией желание, чтобы клиент как-то скромнее проявлялся и больше слушался. Если терапевт не в сознании, то он не успевает остановить свой порыв и срывается в прямое давление и даже нападение на клиента. Следует обрыв терапии.
Если таких расставаний несколько, может быть очень большой соблазн решить, что дело в вас: со мной сложно, травмированные люди неосознанно повторяют свою травму, и т.п. Тем более что ваше прошлое состояло из вашей ответственности за все, что с вами происходит.
Помогает - оценить ваш вклад и вклад терапевта. Что конкретно делали вы, как на это ответил терапевт, пытался ли он хоть как-то вырулить. Если бы это было с вашей подругой (другом), что бы вы сказали по этому поводу.
Эти два пункта, связанные с недостаточной квалификацией терапевта - решаемы. Если я знаю, что помощь возможна, я вывезу за счёт стойкости, найду терапевта, взяв количеством попыток.
Но есть еще одна проблема - количество боли и страха, спрятанных под диссоциацией.
3. «Проклятый ящик Пандоры». Контакт с диссоциированными чувствами, когда его давно не было — это убийственно. Нет, не так. ЭТО - УБИЙСТВЕННО. Когда первые разы входишь в контакт с теми чувствами, которые были полностью выключены, чтобы выжить — это далеко не теплая встреча. Наоборот, это самое кошмарное, что можно представить.
Из-под диссоциации внешне неуязвимого человека распаковывается опыт угрозы жизни. Реалистичной. И оказывается, что там огромные объемы страха и боли, которые никогда не были пережиты.
Никакие навыки саморегуляции не помогают почти никак, идет резкое, практически неконтролируемое обострение. Ощущение «я умру» и невозможность ничего делать продолжаются от нескольких дней до нескольких недель после сессии – хотя предполагается, что терапия должна помогать.
Сверхспособности «я ничего не боюсь, потому что ничего не чувствую» больше нет, и возникает вопрос: а как без нее вообще? Как тогда быть с обязательствами, которые есть у большинства людей: делами, работой, отношениями, детьми? Я не могу ими заниматься в таком состоянии, но я не могу все бросить. И для чего тогда терапия, если после нее становится настолько хуже? Когда уже кончится высвобождение страха и боли в таком количестве?
❤160😢45🔥33👍24
ВЫСОКОФУНЦИОНАЛЬНОЕ КПТСР: СТОИТ ЛИ ВЫХОДИТЬ ИЗ ДИССОЦИАЦИИ
Тяжелый период - серия длительных эмоциональных флэшбэков - продолжается несколько месяцев.
У меня был такой опыт. В это время терапия как бы нужна, потому что одной вообще очень страшно, но именно улучшения состояния она не давала месяцами. Давала опыт понимания себя, давала ощущение, что мир не рушится, это просто чувство такое - но вот именно легче мне не становилось. Вопрос «я не могу рисковать своей налаженной жизнью» я решала для себя так, что я сейчас проигрываю в функциональности, но выигрываю в контакте с собой.
Очень оправдана на этом этапе медикаментозная поддержка – разовая или постоянная. Джеффри Янг, Джанет Клоско и Марджори Вайсхаар в книге "Схема-терапия: практическое руководство" пишут, что если человек при выходе из диссоциации (на языке схема-терапии "из режима Отстраненного защитника") испытывает слишком сильные чувства – может быть нужно медикаментозное лечение. Важно, чтобы препараты были подобраны так, чтобы в терапии все-таки было над чем работать.
Хорошая новость в том, что острое состояние - конечно. Его нужно пережить. И чтобы пережить получилось, нужно безопасное место, в котором человек может спокойно - при поддержке близких и/или терапевта - ждать, когда пройдет боль. Не у всех есть такое место, такие близкие, такой терапевт. Прорвавшиеся через диссоциацию массивы страха и боли и так трудно выносить – а если еще и в жизни не самый безоблачный период, люди выбирают вообще не лезть в этот ящик Пандоры, и имеют на это право.
Вполне себе решением может быть остаться на время в защитном коконе. Кокон дает функциональность – и она тоже нужна.
Я знаю, как живется в коконе, и знаю - как без.
И я совершенно не уверена, что я бы лучше пережила тяжелейшие годы (ребенок с особенностями и приемная дочка-подросток) без кокона. Было бы тогда у этих двух моих детей образование 9 классов - я не уверена. Всё-таки эти выживальщические конструкции - закрыться, ожесточиться и усилиться - не случайны. Они помогают.
Но когда кокон стал в принципе не нужен - дети худо-бедно выросли, их стало не нужно постоянно спасать и учить - я поняла, что есть жизнь, помимо решения проблем, и что я не могу ее просто жить - у меня сыплется здоровье, я не чувствую никакого смысла в том, что я делаю, и у меня необычные для моего характера проблемы с людьми - я ощущаю свою отгороженность буквально физически, как будто я за стеклянной стеной. И главное, я совершенно не представляю, как жить по-другому. Как можно по-другому себя чувствовать.
Через несколько месяцев кокон рассыпался. Это было очень болезненно, и вопрос насчёт того, могу ли я с кем-то разделить свое бессилие, не стоял вообще. Не стало экзоскелета в виде «я справляюсь», одна я не могла в принципе.
Мне повезло - у меня было теплое место, в котором я могла это пережить. В тот момент мне не нужно было работать, и у меня было много поддержки. Есть идея, что проявления травмы отталкивают людей и разрушают отношения – но это не касается близких отношений. Если человек переживает шок и горе – а это и были шок и горе, которые догнали меня из прошлого - то близкие отношения это выдерживают, люди остаются вместе в горе и радости.
Отдавать ли свое доверие в руки другого человека, когда я совсем ничего не могу, а вдруг на моем «не могу» закончатся отношения – это вопрос не только травмы. Это еще вопрос личных ресурсов и отчаяния. Ресурсов у меня не было совсем, а отчаяния, наоборот, было очень много. Обычно как-то так и начинается новая жизнь.
Но для меня спорно - хотя я рада тому, что со мной это произошло - стоит ли себя подталкивать к выходу из кокона, когда теплого места снаружи нет.
Может, этот кокон - кого надо кокон.
Но можно, находясь в коконе, знать: это не навсегда. И это пройдет.
Пока не двигаться в сторону весны, потому что не время. И даже не лежать в эту сторону. А просто помнить, что весна бывает. И где-то внутри ощущать, что когда-то я смогу в эту сторону развернуться, как свернувшийся еж.
Тяжелый период - серия длительных эмоциональных флэшбэков - продолжается несколько месяцев.
У меня был такой опыт. В это время терапия как бы нужна, потому что одной вообще очень страшно, но именно улучшения состояния она не давала месяцами. Давала опыт понимания себя, давала ощущение, что мир не рушится, это просто чувство такое - но вот именно легче мне не становилось. Вопрос «я не могу рисковать своей налаженной жизнью» я решала для себя так, что я сейчас проигрываю в функциональности, но выигрываю в контакте с собой.
Очень оправдана на этом этапе медикаментозная поддержка – разовая или постоянная. Джеффри Янг, Джанет Клоско и Марджори Вайсхаар в книге "Схема-терапия: практическое руководство" пишут, что если человек при выходе из диссоциации (на языке схема-терапии "из режима Отстраненного защитника") испытывает слишком сильные чувства – может быть нужно медикаментозное лечение. Важно, чтобы препараты были подобраны так, чтобы в терапии все-таки было над чем работать.
Хорошая новость в том, что острое состояние - конечно. Его нужно пережить. И чтобы пережить получилось, нужно безопасное место, в котором человек может спокойно - при поддержке близких и/или терапевта - ждать, когда пройдет боль. Не у всех есть такое место, такие близкие, такой терапевт. Прорвавшиеся через диссоциацию массивы страха и боли и так трудно выносить – а если еще и в жизни не самый безоблачный период, люди выбирают вообще не лезть в этот ящик Пандоры, и имеют на это право.
Вполне себе решением может быть остаться на время в защитном коконе. Кокон дает функциональность – и она тоже нужна.
Я знаю, как живется в коконе, и знаю - как без.
И я совершенно не уверена, что я бы лучше пережила тяжелейшие годы (ребенок с особенностями и приемная дочка-подросток) без кокона. Было бы тогда у этих двух моих детей образование 9 классов - я не уверена. Всё-таки эти выживальщические конструкции - закрыться, ожесточиться и усилиться - не случайны. Они помогают.
Но когда кокон стал в принципе не нужен - дети худо-бедно выросли, их стало не нужно постоянно спасать и учить - я поняла, что есть жизнь, помимо решения проблем, и что я не могу ее просто жить - у меня сыплется здоровье, я не чувствую никакого смысла в том, что я делаю, и у меня необычные для моего характера проблемы с людьми - я ощущаю свою отгороженность буквально физически, как будто я за стеклянной стеной. И главное, я совершенно не представляю, как жить по-другому. Как можно по-другому себя чувствовать.
Через несколько месяцев кокон рассыпался. Это было очень болезненно, и вопрос насчёт того, могу ли я с кем-то разделить свое бессилие, не стоял вообще. Не стало экзоскелета в виде «я справляюсь», одна я не могла в принципе.
Мне повезло - у меня было теплое место, в котором я могла это пережить. В тот момент мне не нужно было работать, и у меня было много поддержки. Есть идея, что проявления травмы отталкивают людей и разрушают отношения – но это не касается близких отношений. Если человек переживает шок и горе – а это и были шок и горе, которые догнали меня из прошлого - то близкие отношения это выдерживают, люди остаются вместе в горе и радости.
Отдавать ли свое доверие в руки другого человека, когда я совсем ничего не могу, а вдруг на моем «не могу» закончатся отношения – это вопрос не только травмы. Это еще вопрос личных ресурсов и отчаяния. Ресурсов у меня не было совсем, а отчаяния, наоборот, было очень много. Обычно как-то так и начинается новая жизнь.
Но для меня спорно - хотя я рада тому, что со мной это произошло - стоит ли себя подталкивать к выходу из кокона, когда теплого места снаружи нет.
Может, этот кокон - кого надо кокон.
Но можно, находясь в коконе, знать: это не навсегда. И это пройдет.
Пока не двигаться в сторону весны, потому что не время. И даже не лежать в эту сторону. А просто помнить, что весна бывает. И где-то внутри ощущать, что когда-то я смогу в эту сторону развернуться, как свернувшийся еж.
❤234🔥43👍21😢16🤔1🤗1
ЧАСТО ЛИ ВСТРЕЧАЕТСЯ КПТСР?
Джанина Фишер - одна из ведущих исследовательниц травмы - говорит, что травма - это не что-то редкое. И чаще всего травма - это результат серии выносимых, обычных событий, а не одного невыносимого.
Посттравматические симптомы есть у 40 % людей. Длительная травматизация (кПТСР) встречается чаще, чем разовая (ПТСР).
ДЖАНИНА ФИШЕР: Было время, когда мы определяли травму как событие, выходящее за рамки нормального человеческого опыта. Помните?
РУТ ВЕЗЕРФОРД: Да, помню. Предполагалась угроза для жизни.
ДФ: Как же мы тогда ошибались. Мы думали, что это явление редкое. Сейчас же мы знаем, что 70% представителей человеческой расы будут травмированы в течение своей жизни (и в переводе, и в оригинале "будут травмированы", но по контексту речь идет о тяжелом опыте - лишь потенциальной травматизации - примечание мое), и, вероятно, у около 40% разовьются посттравматические проблемы. Так что это не что-то, что выходит за пределы нормы (статистической нормы. То есть травма, в том числе комплексная - это скорее типичный случай, чем очень редкий - примечание мое).
...
