#редкаякнига По выходным необычные книги о необычных людях, вещах и явлениях. Сегодня книга о человеке, имя которого большинству читателей не говорит ничего. Мало того, и его имя и он сам могут показаться странными. Это Даши-Доржо Итигэлов. Он родился в 1852 году на территории современной Бурятии и несколько десятков лет изучал буддизм и тибетскую медицину в разных буддистских монастырях (дацанах), стал ламой (служителем) и преподавал буддистскую философию. В 1911 году он стал главой (Пандито Хамбо-ламой) буддийского духовенства Восточной Сибири и сделал очень многое для нужд буддистов подведомственной ему территории. А дальше начинается самое интересное. В июне 1927 года Даша-Доржо Итигэлов сел в позу лотоса, собрал учеников и дал им последние наставления, попросив взглянуть на его тело примерно через 75 лет. Затем он начал медитировать и, согласно буддийскому учению, ушёл в нирвану. Тело его было погребено в сидячем положении в кедровом саркофаге. В 1955 году саркофаг был вскрыт группой лам, которые убедились в неизменности состояния Д.Итигэлова и вновь погребли тело. В 1973 году процедура повторилась.
В 2002 году тело Д.Итигелова было извлечено в третий раз и перенесено в центр российского буддизма - Иволгинский дацан, который находится в 30 километрах от Улан Удэ. В дацане для тела был построен специальный храм, где Итигэлов, как считают буддисты, продолжает находиться в состоянии медитации. Сегодня практически каждый посетитель дацана может своими глазами увидеть Д.Итигэлова.

В процессе извлечения и переноски тела оно было тщательно изучено. Выяснилось, что белковые фракции имеют прижизненные характеристики. Суставы гнутся, отмечается пульсация мозга, меняется выражение лица, вес тела колеблется, как и температура тела - она бывает от 18 до 34 градусов. При этом никакого бальзамирования и иных манипуляций с телом не проводилось. В связи с этим тело Итигэлова стало предметом тщательного специального изучения, поскольку ничего похожего наукой не наблюдалось. Возник даже термин "феномен Итигэлова", которым обозначают исключительность данного явления, в мире проходят научные конференции и симпозиумы, посвящённые исследованию этого феномена.

Каждый может сам попробовать сформулировать своё отношение у данному явлению. Только не стоит отправляться на поиски информации в интернет - там из одного ресурса в другой кочуют ничего не объясняющие сведения из "Википедии".
Представленная выше книга труднодоступна, но на сегодняшний день это единственное подробное и тщательное описание данного феномена. Книга может быть полезна и тем, кто интересуется буддизмом в целом, так как Итигэлов был крупным ученым, автором почти двух десятков книг по философии буддизма. Его духовное наследие также рассматривается на этих страницах.

Сегодня у нас очередная книга диалогов. Диалогов с Павлом Флоренским художницы Н.Симонович-Ефимовой. О такого рода книгах уже шла речь ранее и вновь следует отметить, что жанр диалога хорош тем, что вовлекает нас в давно состоявшуюся беседу, делает ее соучастниками. Важно и то, что участники беседы, как правило, не хотят произвести специально никакого впечатления, просто обсуждают вопросы, которые их интересуют и в этот момент очень хорошо проявляются истинные способности участников. В разговоре нельзя сымитировать ум, талант, аналитические способности – на имитацию просто нет времени.

И поэтому собеседники предстают именно такими, какие они есть, без чинов, званий, пиетета и прочего формального бремени, неизбежно сопровождающего громкие имена. А у Флоренского этого бремени было достаточно – священник, богослов, искусствовед, математик, филолог, биолог, философ… Человек необычайных, ренессансных дарований, с одинаковой легкостью он читал лекции во ВХУТЕМАСе и Московской Духовной Академии, знал восточную мистику и природу морских водорослей, дружил и общался и с Розановым и с Троцким и писал свои богословские труды так, как их написал бы поэт –символист. Он так обогнал свое время, что оно не смогло ему этого простить и отомстило. Он был уничтожен в 1937 году и до сих пор его наследие доходит до нас, как свет погасшей звезды, хотя бы в виде представленной книги.