ДФ: Травмой может быть единичное событие, серия событий или ряд длительно действующих обстоятельств. Рабство было таким рядом, как и насилие в отношении детей, домашнее насилие, война, Холокост. На самом деле, люди чаще травмируются при воздействии таких длящихся обстоятельств, чем в ходе единичного происшествия, случившегося в их в остальном простой и спокойной жизни. И затем, это событие, серия событий или ряд длительно действующих обстоятельств превышают индивидуальную способность справляться и активируют чувство угрозы жизни".
Источник - интервью Джанины Фишер с Рут Везерфорд, перевод Ивана Стригина, 2021.
Я все время об этом говорю - что травматический след оставляют за собой очень разные, часто нестрашные обстоятельства - такие, когда "никто не умер", - но связанные с хроническим стрессом.
Джанина Фишер говорит "чувство угрозы жизни". И это кажется странным, так как отсылает к опыту чисто физической угрозы - смертного ужаса, "я умру здесь буквально, физически". Хотя известно, что травма развивается не только в результате опыта смертного ужаса - но и опыта неволи, и нарушения отношений.
Видимо, слова "угроза жизни" описывают не столько обстоятельства - сколько то, что остается после травмы. Потому что результатом любой травмы, даже не связанной с физической угрозой, может быть ощущение психической смерти - "как будто что-то во мне умерло тогда".
И, видимо, если есть чувство "что-то во мне было убито" - это значит, что травма угрожает жизни - не только физической, но и психической. И эта угроза, если травма является следствием обстоятельств, остается незамеченной - "что там такого было, что могло умереть?" - а оно было, и умерло, и кажется, это был(а) я.
Джанина Фишер - одна из ведущих исследовательниц травмы - говорит, что травма - это не что-то редкое. И чаще всего травма - это результат серии выносимых, обычных событий, а не одного невыносимого.
Посттравматические симптомы есть у 40 % людей. Длительная травматизация (кПТСР) встречается чаще, чем разовая (ПТСР).
ДЖАНИНА ФИШЕР: Было время, когда мы определяли травму как событие, выходящее за рамки нормального человеческого опыта. Помните?
РУТ ВЕЗЕРФОРД: Да, помню. Предполагалась угроза для жизни.
ДФ: Как же мы тогда ошибались. Мы думали, что это явление редкое. Сейчас же мы знаем, что 70% представителей человеческой расы будут травмированы в течение своей жизни (и в переводе, и в оригинале "будут травмированы", но по контексту речь идет о тяжелом опыте - лишь потенциальной травматизации - примечание мое), и, вероятно, у около 40% разовьются посттравматические проблемы. Так что это не что-то, что выходит за пределы нормы (статистической нормы. То есть травма, в том числе комплексная - это скорее типичный случай, чем очень редкий - примечание мое).
...
ДФ: Травмой может быть единичное событие, серия событий или ряд длительно действующих обстоятельств. Рабство было таким рядом, как и насилие в отношении детей, домашнее насилие, война, Холокост. На самом деле, люди чаще травмируются при воздействии таких длящихся обстоятельств, чем в ходе единичного происшествия, случившегося в их в остальном простой и спокойной жизни. И затем, это событие, серия событий или ряд длительно действующих обстоятельств превышают индивидуальную способность справляться и активируют чувство угрозы жизни".
Источник - интервью Джанины Фишер с Рут Везерфорд, перевод Ивана Стригина, 2021.
Я все время об этом говорю - что травматический след оставляют за собой очень разные, часто нестрашные обстоятельства - такие, когда "никто не умер", - но связанные с хроническим стрессом.
Джанина Фишер говорит "чувство угрозы жизни". И это кажется странным, так как отсылает к опыту чисто физической угрозы - смертного ужаса, "я умру здесь буквально, физически". Хотя известно, что травма развивается не только в результате опыта смертного ужаса - но и опыта неволи, и нарушения отношений.
Видимо, слова "угроза жизни" описывают не столько обстоятельства - сколько то, что остается после травмы. Потому что результатом любой травмы, даже не связанной с физической угрозой, может быть ощущение психической смерти - "как будто что-то во мне умерло тогда".
И, видимо, если есть чувство "что-то во мне было убито" - это значит, что травма угрожает жизни - не только физической, но и психической. И эта угроза, если травма является следствием обстоятельств, остается незамеченной - "что там такого было, что могло умереть?" - а оно было, и умерло, и кажется, это был(а) я.
❤155👍21😢18🔥15
ПРИЧИНЫ, ПО КОТОРЫМ ТЕРАПИЯ МОЖЕТ НЕ ИДТИ:
1. Диссоциация: в терапии не обсуждается то, что эмоционально затрагивает человека, потому что "все нормально". События, связанные с травмой, либо забываются, либо не ощущаются как тяжелые, и человек просто не может принести это в терапию: нет чувств – нет предмета обсуждения. В результате терапия не переживается эмоционально.
2. Человек "гасит" свои естественные реакции в терапии, потому что «это «слишком» - стыдно, или невежливо, или заденет терапевта, или контакт с чувствами очень тяжелый. Говорить о своих переживаниях может быть настолько страшно или болезненно, что человек может уйти из терапии. Чувства есть, но они не обсуждаются, так как терапевт о них не знает.
3. Терапия диссоциируется: то, что происходит с человеком в терапии, не имеет никакого влияния на его реальную жизнь. Вот тут, на сессии, я переживаю, и здесь же, на сессии, это заканчивается. Есть чувства, они обсуждаются, но - терапия отдельно, жизнь отдельно.
4. Нет физических ресурсов на работу в терапии. Человек истощен и находится в состоянии, когда его гуманнее завернуть в одеяло и не беспокоить.
5. Нет эмоциональных ресурсов на работу в терапии. Острый или хронический стресс приводит к тому, что все ресурсы брошены на решение проблемы "в моменте". В результате "моменты" невозможно интегрировать и пережить как связную историю: я просто не могу вспомнить, что было вчера, потому что сегодня у меня уже новые срочные дела, которые умри все живое нужно решить. В результате реальность ощущается нарезанной на кусочки – нет единой линии времени, не связаны друг с другом ни события, ни чувства. В сознании остается только то, что я делаю, чтобы справиться в данный момент. Сильный стресс работает на диссоциацию.
6. Терапевт не знает, что происходит при кПТСР и как с этим работать. Неверно интерпретирует травматические реакции. Не понимает, когда он взаимодействует с частями. Не знает, как вызвать к жизни другие части, не только те, которые делегируют для общения с ним, в том числе - не знает, как обходиться с человеком, который диссоциировал острые переживания.
7. Терапевт делает то, чему его учили, а не то, что важно клиенту. Например, работа ведется с детством, когда основная проблема – это актуальный хронический стресс. Или: терапевт уводит обсуждение в решение проблемы, когда клиенту важно понять причины состояния и восстановить свою историю. Или, наоборот, снова и снова проговаривает историю травмы, когда она уже много раз проговорена и ясна, и уже давно нужен какой-то выход. Так или иначе, пути "предписания подхода" и "важное для клиента" в моменте расходятся. Именно поэтому важно, чтобы терапевт владел инструментами разных подходов – так как нет одного подхода, в котором было бы все, что нужно для работы с травмой.
8. Терапевт точно знает, как правильно жить и переживать - и вместо того, чтобы помогать клиенту находить то, что важно для него и делать это важное, пытается навязать свой способ действий как единственно верный. При этом речь не идёт о спасении жизни и здоровья клиента - давление в сторону "правильного поведения" касается обычных жизненных выборов. Фактически, это не психотерапия, а злоупотребление.
9. Установка «как это убрать» по отношению к симптомам травмы с любой стороны терапии – как терапевта, так и клиента. Истерику - прекратить, драму – отключить, негативные мысли - каким-то способом просто взять и перестать думать - вместо исследования своих мыслей, чувств, реакций. Если это получается сделать, диссоциация усиливается. Если не получается – состояние обостряется.
10. Установка «я никогда не делаю то, что вредит», также с обеих сторон терапии. Все люди иногда причиняют друг другу ущерб – по неведению или намеренно. Но если по умолчанию принято, что ничего такого они никогда не делают, - они не могут признать этот ущерб, пожалеть о нем, извиниться и компенсировать его. Эта установка - одно из наиболее разрушительных убеждений, которое ведет к перекидыванию вины в виде горячей картошки и ретравматизации обеих сторон.
1. Диссоциация: в терапии не обсуждается то, что эмоционально затрагивает человека, потому что "все нормально". События, связанные с травмой, либо забываются, либо не ощущаются как тяжелые, и человек просто не может принести это в терапию: нет чувств – нет предмета обсуждения. В результате терапия не переживается эмоционально.
2. Человек "гасит" свои естественные реакции в терапии, потому что «это «слишком» - стыдно, или невежливо, или заденет терапевта, или контакт с чувствами очень тяжелый. Говорить о своих переживаниях может быть настолько страшно или болезненно, что человек может уйти из терапии. Чувства есть, но они не обсуждаются, так как терапевт о них не знает.
3. Терапия диссоциируется: то, что происходит с человеком в терапии, не имеет никакого влияния на его реальную жизнь. Вот тут, на сессии, я переживаю, и здесь же, на сессии, это заканчивается. Есть чувства, они обсуждаются, но - терапия отдельно, жизнь отдельно.
4. Нет физических ресурсов на работу в терапии. Человек истощен и находится в состоянии, когда его гуманнее завернуть в одеяло и не беспокоить.
5. Нет эмоциональных ресурсов на работу в терапии. Острый или хронический стресс приводит к тому, что все ресурсы брошены на решение проблемы "в моменте". В результате "моменты" невозможно интегрировать и пережить как связную историю: я просто не могу вспомнить, что было вчера, потому что сегодня у меня уже новые срочные дела, которые умри все живое нужно решить. В результате реальность ощущается нарезанной на кусочки – нет единой линии времени, не связаны друг с другом ни события, ни чувства. В сознании остается только то, что я делаю, чтобы справиться в данный момент. Сильный стресс работает на диссоциацию.
6. Терапевт не знает, что происходит при кПТСР и как с этим работать. Неверно интерпретирует травматические реакции. Не понимает, когда он взаимодействует с частями. Не знает, как вызвать к жизни другие части, не только те, которые делегируют для общения с ним, в том числе - не знает, как обходиться с человеком, который диссоциировал острые переживания.
7. Терапевт делает то, чему его учили, а не то, что важно клиенту. Например, работа ведется с детством, когда основная проблема – это актуальный хронический стресс. Или: терапевт уводит обсуждение в решение проблемы, когда клиенту важно понять причины состояния и восстановить свою историю. Или, наоборот, снова и снова проговаривает историю травмы, когда она уже много раз проговорена и ясна, и уже давно нужен какой-то выход. Так или иначе, пути "предписания подхода" и "важное для клиента" в моменте расходятся. Именно поэтому важно, чтобы терапевт владел инструментами разных подходов – так как нет одного подхода, в котором было бы все, что нужно для работы с травмой.
8. Терапевт точно знает, как правильно жить и переживать - и вместо того, чтобы помогать клиенту находить то, что важно для него и делать это важное, пытается навязать свой способ действий как единственно верный. При этом речь не идёт о спасении жизни и здоровья клиента - давление в сторону "правильного поведения" касается обычных жизненных выборов. Фактически, это не психотерапия, а злоупотребление.
9. Установка «как это убрать» по отношению к симптомам травмы с любой стороны терапии – как терапевта, так и клиента. Истерику - прекратить, драму – отключить, негативные мысли - каким-то способом просто взять и перестать думать - вместо исследования своих мыслей, чувств, реакций. Если это получается сделать, диссоциация усиливается. Если не получается – состояние обостряется.
10. Установка «я никогда не делаю то, что вредит», также с обеих сторон терапии. Все люди иногда причиняют друг другу ущерб – по неведению или намеренно. Но если по умолчанию принято, что ничего такого они никогда не делают, - они не могут признать этот ущерб, пожалеть о нем, извиниться и компенсировать его. Эта установка - одно из наиболее разрушительных убеждений, которое ведет к перекидыванию вины в виде горячей картошки и ретравматизации обеих сторон.
❤170👍42🔥30😢11🤔2
Есть канал, который я давно читаю, с длинным названием Psychoanalytic Psychotherapy CE.
Там много материалов о современном психоанализе - того, который об отношениях, а не о влечениях. Канал ведет переводчица Юлия Моталова - поэтому в нем много переводов.
Мне нравится оттуда Нэнси МакВильямс - о том, как сделано то самое "ничего не было", которое травмирует - когда это не насилие и рядом с тобой не упала бомба, но тем не менее разрушает очень эффективно, именно потому, что это не "ничего" - есть вполне конкретные вредящие действия, каждое из которых можно назвать словами:
• Когда вместо обсуждения того, что между вами происходит, человек, который нанес ущерб или вред, просто дарит или готовит что-то (нет, это не язык любви, это способ не обсуждать причиненный вред и не выражать сожаление словами).
• Когда человек рассказывает, какие хорошие намерения у него были, хотя речь не о нем, а о проблеме, которую он создал.
• Когда человек, который нанес ущерб, объясняет, почему он что-то сделал или не сделал - хотя ущерб не нужно объяснять, его нужно признавать, а объяснения без извинений вызывают в лучшем случае замешательство.
• Когда человек посыпает голову пеплом и кается с такой интенсивностью, что тому, кто пострадал, приходится успокаивать того, кто нанес ущерб (добавлю, что есть много других способов вручить инициативу по разруливанию ситуации именно пострадавшему)
• и когда используется встречное обвинение пострадавшего: это ты виноват, остальных все устраивает, нечего было ходить в такой короткой юбке.
Еще одна Нэнси Мак-Вильямс, о двух типах нарциссизма - высокомерном, который мы всегда представляем, когда слышим слово "нарцисс" - это политик, или богатый человек, или лидер секты, в общем, человек, имеющий власть - и депрессивном, который мы обычно не замечаем, так как у людей этого типа нет власти - это может быть довольно ранимый человек, которому постоянно нужно подтверждение, что с ним все ок, иначе он чувствует себя "пустым". Депрессивный нарциссизм не диагностируется, так как считается - в том числе на уровне классификаторов - что нарциссы - это всегда открыто высокомерные люди.
О том, что только хвалить детей - это не лучший способ воспитания, так как ребенок в результате чувствует, что он важен только когда он хороший, а несовершенства и уязвимости, которые тоже тоже его часть и которые можно принять просто потому, что он - человек - это что-то стыдное (почему многие люди с кПТСР не любят, когда их хвалят - потому что в опыте похвала использовалась как послание "ты должен быть идеальным")
Интервью с психотерапевтом Дэниэлом Шо, человеком с очень интересной судьбой: сначала он был актером, потом 13 лет находился в секте, о которой он, естественно, не думал, что это секта, а думал, что это группа единомышленников, которых объединяет гуманная цель улучшить мир, обучая людей медитации. После выхода из секты Дэниэл Шо пошел учиться на психоаналитика - это один из нескольких психоаналитиков, которого я всегда имею в виду, когда говорю про травмаинформированных психоаналитиков, знающих о множественности "Я" в результате комплексной травмы. Сейчас он работает с людьми, пострадавшими от сект, а также людьми с нарциссическим расстройством личности, и понимает нарциссизм как связанный с травматизацией, "нарциссизм как способ не сойти с ума".
О ценностях в терапии Дэниэл Шо говорит, что он - за открытость терапевта в отношении его способов работы и ценностей и против завуалированных попыток влияния: "Необходимо поддерживать любопытство ĸлиента ĸ отĸрытому обсуждению на берегу (т.е. до начала долгосрочной терапии), и не вворачивать в работу что-то, чего ĸлиент не просил, а таĸже не пытаться повлиять не него своей системой верований". Дэниэл Шоу говорит, что готов работать с клиентом, чьи взгляды сильно отличаются от его собственных - например, считает, что люди, которые не разделяют его религию, попадут в ад, или считает грешными определенные виды сексуальных контактов - если этот человек ясно осознает, что терапевт не разделяет его представления.
Там много материалов о современном психоанализе - того, который об отношениях, а не о влечениях. Канал ведет переводчица Юлия Моталова - поэтому в нем много переводов.
Мне нравится оттуда Нэнси МакВильямс - о том, как сделано то самое "ничего не было", которое травмирует - когда это не насилие и рядом с тобой не упала бомба, но тем не менее разрушает очень эффективно, именно потому, что это не "ничего" - есть вполне конкретные вредящие действия, каждое из которых можно назвать словами:
• Когда вместо обсуждения того, что между вами происходит, человек, который нанес ущерб или вред, просто дарит или готовит что-то (нет, это не язык любви, это способ не обсуждать причиненный вред и не выражать сожаление словами).
• Когда человек рассказывает, какие хорошие намерения у него были, хотя речь не о нем, а о проблеме, которую он создал.
• Когда человек, который нанес ущерб, объясняет, почему он что-то сделал или не сделал - хотя ущерб не нужно объяснять, его нужно признавать, а объяснения без извинений вызывают в лучшем случае замешательство.
• Когда человек посыпает голову пеплом и кается с такой интенсивностью, что тому, кто пострадал, приходится успокаивать того, кто нанес ущерб (добавлю, что есть много других способов вручить инициативу по разруливанию ситуации именно пострадавшему)
• и когда используется встречное обвинение пострадавшего: это ты виноват, остальных все устраивает, нечего было ходить в такой короткой юбке.
Еще одна Нэнси Мак-Вильямс, о двух типах нарциссизма - высокомерном, который мы всегда представляем, когда слышим слово "нарцисс" - это политик, или богатый человек, или лидер секты, в общем, человек, имеющий власть - и депрессивном, который мы обычно не замечаем, так как у людей этого типа нет власти - это может быть довольно ранимый человек, которому постоянно нужно подтверждение, что с ним все ок, иначе он чувствует себя "пустым". Депрессивный нарциссизм не диагностируется, так как считается - в том числе на уровне классификаторов - что нарциссы - это всегда открыто высокомерные люди.
О том, что только хвалить детей - это не лучший способ воспитания, так как ребенок в результате чувствует, что он важен только когда он хороший, а несовершенства и уязвимости, которые тоже тоже его часть и которые можно принять просто потому, что он - человек - это что-то стыдное (почему многие люди с кПТСР не любят, когда их хвалят - потому что в опыте похвала использовалась как послание "ты должен быть идеальным")
Интервью с психотерапевтом Дэниэлом Шо, человеком с очень интересной судьбой: сначала он был актером, потом 13 лет находился в секте, о которой он, естественно, не думал, что это секта, а думал, что это группа единомышленников, которых объединяет гуманная цель улучшить мир, обучая людей медитации. После выхода из секты Дэниэл Шо пошел учиться на психоаналитика - это один из нескольких психоаналитиков, которого я всегда имею в виду, когда говорю про травмаинформированных психоаналитиков, знающих о множественности "Я" в результате комплексной травмы. Сейчас он работает с людьми, пострадавшими от сект, а также людьми с нарциссическим расстройством личности, и понимает нарциссизм как связанный с травматизацией, "нарциссизм как способ не сойти с ума".
О ценностях в терапии Дэниэл Шо говорит, что он - за открытость терапевта в отношении его способов работы и ценностей и против завуалированных попыток влияния: "Необходимо поддерживать любопытство ĸлиента ĸ отĸрытому обсуждению на берегу (т.е. до начала долгосрочной терапии), и не вворачивать в работу что-то, чего ĸлиент не просил, а таĸже не пытаться повлиять не него своей системой верований". Дэниэл Шоу говорит, что готов работать с клиентом, чьи взгляды сильно отличаются от его собственных - например, считает, что люди, которые не разделяют его религию, попадут в ад, или считает грешными определенные виды сексуальных контактов - если этот человек ясно осознает, что терапевт не разделяет его представления.
❤122👍32🔥21👏4🤔4
Еще одно интервью с Джудит Герман по поводу ее новой книги "Правда и восстановление" ("Truth and repair", 2023).
(о другом ее интервью по поводу этой книги я писала тут):
• в русском переводе;
• на английском языке.
В этом интервью более подробно раскрывается отношение пострадавших к агрессору.
В прошлом интервью было довольно конспективно сказано, что судьба насильника не очень интересует пострадавших, их больше волнует, как другие люди оценивают произошедшее.
Реально это немного сложнее.
Идея мести насильнику - то, через что проходят очень многие пострадавшие.
Джудит Герман рассказывает, что женщины, пережившие сексуализированное насилие, в ходе терапевтической группы высказывали максимально жестокие идеи о мести, и добавляли детали к идеям мести друг друга, так, что они становились все более и более гротескными - и к концу этого разговора участницы смеялись до слез.
Человек хочет мести тогда, когда он беспомощен и отчужден от всех.
Как только человек перестает чувствовать свою беспомощность и не чувствует себя изолированным - он перестает хотеть отомстить, но не перестает хотеть справедливости.
(получается, что людям важно пройти через ненависть, но не остаться в ней
и может быть, пройти через ненависть нужно для того, чтобы не остаться в ней)
Джудит Герман говорит, что довольно большое количество женщин из тех, с кем она говорила, доходили до суда и добивались уголовного наказания для насильника - потому что они не хотели, чтобы насилие повторилось с другими людьми.
То есть пострадавшим людям важны две вещи: правосудие лично для себя, и чтобы это не повторилось - для других людей.
И когда люди требуют правосудия - не казни, не отмены, не уничтожения в том или ином формате, а правосудия - и предотвращают насилие, это помогает им самим и объединяет их с другими людьми.
Может быть, многие уже видели - с 5 февраля по 4 марта пройдет онлайн-курс Джудит Герман "Травма и исцеление" из 5 лекций с синхронным переводом на русский язык. По промокоду SUITECASE скидка 5 %. Будет возможность задать вопросы, но так как участников много, время обсуждения будет ограничено.
Я иду.
(о другом ее интервью по поводу этой книги я писала тут):
• в русском переводе;
• на английском языке.
В этом интервью более подробно раскрывается отношение пострадавших к агрессору.
В прошлом интервью было довольно конспективно сказано, что судьба насильника не очень интересует пострадавших, их больше волнует, как другие люди оценивают произошедшее.
Реально это немного сложнее.
Идея мести насильнику - то, через что проходят очень многие пострадавшие.
Джудит Герман рассказывает, что женщины, пережившие сексуализированное насилие, в ходе терапевтической группы высказывали максимально жестокие идеи о мести, и добавляли детали к идеям мести друг друга, так, что они становились все более и более гротескными - и к концу этого разговора участницы смеялись до слез.
Человек хочет мести тогда, когда он беспомощен и отчужден от всех.
Как только человек перестает чувствовать свою беспомощность и не чувствует себя изолированным - он перестает хотеть отомстить, но не перестает хотеть справедливости.
(получается, что людям важно пройти через ненависть, но не остаться в ней
и может быть, пройти через ненависть нужно для того, чтобы не остаться в ней)
Джудит Герман говорит, что довольно большое количество женщин из тех, с кем она говорила, доходили до суда и добивались уголовного наказания для насильника - потому что они не хотели, чтобы насилие повторилось с другими людьми.
То есть пострадавшим людям важны две вещи: правосудие лично для себя, и чтобы это не повторилось - для других людей.
И когда люди требуют правосудия - не казни, не отмены, не уничтожения в том или ином формате, а правосудия - и предотвращают насилие, это помогает им самим и объединяет их с другими людьми.
Может быть, многие уже видели - с 5 февраля по 4 марта пройдет онлайн-курс Джудит Герман "Травма и исцеление" из 5 лекций с синхронным переводом на русский язык. По промокоду SUITECASE скидка 5 %. Будет возможность задать вопросы, но так как участников много, время обсуждения будет ограничено.
Я иду.
Telegram
Международная академия психодинамической психотерапии
Дорогие коллеги, уже через 2 недели, 5 февраля начнется курс "Травма и исцеление" (https://iappsy.org/judith_herman), который проведет Джудит Герман, профессор Гарвардской медицинской школы.
Тем временем, Джудит любезно разрешила нам перевести интервью,…
Тем временем, Джудит любезно разрешила нам перевести интервью,…
❤72👍27🔥10
НАПАДЕНИЕ НА САМОГО СЕБЯ: БЕСПЛАТНАЯ ЛЕКЦИЯ
Есть еще один яркий спикер. Он будет читать вводную лекцию к курсу о травме Джудит Герман.
Это Питер Шабад, современный реляционный психоаналитик, один из тех людей, что ясно мыслят и ясно излагают. Вот здесь, например, можно посмотреть его выступление о субъектности и человеческом достоинстве в психотерапии - в противовес понятию "сопротивление" (на английском, но если нужен перевод, то можно выставить английские субтитры, а потом выставить автоперевод на русский).
Его профессиональные интересы: травма, потеря, горевание и стыд.
Мне близки его взгляды - о том, что цель терапии - это не зайти в травматический исходник, не регрессия. Цель терапии - это улучшить жизнь клиента. Регрессия - это только один из инструментов.
О том, что когда клиент задаёт вопросы терапевту про него самого - это не сопротивление, как принято маркировать. Это просто потребность клиента быть в отношениях с терапевтом. Поэтому не каждый раз имеет смысл возвращать клиенту эти вопросы.
26 января, то есть уже завтра, Питер Шабад будет говорить о стыде, вине и ответственности в лекции "Нападение на самого себя: стыд, торможение и их влияние на жизнь".
О том, что есть раскаяние из-за реальной вины, которое взращивает в нас ответственность, - и есть стыд, который поддерживает в человеке ощущение, будто перед ним все в долгу (казалось бы, звучит парадоксально, стыд мой, а должны мне при этом другие), - вызывая обиду, жалость к себе, зависть и неуверенность.
Лекция бесплатная, с синхронным переводом на русский язык.
Регистрация здесь:
https://iappsy.org/peter_shabad
Запись вебинара - здесь.
Лекцию проводит Международная академия психодинамической психотерапи, канал МАПП: https://t.me/iappsy
Есть еще один яркий спикер. Он будет читать вводную лекцию к курсу о травме Джудит Герман.
Это Питер Шабад, современный реляционный психоаналитик, один из тех людей, что ясно мыслят и ясно излагают. Вот здесь, например, можно посмотреть его выступление о субъектности и человеческом достоинстве в психотерапии - в противовес понятию "сопротивление" (на английском, но если нужен перевод, то можно выставить английские субтитры, а потом выставить автоперевод на русский).
Его профессиональные интересы: травма, потеря, горевание и стыд.
Мне близки его взгляды - о том, что цель терапии - это не зайти в травматический исходник, не регрессия. Цель терапии - это улучшить жизнь клиента. Регрессия - это только один из инструментов.
О том, что когда клиент задаёт вопросы терапевту про него самого - это не сопротивление, как принято маркировать. Это просто потребность клиента быть в отношениях с терапевтом. Поэтому не каждый раз имеет смысл возвращать клиенту эти вопросы.
26 января, то есть уже завтра, Питер Шабад будет говорить о стыде, вине и ответственности в лекции "Нападение на самого себя: стыд, торможение и их влияние на жизнь".
О том, что есть раскаяние из-за реальной вины, которое взращивает в нас ответственность, - и есть стыд, который поддерживает в человеке ощущение, будто перед ним все в долгу (казалось бы, звучит парадоксально, стыд мой, а должны мне при этом другие), - вызывая обиду, жалость к себе, зависть и неуверенность.
Лекция бесплатная, с синхронным переводом на русский язык.
Регистрация здесь:
https://iappsy.org/peter_shabad
Запись вебинара - здесь.
Лекцию проводит Международная академия психодинамической психотерапи, канал МАПП: https://t.me/iappsy
🔥72❤43👍10
ЗАМЕЩАЮЩЕЕ РОДИТЕЛЬСТВО: РАБОТАЕТ ЛИ ЛЮБОВЬ?
Очень часто в комментариях появляется тема «терапевт должен быть травмированному человеку матерью: брать «на ручки», отогревать, напитывать, выдерживать – в смысле принимать благосклонно - любые мои проявления».
(вообще реальная мать не должна благосклонно принимать любые проявления ребенка, но это отдельная тема).
И каждый раз одни люди совершенно обоснованно, на личном опыте говорят: на мне это не работает.
А другие люди не менее обоснованно, на своем личном опыте, говорят: а на мне работает.
Может ли помочь материнская позиция терапевта?
Вполне может - как один из видов корректирующего эмоционального опыта. Если человеку не хватало безусловного принятия, если он никогда раньше и никому не был безусловно нужен, такая позиция может работать - за счет доброжелательного внимания. Причем не только в терапии, но и в других отношениях - с подругой, соседкой по комнате, мужем/женой. В приемном родительстве.
Что значит «доброжелательное внимание работает»? Это значит, что результат работы можно описать словами.
Снаружи это может выглядеть как то, что человек перестает вести себя так, будто он потерялся в мире. Начинает действовать менее хаотично. Перестает страдать от депрессии. Перестает пропадать, выходит из острого состояния. Или: теперь, после года терапии, даёт терапевту вставить слово и даже задать вопрос, а раньше не давал вообще.
Изнутри это выглядит так: меня нашли. Меня заметили. Меня позвали. Я теперь понимаю, как это - ощущение, что я нужна (нужен).
Как будто происходит чудо.
Это чудо нужно не всем – не каждый человек, даже с ранней травмой, вот так потерян в мире и нуждается в том, чтобы его кто-то нашел. И если в культуре – огромный дефицит тепла и любви, сложно представить, что у кого-то на самом деле нет потребности в безраздельном внимании и заботе.
Но факт, что безусловное принятие на самом деле бывает нужно – и тогда оно очень меняет людей. Есть очень много свидетельств о том, что доброжелательное внимание помогает, его одного достаточно и в определенный период больше ничего не нужно, такие кейсы описаны в психотерапевтической литературе. Обычно это происходит в начале отношений и занимает от нескольких месяцев до года. Ничего специального не требуется: ни особого голоса, ни разницы в возрасте, ни интерпретаций «я знаю, почему с тобой это происходит» - только стабильное принятие.
Дальше возможны варианты:
1. Человек просто благодарен за то, что ему помогли. Не возникает никакой зависимости от того, кто дал недостающее. Просто «большое спасибо, я наконец сыта (сыт). Давай теперь что-то ещё поделаем». Критерий насыщения – безраздельное внимание больше не нужно постоянно, на него есть запрос только иногда.
2. Человек чувствует, что то, что ему дают, очень приятно и это то, чего всегда хотелось, - но чего-то не хватает. На сессии все хорошо, но через день-два это уходит, и между сессиями я снова чувствую голод. Как будто терапевт — это единственный источник пищи, тепла и любви. И человек думает: раз мне этого не хватает, значит, дали мало, значит, нужно больше безраздельного внимания, и оно должно быть всегда - потому что у меня тогда его не было.
Так можно ходить на терапию очень долго - десятилетиями - и все равно чувствовать тот же самый голод и то же самое желание раствориться в условной реке абсолютной любви. Джанина Фишер говорит, что именно поэтому она не использует прямой доступ к частям - потому что это вызывает зависимость.
Результат как бы есть, но он есть точечно после сессии, а потом любовь куда-то девается. «Даже если у тебя сейчас Хаммер, все равно у тебя в детстве велосипеда не было».
То, девается ли куда-то любовь, которая была дана (или она все-таки проникает в сердечко, как написали в комментариях) - зависит от того, могут ли части личности связаться между собой.
(продолжение в следующем посте)
Очень часто в комментариях появляется тема «терапевт должен быть травмированному человеку матерью: брать «на ручки», отогревать, напитывать, выдерживать – в смысле принимать благосклонно - любые мои проявления».
(вообще реальная мать не должна благосклонно принимать любые проявления ребенка, но это отдельная тема).
И каждый раз одни люди совершенно обоснованно, на личном опыте говорят: на мне это не работает.
А другие люди не менее обоснованно, на своем личном опыте, говорят: а на мне работает.
Может ли помочь материнская позиция терапевта?
Вполне может - как один из видов корректирующего эмоционального опыта. Если человеку не хватало безусловного принятия, если он никогда раньше и никому не был безусловно нужен, такая позиция может работать - за счет доброжелательного внимания. Причем не только в терапии, но и в других отношениях - с подругой, соседкой по комнате, мужем/женой. В приемном родительстве.
Что значит «доброжелательное внимание работает»? Это значит, что результат работы можно описать словами.
Снаружи это может выглядеть как то, что человек перестает вести себя так, будто он потерялся в мире. Начинает действовать менее хаотично. Перестает страдать от депрессии. Перестает пропадать, выходит из острого состояния. Или: теперь, после года терапии, даёт терапевту вставить слово и даже задать вопрос, а раньше не давал вообще.
Изнутри это выглядит так: меня нашли. Меня заметили. Меня позвали. Я теперь понимаю, как это - ощущение, что я нужна (нужен).
Как будто происходит чудо.
Это чудо нужно не всем – не каждый человек, даже с ранней травмой, вот так потерян в мире и нуждается в том, чтобы его кто-то нашел. И если в культуре – огромный дефицит тепла и любви, сложно представить, что у кого-то на самом деле нет потребности в безраздельном внимании и заботе.
Но факт, что безусловное принятие на самом деле бывает нужно – и тогда оно очень меняет людей. Есть очень много свидетельств о том, что доброжелательное внимание помогает, его одного достаточно и в определенный период больше ничего не нужно, такие кейсы описаны в психотерапевтической литературе. Обычно это происходит в начале отношений и занимает от нескольких месяцев до года. Ничего специального не требуется: ни особого голоса, ни разницы в возрасте, ни интерпретаций «я знаю, почему с тобой это происходит» - только стабильное принятие.
Дальше возможны варианты:
1. Человек просто благодарен за то, что ему помогли. Не возникает никакой зависимости от того, кто дал недостающее. Просто «большое спасибо, я наконец сыта (сыт). Давай теперь что-то ещё поделаем». Критерий насыщения – безраздельное внимание больше не нужно постоянно, на него есть запрос только иногда.
2. Человек чувствует, что то, что ему дают, очень приятно и это то, чего всегда хотелось, - но чего-то не хватает. На сессии все хорошо, но через день-два это уходит, и между сессиями я снова чувствую голод. Как будто терапевт — это единственный источник пищи, тепла и любви. И человек думает: раз мне этого не хватает, значит, дали мало, значит, нужно больше безраздельного внимания, и оно должно быть всегда - потому что у меня тогда его не было.
Так можно ходить на терапию очень долго - десятилетиями - и все равно чувствовать тот же самый голод и то же самое желание раствориться в условной реке абсолютной любви. Джанина Фишер говорит, что именно поэтому она не использует прямой доступ к частям - потому что это вызывает зависимость.
Результат как бы есть, но он есть точечно после сессии, а потом любовь куда-то девается. «Даже если у тебя сейчас Хаммер, все равно у тебя в детстве велосипеда не было».
То, девается ли куда-то любовь, которая была дана (или она все-таки проникает в сердечко, как написали в комментариях) - зависит от того, могут ли части личности связаться между собой.
(продолжение в следующем посте)
❤98🔥26👍25🤗4🥰1
СВЯЗЬ КАК ВЫБОР: ЧТО СОБИРАЕТ ЦЕЛОЕ ИЗ ЧАСТЕЙ
(продолжение этого поста)
Если мои части могут быть друг с другом - то у пострадавшей версии меня всегда, когда это будет нужно, найдется поддержка: мама, фея-крестная, ангел-хранитель, защитник, спаситель, вписать нужное.
Если части не могут взаимодействовать - совершенно бесполезно годами баюкать одну их них в ожидании, что она наконец насытится и перестанет чувствовать одиночество. Не перестанет, проверено. Причем проверено не только терапевтами – но и теми, кто надеялся: «моя любовь больше, она изменит моего партнера» и теми приемными родителями, кто верил: «моя любовь сильнее, мои приемные дети не будут вести себя так, как вы рассказываете».
- А разве части при комплексной травме не всегда изолированы? Есть же структурная диссоциация.
- Да. Но диссоциация не означает, что части вообще не могут связаться друг с другом.
Разлука — это не расставание навсегда без права переписки.
Никто не может помешать мне слушать себя, даже если я пока не могу расшифровать сигналы. Никто не запретит мне просто быть к себе внимательной. Даже если внутри полный раздрай, я могу по крайней мере на это смотреть - а это уже связь.
Связь — это выбор.
Я вполне сознательно решаю найти место - пусть для начала в сознании, не в сердечке - для тех своих частей, которые мне могут очень не нравиться и вроде бы тянуть на дно.
Точно так же, своим решением и своей волей я нахожу место для терапевта - пока не в сердечке, но в жизни: давай попробуем так, как ты предлагаешь, и если не получится, мы пройдем вместе хотя бы небольшую часть пути.
Я не жду чуда от другого - я пытаюсь создать чудо собой.
И, может, пока я делаю это с эффективностью начинающего волшебника – «сделать хотел грозу, а получил козу». То, что у меня получается, - это немного химера из доверия и того, как это привычно решалось мной раньше. Ну, первые несколько раз – точно. Но это мое чудо – и я вижу, что оно – пока постепенно, не быстро – но все же начинает происходить.
Моё доверие и уважение — это не то, что мне кто-то может дать извне, и я начну этому человеку доверять и уважать. Это то, что я решаю сделать.
На этом отрезке пути я решаю доверять вот этому терапевту - пока не доказано обратное. Доверять не только в смысле «я буду делать то, что ты скажешь» - но и в смысле «если что-то идет не так, я пробую открыто об этом сказать». Но я могу решить и не доверять - если есть конкретные причины не доверять, которые можно назвать словами.
На этом отрезке пути я могу по крайней мере быть со своими частями - и попробовать понять, что они хотят мне сказать. Но я могу решить не быть с ними в данный момент, если это невыносимо – и вернуться позже, подкопив сил.
И когда я могу принять любое из этих решений — это дает силу и свободу.
Серия таких выборов - это и есть отношения, которые терапевтичны. Они помогают не за счет того, что мне что-то дали. А за счет того, что я могу создавать эти отношения - и я меняюсь, когда я их создаю.
И вот эта серия моих выборов, которая меняет меня - это и есть любовь, которая работает.
Любовь - это ведь не только к себе или к другому человеку. Может быть любовь к своему делу - которое по каким-то причинам было мной оставлено или не найдено. Может быть любовь к миру – который из враждебного или безразличного становится моим благодаря тому, что я в нем делаю.
Любовь, которая создается моими каждодневными небольшими действиями.
Не только когда меня любят.
А когда я люблю.
(продолжение этого поста)
Если мои части могут быть друг с другом - то у пострадавшей версии меня всегда, когда это будет нужно, найдется поддержка: мама, фея-крестная, ангел-хранитель, защитник, спаситель, вписать нужное.
Если части не могут взаимодействовать - совершенно бесполезно годами баюкать одну их них в ожидании, что она наконец насытится и перестанет чувствовать одиночество. Не перестанет, проверено. Причем проверено не только терапевтами – но и теми, кто надеялся: «моя любовь больше, она изменит моего партнера» и теми приемными родителями, кто верил: «моя любовь сильнее, мои приемные дети не будут вести себя так, как вы рассказываете».
- А разве части при комплексной травме не всегда изолированы? Есть же структурная диссоциация.
- Да. Но диссоциация не означает, что части вообще не могут связаться друг с другом.
Разлука — это не расставание навсегда без права переписки.
Никто не может помешать мне слушать себя, даже если я пока не могу расшифровать сигналы. Никто не запретит мне просто быть к себе внимательной. Даже если внутри полный раздрай, я могу по крайней мере на это смотреть - а это уже связь.
Связь — это выбор.
Я вполне сознательно решаю найти место - пусть для начала в сознании, не в сердечке - для тех своих частей, которые мне могут очень не нравиться и вроде бы тянуть на дно.
Точно так же, своим решением и своей волей я нахожу место для терапевта - пока не в сердечке, но в жизни: давай попробуем так, как ты предлагаешь, и если не получится, мы пройдем вместе хотя бы небольшую часть пути.
Я не жду чуда от другого - я пытаюсь создать чудо собой.
И, может, пока я делаю это с эффективностью начинающего волшебника – «сделать хотел грозу, а получил козу». То, что у меня получается, - это немного химера из доверия и того, как это привычно решалось мной раньше. Ну, первые несколько раз – точно. Но это мое чудо – и я вижу, что оно – пока постепенно, не быстро – но все же начинает происходить.
Моё доверие и уважение — это не то, что мне кто-то может дать извне, и я начну этому человеку доверять и уважать. Это то, что я решаю сделать.
На этом отрезке пути я решаю доверять вот этому терапевту - пока не доказано обратное. Доверять не только в смысле «я буду делать то, что ты скажешь» - но и в смысле «если что-то идет не так, я пробую открыто об этом сказать». Но я могу решить и не доверять - если есть конкретные причины не доверять, которые можно назвать словами.
На этом отрезке пути я могу по крайней мере быть со своими частями - и попробовать понять, что они хотят мне сказать. Но я могу решить не быть с ними в данный момент, если это невыносимо – и вернуться позже, подкопив сил.
И когда я могу принять любое из этих решений — это дает силу и свободу.
Серия таких выборов - это и есть отношения, которые терапевтичны. Они помогают не за счет того, что мне что-то дали. А за счет того, что я могу создавать эти отношения - и я меняюсь, когда я их создаю.
И вот эта серия моих выборов, которая меняет меня - это и есть любовь, которая работает.
Любовь - это ведь не только к себе или к другому человеку. Может быть любовь к своему делу - которое по каким-то причинам было мной оставлено или не найдено. Может быть любовь к миру – который из враждебного или безразличного становится моим благодаря тому, что я в нем делаю.
Любовь, которая создается моими каждодневными небольшими действиями.
Не только когда меня любят.
А когда я люблю.
❤181👍37🔥17🤗11🤔1
КПТСР И ДРУГИЕ ДИАГНОЗЫ: ПРЛ, НРЛ, ДРИ
Люди с комплексной травмой часто спрашивают: почему у меня находят одновременно кПТСР, ПРЛ, НРЛ? Или: у меня кПТСР, но я вижу много общего с собой в описаниях переживаний людей с ПРЛ? Могут ли эти диагнозы быть одновременно?
Могут. Потому что это не принципиально разные категории – а скорее категории разных уровней.
Есть уровень проблемы и уровень решения.
КПТСР – это уровень проблемы. КПТСР само по себе - источник хронического стресса, ядерный реактор, то, с чем человеку приходится постоянно как-то справляться. При комплексной травме могут быть отдельные проблемы: тревога, или ощущение утраты смысла, или флэшбэки, или дереализация. Их можно объединить в один кластер: последствия кПТСР.
У проблемы «кПТСР» может быть множество решений. ПРЛ – один из вариантов решения. ДРИ – другой. Соматоформное расстройство – третий. НРЛ - четвертый. РПП – пятый.
Может быть решение вести нормальную жизнь, усилившись и согнув себя в бараний рог. Хорошо приспособиться, в результате даже кПТСР могут не найти, потому что человек какой-то слишком нормальный и функциональный. Последствиями такого решения могут быть депрессия или тревога – оба состояния очень распространены: «У нас сейчас Кали-юга, брат, Железный век. И любой человек старше шестнадцати лет и без язвы - просто проклятый шпион».
Решением может быть ПРЛ - если у субличности, ведущей нормальную жизнь, не хватает сил и навыков справляться.
Джудит Герман пишет:
«Мои собственные исследования пациентов с ПРЛ зафиксировали истории детской травмы в подавляющем большинстве случаев (81 процент). … Вероятно, эти три расстройства (соматоформное расстройство, ПРЛ и диссоциативное расстройство идентичности) лучше понимать как варианты кПТСР».
При этом для ПРЛ, как и для у всех людей с кПТСР, характерна структурная диссоциация – но дополнительная проблема в том, что контроль берет не личность, ведущая нормальную жизнь, она просто не в силах - а очень активные и надеющиеся, но при этом отчаявшиеся, разозленные и запутавшиеся пострадавшие версии.
Решением при травме может быть ДРИ – диссоциативное расстройство идентичности, когда человек спасается, выводя сознание из зоны поражения – справляясь при этом неплохо, иногда даже исключительно хорошо - но полностью теряя память обо всем, что хоть как-то связано с травмой. Забывчивость достигает колоссальных масштабов. Помимо амнезии, для ДРИ характерны: состояние ступора, деперсонализация, дереализация, состояния фуги, слуховые и зрительные галлюцинации (наиболее распространен критикующий голос), депрессия, приступы тревоги, суицидальные тенденции, нарушения сна, хронические соматические проявления, повышенная чувствительность к отвержению, сверхбдительность, ощущение своей неадекватности (перечень симптомов, который приводит Фрэнк Патнем, практически полностью совпадает с кПТСР).
Уже расколотые травмой части может дополнительно разделять идея «я туда не смотрю, потому что там - все о том, что я не ок» - та защита, которая в крайнем проявлении выглядит как НРЛ. Когда части личности дополнительно разделяет стыд, и тогда одна из них нападает на другие части и других людей, пытаясь наказать или уничтожить. То, что определяется как нарциссическая защита. Дэниэл Шоу, современный психоаналитик, говорит, что травматизация (то есть, кПТСР) лежит в основе НРЛ.
Решением может быть не только «я нападаю» - но и «я ем», или «я не ем», или «я очень правильно ем» – то есть, РПП.
Решением может быть «я употребляю», и тогда это будут различные химические зависимости.
Так как эти решения не взаимоисключающие - то можно иметь одновременно проявления нескольких диагнозов.
Поэтому не вопрос, например: «У меня кПТСР или ГТР?», - скорее, у меня и кПТСР, и ГТР как следствие.
КПТСР и очень многие другие диагнозы не исключают друг друга. Скорее они описывают состояние на разных уровнях.
Люди с комплексной травмой часто спрашивают: почему у меня находят одновременно кПТСР, ПРЛ, НРЛ? Или: у меня кПТСР, но я вижу много общего с собой в описаниях переживаний людей с ПРЛ? Могут ли эти диагнозы быть одновременно?
Могут. Потому что это не принципиально разные категории – а скорее категории разных уровней.
Есть уровень проблемы и уровень решения.
КПТСР – это уровень проблемы. КПТСР само по себе - источник хронического стресса, ядерный реактор, то, с чем человеку приходится постоянно как-то справляться. При комплексной травме могут быть отдельные проблемы: тревога, или ощущение утраты смысла, или флэшбэки, или дереализация. Их можно объединить в один кластер: последствия кПТСР.
У проблемы «кПТСР» может быть множество решений. ПРЛ – один из вариантов решения. ДРИ – другой. Соматоформное расстройство – третий. НРЛ - четвертый. РПП – пятый.
Может быть решение вести нормальную жизнь, усилившись и согнув себя в бараний рог. Хорошо приспособиться, в результате даже кПТСР могут не найти, потому что человек какой-то слишком нормальный и функциональный. Последствиями такого решения могут быть депрессия или тревога – оба состояния очень распространены: «У нас сейчас Кали-юга, брат, Железный век. И любой человек старше шестнадцати лет и без язвы - просто проклятый шпион».
Решением может быть ПРЛ - если у субличности, ведущей нормальную жизнь, не хватает сил и навыков справляться.
Джудит Герман пишет:
«Мои собственные исследования пациентов с ПРЛ зафиксировали истории детской травмы в подавляющем большинстве случаев (81 процент). … Вероятно, эти три расстройства (соматоформное расстройство, ПРЛ и диссоциативное расстройство идентичности) лучше понимать как варианты кПТСР».
При этом для ПРЛ, как и для у всех людей с кПТСР, характерна структурная диссоциация – но дополнительная проблема в том, что контроль берет не личность, ведущая нормальную жизнь, она просто не в силах - а очень активные и надеющиеся, но при этом отчаявшиеся, разозленные и запутавшиеся пострадавшие версии.
Решением при травме может быть ДРИ – диссоциативное расстройство идентичности, когда человек спасается, выводя сознание из зоны поражения – справляясь при этом неплохо, иногда даже исключительно хорошо - но полностью теряя память обо всем, что хоть как-то связано с травмой. Забывчивость достигает колоссальных масштабов. Помимо амнезии, для ДРИ характерны: состояние ступора, деперсонализация, дереализация, состояния фуги, слуховые и зрительные галлюцинации (наиболее распространен критикующий голос), депрессия, приступы тревоги, суицидальные тенденции, нарушения сна, хронические соматические проявления, повышенная чувствительность к отвержению, сверхбдительность, ощущение своей неадекватности (перечень симптомов, который приводит Фрэнк Патнем, практически полностью совпадает с кПТСР).
Уже расколотые травмой части может дополнительно разделять идея «я туда не смотрю, потому что там - все о том, что я не ок» - та защита, которая в крайнем проявлении выглядит как НРЛ. Когда части личности дополнительно разделяет стыд, и тогда одна из них нападает на другие части и других людей, пытаясь наказать или уничтожить. То, что определяется как нарциссическая защита. Дэниэл Шоу, современный психоаналитик, говорит, что травматизация (то есть, кПТСР) лежит в основе НРЛ.
Решением может быть не только «я нападаю» - но и «я ем», или «я не ем», или «я очень правильно ем» – то есть, РПП.
Решением может быть «я употребляю», и тогда это будут различные химические зависимости.
Так как эти решения не взаимоисключающие - то можно иметь одновременно проявления нескольких диагнозов.
Поэтому не вопрос, например: «У меня кПТСР или ГТР?», - скорее, у меня и кПТСР, и ГТР как следствие.
КПТСР и очень многие другие диагнозы не исключают друг друга. Скорее они описывают состояние на разных уровнях.
❤169👍63😢37🔥8👏2
«Если бы СПТСР (сложное ПТСР) было более широко признано, это привело бы к значительному снижению ложной и искусственной коморбидности (коморбидность – существование нескольких сопутствующих заболеваний). Пациент с сильными нарушениями развития может демонстрировать различные комбинации явных или малозаметных симптомов широкого круга расстройств. Это могут быть депрессивное, тревожное, обсессивно-компульсивное, посттравматическое, диссоциативное, соматоформное, пищевое, сексуальное, гендерное, связанное с приемом психоактивных веществ, личностные расстройства, а также расстройства сна и контроля над импульсами. Лечение, ориентированное на саму травму, может уменьшить симптомы во всех диагностических группах».
(Нэнси Мак-Вильямс, Витторио Линджарди, "Психодинамическая диагностика").
(Нэнси Мак-Вильямс, Витторио Линджарди, "Психодинамическая диагностика").
👍120❤70🔥22🤔9👏5
ГРУППОВАЯ ТЕРАПИЯ ПРИ КПТСР: ВОЗМОЖНОСТЬ РАВНОЙ ПОДДЕРЖКИ
Короткой строкой, по следам вчерашней лекции Джудит Герман в рамках курса "Травма и исцеление" от МАПП.
Есть идея, что группы равной поддержки - это что-то относительно простое, и их могут вести люди, у которых есть соответствующий жизненный опыт и подготовка по равному консультированию, и этого будет достаточно.
Вчера узнала, что если речь идет о равном консультировании при кПТСР - то эти группы проводятся не с "нуля", а только на третьем этапе восстановления после травмы.
Не на первом, когда больше всего важна безопасность - и участники учатся создавать себе безопасные условия, и пока не идут в травматические истории друг друга, чтобы не раниться об них и не раниться самим - до тех пор, пока у них не будет достаточно сил для работы с травмой.
Не на втором, когда участники перерабатывают травму, осваивая травматический опыт.
На третьем, когда люди уже умеют в безопасность и когда травматический опыт уже в общем освоен - и тогда становится важным восстановление связей с другими людьми.
Нельзя вот так просто взять и собрать группу равной поддержки по принципу "у нас у всех кПТСР". Вернее, вообще можно - но работать эта группа будет, только если участники будут иметь определенную подготовку.
(Это та причина, по которой люди без специального образования предпочитают ходить на группы, в которых участники - психологи, причем их не отбирали специально, а так получилось. Потому что психологическое образование - это та самая специальная подготовка, благодаря которой люди в целом немного аккуратнее обращаются с собой и друг с другом)
Равное консультирование в случае кПТСР - это поддержка, которую дают друг другу уже довольно опытные в теме комплексной травмы люди.
Те, кто уже готов слушать истории о чужом тяжелом опыте.
Те, кто может обеспечить себе безопасность и умеет не быть источником опасности сам.
Кто в общем освоил свою историю травмы и свои посттравматические реакции.
Равное консультирование в теме кПТСР возможно только при условии, что участники уже прошли часть этапов восстановления после травмы. Это уже не те люди, которые легко обижают и обижаются - не говоря уж о том, что не всем пострадавшим людям подходит групповая работа.
Почему тогда группа, а не индивидуальная терапия - ведь при индивидуальной работе намного меньше риски для участников?
Потому что хорошая группа - это мощное противоядие от стыда, который при кПТСР часто является основной проблемой.
В группе происходит преодоление чувства стыда за счет сострадания к другим и к себе - то самое восстановление связей. И при определенном уровне подготовки участников группа поддержки при кПТСР дает намного больше, чем индивидуальная работа.
Книги Джудит Герман о групповой работе с травмой (в соавторстве):
"Групповая терапия восстановления после травмы. Руководство для специалистов" (издательство Питер, 2024) - первый этап работы с травмой, один из видов групп - информационные группы
"Групповая терапия восстановления после травмы. Второй этап. Руководство для специалистов" (издательство Питер, 2024) - о группах на втором этапе работы
(так как есть определенная путаница в том, что понимать под травмой - ПТСР или кПТСР, хочу пояснить - на лекции Джудит Герман об этом спросили, и она ответила, что большинство участниц в группах, которые вела она и ее коллеги, были с кПТСР)
Короткой строкой, по следам вчерашней лекции Джудит Герман в рамках курса "Травма и исцеление" от МАПП.
Есть идея, что группы равной поддержки - это что-то относительно простое, и их могут вести люди, у которых есть соответствующий жизненный опыт и подготовка по равному консультированию, и этого будет достаточно.
Вчера узнала, что если речь идет о равном консультировании при кПТСР - то эти группы проводятся не с "нуля", а только на третьем этапе восстановления после травмы.
Не на первом, когда больше всего важна безопасность - и участники учатся создавать себе безопасные условия, и пока не идут в травматические истории друг друга, чтобы не раниться об них и не раниться самим - до тех пор, пока у них не будет достаточно сил для работы с травмой.
Не на втором, когда участники перерабатывают травму, осваивая травматический опыт.
На третьем, когда люди уже умеют в безопасность и когда травматический опыт уже в общем освоен - и тогда становится важным восстановление связей с другими людьми.
Нельзя вот так просто взять и собрать группу равной поддержки по принципу "у нас у всех кПТСР". Вернее, вообще можно - но работать эта группа будет, только если участники будут иметь определенную подготовку.
(Это та причина, по которой люди без специального образования предпочитают ходить на группы, в которых участники - психологи, причем их не отбирали специально, а так получилось. Потому что психологическое образование - это та самая специальная подготовка, благодаря которой люди в целом немного аккуратнее обращаются с собой и друг с другом)
Равное консультирование в случае кПТСР - это поддержка, которую дают друг другу уже довольно опытные в теме комплексной травмы люди.
Те, кто уже готов слушать истории о чужом тяжелом опыте.
Те, кто может обеспечить себе безопасность и умеет не быть источником опасности сам.
Кто в общем освоил свою историю травмы и свои посттравматические реакции.
Равное консультирование в теме кПТСР возможно только при условии, что участники уже прошли часть этапов восстановления после травмы. Это уже не те люди, которые легко обижают и обижаются - не говоря уж о том, что не всем пострадавшим людям подходит групповая работа.
Почему тогда группа, а не индивидуальная терапия - ведь при индивидуальной работе намного меньше риски для участников?
Потому что хорошая группа - это мощное противоядие от стыда, который при кПТСР часто является основной проблемой.
В группе происходит преодоление чувства стыда за счет сострадания к другим и к себе - то самое восстановление связей. И при определенном уровне подготовки участников группа поддержки при кПТСР дает намного больше, чем индивидуальная работа.
Книги Джудит Герман о групповой работе с травмой (в соавторстве):
"Групповая терапия восстановления после травмы. Руководство для специалистов" (издательство Питер, 2024) - первый этап работы с травмой, один из видов групп - информационные группы
"Групповая терапия восстановления после травмы. Второй этап. Руководство для специалистов" (издательство Питер, 2024) - о группах на втором этапе работы
(так как есть определенная путаница в том, что понимать под травмой - ПТСР или кПТСР, хочу пояснить - на лекции Джудит Герман об этом спросили, и она ответила, что большинство участниц в группах, которые вела она и ее коллеги, были с кПТСР)
❤120👍21🔥18👏4
ТВОРЧЕСТВО: ВОЗВРАЩЕННЫЙ СМЕХ
Восстановление после комплексной травмы - это не только о том, чтобы убрать симптомы, которые мешают. Не только о том, как перестать так сильно реагировать на триггеры и быть настолько настороженным.
Если преследовать только эту цель, результат может быть как «догонит ли Ахиллес черепаху». Даже бесконечное количество часов терапии не даст полную неуязвимость. В любом случае что-то будет триггерить.
Цель восстановления - это вызвать к жизни то, что утверждает жизнь.
Когда чувства в ходе восстановления возвращаются, сначала это ощущается как «лучше бы я тогда умер». Но потом оказывается, что «я могу чувствовать» - это не только в смысле «чувствовать боль».
Второй стороной обретённой чувствительности становится способность играть - играть в широком смысле слова: в творчество, секс, смех и любовь.
Кажется, что терапия – это совсем не про смех и творчество, а больше про боль и слезы, которые должны в итоге закончиться покоем от слова «на свете счастья нет» – и когда Дэвид Линч, например, спросил своего аналитика: а я не потеряю в результате анализа способность творить? - то врач ответил ему: очень может быть, что потеряете – и тогда великий режиссер решил, что лучше будет без терапии.
Как будто комплексная травма – это единственный источник креативности.
Хотя травма - это только один из сюжетов. А источник креативности - это свобода, любопытство и способность тянуться к людям - и чей же? – той самой пострадавшей версии нас.
Психотерапевт Бьорн Зюфке (автор книги о мужской гендерной социализации «Мужская душа») рассказывает одну из историй про смех в терапии – о том, как его клиент с огромным опытом насилия в детстве, Дитрих, развивший, чтобы справиться с этим опытом, огромное количество зависимостей, включая секс, алкоголь и игры, освободился от этих зависимостей и пришел в консультационный центр, чтобы «проработать свое детство».
Дитрих рассказывает историю своего детства.
Терапевт в ответ благодарит его за смелость рассказать все.
Дитрих не реагирует.
Терапевт повторяет благодарность еще раз.
И тогда Дитрих говорит: такое приятное чувство, мне всегда хотелось, чтобы мой старик меня похвалил, но он никогда этого не делал.
Терапевт отвечает: я еще не настолько стар, но я готов хвалить вас каждый раз, когда есть за что. Дитрих смеется. Он рад возможности посмеяться и говорит: я давно не смеялся.
Они вспоминают историю о Тиме Талере, в которой мальчик с заразительным смехом продает его дьяволу, Дитрих говорит, что именно это он и делал – менял свой смех на зависимости.
«Мы много смеемся в течение этого часа, и когда Дитрих уходит, он дважды повторяет, что ни в коем случае не хочет потерять свой смех. Я предложил ему записать эту мысль, чтобы не забыть, причем даже не шутил, но он так громко рассмеялся, что я положил ручку».
Часто считается, что пострадавшую версию нас нужно добаюкать или защитить.
И часто это на самом деле так - но это не вся правда.
Не всегда нужны только утешение и защита, даже если вы взаимодействуете с очень маленьким ребенком. Не каждый раз подходит ролевой расклад «вы будете обо мне заботиться, а я ничего не буду делать» - потому что и забота, и контейнирование вместо относительно равного участия могут восприниматься как пристройка сверху: ты меня лечишь, а я - объект лечения. Не все и не в каждый момент своей жизни хотят быть объектом.
Наши пострадавшие версии очень субъектны - даже когда это беспомощные маленькие дети.
Даже младенец тянется к матери со всей силой любви, хотя его никто этому не учит - и даже тогда, когда его никто в этом не поддерживает.
Даже трехмесячные дети могут смеяться - глядя на других людей.
Есть то, что есть в каждом из нас, - та сила, которая помогала нам не только выжить, но и жить. Есть тот, кто любопытен. Тот, кому играется. Тот, кто радуется. Тот, кто может всем сердцем чего-то хотеть так, что никакая сила не может этому помешать.
И когда мы находим в себе того, кому играется – важно, чтобы было с кем.
Восстановление после комплексной травмы - это не только о том, чтобы убрать симптомы, которые мешают. Не только о том, как перестать так сильно реагировать на триггеры и быть настолько настороженным.
Если преследовать только эту цель, результат может быть как «догонит ли Ахиллес черепаху». Даже бесконечное количество часов терапии не даст полную неуязвимость. В любом случае что-то будет триггерить.
Цель восстановления - это вызвать к жизни то, что утверждает жизнь.
Когда чувства в ходе восстановления возвращаются, сначала это ощущается как «лучше бы я тогда умер». Но потом оказывается, что «я могу чувствовать» - это не только в смысле «чувствовать боль».
Второй стороной обретённой чувствительности становится способность играть - играть в широком смысле слова: в творчество, секс, смех и любовь.
Кажется, что терапия – это совсем не про смех и творчество, а больше про боль и слезы, которые должны в итоге закончиться покоем от слова «на свете счастья нет» – и когда Дэвид Линч, например, спросил своего аналитика: а я не потеряю в результате анализа способность творить? - то врач ответил ему: очень может быть, что потеряете – и тогда великий режиссер решил, что лучше будет без терапии.
Как будто комплексная травма – это единственный источник креативности.
Хотя травма - это только один из сюжетов. А источник креативности - это свобода, любопытство и способность тянуться к людям - и чей же? – той самой пострадавшей версии нас.
Психотерапевт Бьорн Зюфке (автор книги о мужской гендерной социализации «Мужская душа») рассказывает одну из историй про смех в терапии – о том, как его клиент с огромным опытом насилия в детстве, Дитрих, развивший, чтобы справиться с этим опытом, огромное количество зависимостей, включая секс, алкоголь и игры, освободился от этих зависимостей и пришел в консультационный центр, чтобы «проработать свое детство».
Дитрих рассказывает историю своего детства.
Терапевт в ответ благодарит его за смелость рассказать все.
Дитрих не реагирует.
Терапевт повторяет благодарность еще раз.
И тогда Дитрих говорит: такое приятное чувство, мне всегда хотелось, чтобы мой старик меня похвалил, но он никогда этого не делал.
Терапевт отвечает: я еще не настолько стар, но я готов хвалить вас каждый раз, когда есть за что. Дитрих смеется. Он рад возможности посмеяться и говорит: я давно не смеялся.
Они вспоминают историю о Тиме Талере, в которой мальчик с заразительным смехом продает его дьяволу, Дитрих говорит, что именно это он и делал – менял свой смех на зависимости.
«Мы много смеемся в течение этого часа, и когда Дитрих уходит, он дважды повторяет, что ни в коем случае не хочет потерять свой смех. Я предложил ему записать эту мысль, чтобы не забыть, причем даже не шутил, но он так громко рассмеялся, что я положил ручку».
Часто считается, что пострадавшую версию нас нужно добаюкать или защитить.
И часто это на самом деле так - но это не вся правда.
Не всегда нужны только утешение и защита, даже если вы взаимодействуете с очень маленьким ребенком. Не каждый раз подходит ролевой расклад «вы будете обо мне заботиться, а я ничего не буду делать» - потому что и забота, и контейнирование вместо относительно равного участия могут восприниматься как пристройка сверху: ты меня лечишь, а я - объект лечения. Не все и не в каждый момент своей жизни хотят быть объектом.
Наши пострадавшие версии очень субъектны - даже когда это беспомощные маленькие дети.
Даже младенец тянется к матери со всей силой любви, хотя его никто этому не учит - и даже тогда, когда его никто в этом не поддерживает.
Даже трехмесячные дети могут смеяться - глядя на других людей.
Есть то, что есть в каждом из нас, - та сила, которая помогала нам не только выжить, но и жить. Есть тот, кто любопытен. Тот, кому играется. Тот, кто радуется. Тот, кто может всем сердцем чего-то хотеть так, что никакая сила не может этому помешать.
И когда мы находим в себе того, кому играется – важно, чтобы было с кем.
❤265👍32🔥30🥰19😢8👏4
РАБОТА С КПТСР: ТЕРАПИЯ ПЛЮС КРИЗИСНАЯ ПОМОЩЬ
Базовая аксиома о терапии, то, чему учат всех: терапевт не должен пытаться переделать человека, с которым он работает, и не должен маркировать его проявления как неправильные. Понятно, в чем опасность: травма отнимает выбор, а терапия должна поддерживать способность выбора, а не навязывать послушание, иначе это не терапия.
Но даже когда терапевт не выходит из позиции, не совершает ошибку - не пытается переделать клиента, не подменяет его волю своей - это тоже может быть небезопасно. Каким образом?
Есть состояния, когда терапевт, находясь в терапевтической позиции - "я/мы исследуем ваши реакции, опыт и варианты, как справиться" – не может помочь.
Это – кризисные состояния.
Каждый раз, когда общество переживает катастрофу, появляются добровольцы-психологи, которые хотят оказывать пострадавшим психологическую помощь. И каждый раз кризисные психологи по этому поводу пишут: «прежде чем вы будете оказывать такую помощь, убедитесь, что вы умеете это делать, так как кризисная помощь очень отличается от обычной психотерапевтической работы».
Елена Черепанов, психолог, эксперт по помощи при экстремальных ситуациях и травмах, приводит метафору «что, если ваш ребенок бросил в шкаф дымовую шашку?». Если шкаф трясется и из щелей валит дым, вы не открываете двери, чтобы не сгорела вся квартира, не разбираетесь, что там происходит - вы держите двери снаружи, пока что-то в шкафу не перестанет трястись и бабахать. Это – кризисная работа. Если шкаф перестал трястить и дымиться, и похоже, что все, что могло сгореть, уже сгорело, и тогда можно открыть двери, перебрать вещи, что-то выбросить, что-то постирать и сложить обратно. Это - то, что делается при психотерапии.
Кризисная помощь, то есть помощь при остром стрессе, бывает нужна не только после катастроф. Она нужна также во флэшбэке при ПТСР и кПТСР - чтобы пережить затапливающие эмоции. Фактически флэшбэк - это и есть отсроченное переживание острого стресса «из прошлого», которое не было пережито в «тогда».
Поэтому, например, у ДБТ-терапевтов есть подготовка по работе с кризисами – так как при работе с кПТСР терапевт в любом случае столкнется с кризисом и с тем, что в этом состоянии обычная терапия просто не работает. Клиент не замечает интервенций терапевта и уходит в эмоциональный штопор – и та терапия, которая в другом состоянии помогала бы, наносит вред. Терапевт воспринимается как недостаточно присутствующий, такой, на которого невозможно опереться. Субъективно с клиентской стороны это ощущается «мне очень плохо, и терапевт тоже КУДА-ТО ДЕЛСЯ».
Обычная терапевтическая работа из метапозиции - на то, чтобы клиент мог посмотреть на свои переживания с какой-то еще стороны: интерпретации, вопросы «что вы чувствуете?», «как я могу вас поддержать?», «как мы можем об этом позаботиться?» и другие очень уместные в обычной терапии вопросы - в кризисе будут как снежок в костер.
Потому что я не в том состоянии, когда я могу анализировать или придумывать варианты, как мы можем об этом позаботиться. меня не нужно в этот момент поощрять думать о том, что происходит – потом да, но не сейчас. Я не в силах думать, как ты можешь мне помочь, я даже не знаю, как тут вообще может помочь хоть кто-то.
Насколько в обычной терапии важна метапозиция – позиция условного третьего, с которой мы смотрим на переживания, опыт, возможные решения - настолько же во время кризиса важно, чтобы были двое. Чтобы был кто-то ещё - is there anybody in there? – кто-то, кто может помочь в данный момент, но не через метапозицию, а просто подставив плечо - пошли мне, господь, второго, чтоб был не так одинок.
Потому что в кризисе у человека нет не только метапозиции - у него и позиции-то нет, есть только клубок переживаний. Поощрять анализировать этот клубок, который дымит, трясется и бабахает — это фактически оставить человека с ним одного. То, что вы хотите, клиент все равно не сделает, вместо этого убедится, что помощь невозможна.
Никто не хочет находиться в тяжёлом переживании один.
Будет дропаут, обрыв терапии.
Базовая аксиома о терапии, то, чему учат всех: терапевт не должен пытаться переделать человека, с которым он работает, и не должен маркировать его проявления как неправильные. Понятно, в чем опасность: травма отнимает выбор, а терапия должна поддерживать способность выбора, а не навязывать послушание, иначе это не терапия.
Но даже когда терапевт не выходит из позиции, не совершает ошибку - не пытается переделать клиента, не подменяет его волю своей - это тоже может быть небезопасно. Каким образом?
Есть состояния, когда терапевт, находясь в терапевтической позиции - "я/мы исследуем ваши реакции, опыт и варианты, как справиться" – не может помочь.
Это – кризисные состояния.
Каждый раз, когда общество переживает катастрофу, появляются добровольцы-психологи, которые хотят оказывать пострадавшим психологическую помощь. И каждый раз кризисные психологи по этому поводу пишут: «прежде чем вы будете оказывать такую помощь, убедитесь, что вы умеете это делать, так как кризисная помощь очень отличается от обычной психотерапевтической работы».
Елена Черепанов, психолог, эксперт по помощи при экстремальных ситуациях и травмах, приводит метафору «что, если ваш ребенок бросил в шкаф дымовую шашку?». Если шкаф трясется и из щелей валит дым, вы не открываете двери, чтобы не сгорела вся квартира, не разбираетесь, что там происходит - вы держите двери снаружи, пока что-то в шкафу не перестанет трястись и бабахать. Это – кризисная работа. Если шкаф перестал трястить и дымиться, и похоже, что все, что могло сгореть, уже сгорело, и тогда можно открыть двери, перебрать вещи, что-то выбросить, что-то постирать и сложить обратно. Это - то, что делается при психотерапии.
Кризисная помощь, то есть помощь при остром стрессе, бывает нужна не только после катастроф. Она нужна также во флэшбэке при ПТСР и кПТСР - чтобы пережить затапливающие эмоции. Фактически флэшбэк - это и есть отсроченное переживание острого стресса «из прошлого», которое не было пережито в «тогда».
Поэтому, например, у ДБТ-терапевтов есть подготовка по работе с кризисами – так как при работе с кПТСР терапевт в любом случае столкнется с кризисом и с тем, что в этом состоянии обычная терапия просто не работает. Клиент не замечает интервенций терапевта и уходит в эмоциональный штопор – и та терапия, которая в другом состоянии помогала бы, наносит вред. Терапевт воспринимается как недостаточно присутствующий, такой, на которого невозможно опереться. Субъективно с клиентской стороны это ощущается «мне очень плохо, и терапевт тоже КУДА-ТО ДЕЛСЯ».
Обычная терапевтическая работа из метапозиции - на то, чтобы клиент мог посмотреть на свои переживания с какой-то еще стороны: интерпретации, вопросы «что вы чувствуете?», «как я могу вас поддержать?», «как мы можем об этом позаботиться?» и другие очень уместные в обычной терапии вопросы - в кризисе будут как снежок в костер.
Потому что я не в том состоянии, когда я могу анализировать или придумывать варианты, как мы можем об этом позаботиться. меня не нужно в этот момент поощрять думать о том, что происходит – потом да, но не сейчас. Я не в силах думать, как ты можешь мне помочь, я даже не знаю, как тут вообще может помочь хоть кто-то.
Насколько в обычной терапии важна метапозиция – позиция условного третьего, с которой мы смотрим на переживания, опыт, возможные решения - настолько же во время кризиса важно, чтобы были двое. Чтобы был кто-то ещё - is there anybody in there? – кто-то, кто может помочь в данный момент, но не через метапозицию, а просто подставив плечо - пошли мне, господь, второго, чтоб был не так одинок.
Потому что в кризисе у человека нет не только метапозиции - у него и позиции-то нет, есть только клубок переживаний. Поощрять анализировать этот клубок, который дымит, трясется и бабахает — это фактически оставить человека с ним одного. То, что вы хотите, клиент все равно не сделает, вместо этого убедится, что помощь невозможна.
Никто не хочет находиться в тяжёлом переживании один.
Будет дропаут, обрыв терапии.
❤160🔥35👍25👏11🤝4😢3
КРИЗИСНАЯ ПОМОЩЬ: ПОЗИЦИЯ ТЕРАПЕВТА
Работая с человеком в кризисе, бывает нужно выйти из терапевтической позиции – но не в контроль, а в то, что когда-то подтолкнуло вас к тому, чтобы стать терапевтом – в желание помочь.
В кризисной ситуации вы помогаете в настоящем с решением той проблемы, которая есть. Вы не разбираетесь с проблемами далёкого прошлого или неизвестного будущего, не задаетесь вопросом, возникнет ли у человека зависимость от вашей поддержки или он будет справляться сам. Кризисный консультант не решает глобальные вопросы. Он помогает в «сейчас».
В кризисной работе вы не ждете, когда человек что-то сделает сам или попросит помочь – скорее всего, он не может. Сильный стресс сильно влияет на способность человека сообщать о своих переживаниях, просить помощи и помогать себе. И если нужно довести человека до какой-то еще службы, где ему могут помочь, мы это делаем, а не ждем, что он дойдет сам – и это тоже не очень типично для обычной терапевтической работы, когда мы должны установить границы – говорит Елена Черепанов.
В кризисе нет необходимости лезть глубоко в душу, и чем менее психологической будет интервенция, тем лучше. Вы можете просто дать человеку стакан воды - но у него будет ощущение: меня заметили и обо мне беспокоятся, и психологические последствия ощущения «я не один» будут очень яркими. Поэтому в кризисном консультировании личные качества терапевта и его способность сопереживать имеют гораздо бОльшую ценность, чем его навыки психотерапевтической работы.
Разница кризисной работы в остром стрессе и при кПТСР – в том, что при кПТСР кризисные интервенции нужно будет повторять. При острой стрессовой реакции кризисная помощь – это такой этап, который человек проходит один раз – и это необходимо и достаточно, чтобы острый стресс не перешел в ПТСР.
Во взаимодействии с человеком с кПТСР кризисная помощь – это как фонтан в ГУМе, та тема, около которой вы будете раз за разом встречаться, возвращаясь к нему, чтобы не потеряться и не уйти на новый круг ретравматизации – пока все пострадавшие «Я» не убедятся, что они теперь в безопасности.
Позицию кризисного консультанта и специалисты, и клиенты могут видеть как детско-родительскую: «взять на ручки», «нянчиться» - из-за того, что роли резко асимметричны. Но кризисники настаивают, что тот, кто помогает, не усыновляет и не удочеряет, а именно что поддерживает в данный момент.
Мы не видим себя в роли спасателя, говорит Елена Черепанов – человек спасется сам, но для этого ему нужно сначала прийти в себя, и мы помогаем это сделать. Но при этом мы не решаем за другого человека, как ему лучше – в любом случае человек сам принимает решения за себя.
Мы решаем локальную проблему в здесь и сейчас, с тем, что человека накрывает затапливающий аффект – обеспечивая безопасность в моменте и не претендуя ни на что большее.
Но такая внешне простая интервенция может иметь очень яркий долгосрочный эффект. Оказывается, что человек может выдержать очень много – если только будет вот эта поддержка.
Поэтому, работая с кПТСР, терапевт меняет дистанцию - то находясь в терапевтической позиции, совместно анализируя реакции, мысли, переживания клиента - то переходя в позицию кризисного консультанта, в которой все, что нужно, это помочь продолжать жить в данный момент - но во всех случаях сохраняя уважение к человеку и поддерживая его субъектность.
Пост вдохновлен, кроме личного опыта,
- текстом о терапии травмы Евгении Новиковой: https://t.me/lyingonthecouch/365
- лекцией Елены Черепанов: https://m.youtube.com/watch?v=tFI8R-qpMQ4&pp
Работая с человеком в кризисе, бывает нужно выйти из терапевтической позиции – но не в контроль, а в то, что когда-то подтолкнуло вас к тому, чтобы стать терапевтом – в желание помочь.
В кризисной ситуации вы помогаете в настоящем с решением той проблемы, которая есть. Вы не разбираетесь с проблемами далёкого прошлого или неизвестного будущего, не задаетесь вопросом, возникнет ли у человека зависимость от вашей поддержки или он будет справляться сам. Кризисный консультант не решает глобальные вопросы. Он помогает в «сейчас».
В кризисной работе вы не ждете, когда человек что-то сделает сам или попросит помочь – скорее всего, он не может. Сильный стресс сильно влияет на способность человека сообщать о своих переживаниях, просить помощи и помогать себе. И если нужно довести человека до какой-то еще службы, где ему могут помочь, мы это делаем, а не ждем, что он дойдет сам – и это тоже не очень типично для обычной терапевтической работы, когда мы должны установить границы – говорит Елена Черепанов.
В кризисе нет необходимости лезть глубоко в душу, и чем менее психологической будет интервенция, тем лучше. Вы можете просто дать человеку стакан воды - но у него будет ощущение: меня заметили и обо мне беспокоятся, и психологические последствия ощущения «я не один» будут очень яркими. Поэтому в кризисном консультировании личные качества терапевта и его способность сопереживать имеют гораздо бОльшую ценность, чем его навыки психотерапевтической работы.
Разница кризисной работы в остром стрессе и при кПТСР – в том, что при кПТСР кризисные интервенции нужно будет повторять. При острой стрессовой реакции кризисная помощь – это такой этап, который человек проходит один раз – и это необходимо и достаточно, чтобы острый стресс не перешел в ПТСР.
Во взаимодействии с человеком с кПТСР кризисная помощь – это как фонтан в ГУМе, та тема, около которой вы будете раз за разом встречаться, возвращаясь к нему, чтобы не потеряться и не уйти на новый круг ретравматизации – пока все пострадавшие «Я» не убедятся, что они теперь в безопасности.
Позицию кризисного консультанта и специалисты, и клиенты могут видеть как детско-родительскую: «взять на ручки», «нянчиться» - из-за того, что роли резко асимметричны. Но кризисники настаивают, что тот, кто помогает, не усыновляет и не удочеряет, а именно что поддерживает в данный момент.
Мы не видим себя в роли спасателя, говорит Елена Черепанов – человек спасется сам, но для этого ему нужно сначала прийти в себя, и мы помогаем это сделать. Но при этом мы не решаем за другого человека, как ему лучше – в любом случае человек сам принимает решения за себя.
Мы решаем локальную проблему в здесь и сейчас, с тем, что человека накрывает затапливающий аффект – обеспечивая безопасность в моменте и не претендуя ни на что большее.
Но такая внешне простая интервенция может иметь очень яркий долгосрочный эффект. Оказывается, что человек может выдержать очень много – если только будет вот эта поддержка.
Поэтому, работая с кПТСР, терапевт меняет дистанцию - то находясь в терапевтической позиции, совместно анализируя реакции, мысли, переживания клиента - то переходя в позицию кризисного консультанта, в которой все, что нужно, это помочь продолжать жить в данный момент - но во всех случаях сохраняя уважение к человеку и поддерживая его субъектность.
Пост вдохновлен, кроме личного опыта,
- текстом о терапии травмы Евгении Новиковой: https://t.me/lyingonthecouch/365
- лекцией Елены Черепанов: https://m.youtube.com/watch?v=tFI8R-qpMQ4&pp
❤147🔥35👍24😢1
СЭЛФ-ХАРМ И СУИЦИДАЛЬНЫЕ МЫСЛИ
(памятки для тех, с кем это случается, и тех, ко помогает)
Очень хорошие раздаточные материалы - небольшие буклеты в pdf - на темы "Что такое суицидальные мысли?" и "Что такое самоповреждающее поведение".
Разработаны Mind (Великобритания). Переводили материалы на русский язык и адаптировали: Елена Байбакова, Настасья Крысько, Екатерина Кузьмина, Алиса Саитбаталова.
Содержание:
• Что такое селф-харм?
• Почему люди наносят себе повреждения?
• Как я могу помочь себе прямо сейчас?
• Как я могу помочь себе в будущем?
• Какую помощь можно получить?
• Как могут помочь члены семьи и друзья?
• Полезные контакты
• Что такое суицидальные мысли?
• Почему я думаю о суициде?
• Где мне помогут?
• Что я могу сделать, чтобы отвлечься от суицидальных мыслей
прямо сейчас?
• Как помочь себе самому в будущем?
• Полезные контакты
(памятки для тех, с кем это случается, и тех, ко помогает)
Очень хорошие раздаточные материалы - небольшие буклеты в pdf - на темы "Что такое суицидальные мысли?" и "Что такое самоповреждающее поведение".
Разработаны Mind (Великобритания). Переводили материалы на русский язык и адаптировали: Елена Байбакова, Настасья Крысько, Екатерина Кузьмина, Алиса Саитбаталова.
Содержание:
• Что такое селф-харм?
• Почему люди наносят себе повреждения?
• Как я могу помочь себе прямо сейчас?
• Как я могу помочь себе в будущем?
• Какую помощь можно получить?
• Как могут помочь члены семьи и друзья?
• Полезные контакты
• Что такое суицидальные мысли?
• Почему я думаю о суициде?
• Где мне помогут?
• Что я могу сделать, чтобы отвлечься от суицидальных мыслей
прямо сейчас?
• Как помочь себе самому в будущем?
• Полезные контакты
❤59👍11