Данная книга диалогов особенно ценна тем, что один из их участников, а именно Флоренский, не знал, что разговоры фиксируются и поэтому вел себя совершенно естественно, не позируя невольно, как делает любой из нас, зная, что его фотографируют. Три года, с 1925 по 1928 годы, во время встреч с Флоренским Н.Я.Симонович-Ефимова незаметно, на случайных листах бумаги, записывала его речь во время разговора. Либо делала это сразу после разговора, воспроизводя буквально многие фразы, а остальное передавая близко к тексту или хотя бы смысл.

Так, например, очень интересно замечание Флоренского о том, что бОльшую часть жизни человек не принадлежит себе: «Нам хочется, нам пишется, нам гуляется, но кто в нас это говорит – да и нет- не осязаемо и не можем ощутить». Свобода, по мнению Флоренского, дается человеку изредка («акты свободы бывают как молния») и только в эти моменты человек сознает себя, делает осознанный выбор и жизнь совершает поворот. Очень полезно вспоминать в те минуты, когда кто-нибудь рядом митингует за «нашу и вашу свободу». Филигранно наблюдение, что «нельзя снять крест, чтобы потом не снять купол – тоже напоминает. Придется снять купол, потом конструкцию, потом кирпичи и все равно останется земля». Ну как тут не просчитать последствия очередной «реновации" в культуре, политике, градостроительстве. В древности и позднее, - отмечает Флоренский, - посуду часто украшали снаружи и изнутри и тем самым глубже понимали сущность вещей, сегодня же украшают только снаружи, поскольку современного человека интересует только внешнее. И так далее – не будем за вас читать книгу, тут каждый должен сам.

Много замечаний им обронено словно случайно, походя («греческое богослужение объединяет, католическое разъединяет», о соотношении разговора и позы «значительный разговор стоя, сидя значительность уменьшается», о том, что в славянском языке нет больших букв – все с большой буквы, о том, что в православной традиции запрещается чувственно представлять себе Бога и святых во время молитвы, но не запрещается представлять дьявола и другое), но вокруг каждого из этих замечаний можно выстроить разговор, спор, статью или даже монографию. ​

В результате получилась книга не для потребителя, а для производителя, как сказал бы В.Хлебников. Точные, глубокие наблюдения Флоренского это зерна, которые каждый может вырастить сам, домыслить, досказать, развить и тут уже все зависит от читателя.

Антонен Арто… Сегодня это одно из тех имен, которым любят жонглировать безграмотные претенциозные постмодернисты. Ах, Арто, ах, абсурдистская эстетика, театр жестокости, разрушение случайных форм. А дальше как-то незаметно оказывается, что все это сказано лишь для того, чтобы не обижали Серебрянникова, который, де, прямой наследник Арто, а оттого должен быть посажен не в психиатрическую лечебницу, как последний, а на бюджет.

Больной и страдающий Арто стал символом своего больного и страдающего времени. Это была удивительная эпоха мистиков, визионеров, мечтателей, фантазеров, надорванных сиюминутных гениев, которые почувствовали, что небо ненадолго приоткрылось и туда можно войти, только надо подставить лесенку, стульчик, которыми становились кокаин, алкоголь, таблетки, восточная мистика, страсти и порок.

Для Арто такой лесенкой стал театр. Актер, режиссер, сценограф, он воспринял театр, как способ глобального переустройства жизни. На почве этой идеи он сблизился с сюрреалистами (без него не было бы и легендарных манифестов и «Андалузского пса» тоже не было бы) и из-за предательства сюрреалистами этой идеи он их покинул. Или они его выгнали – там трудно понять, кто был первым, но они оттолкнулись друг от друга и разошлись. Он влюбился в русский театр 1920-х за то, что театр в России стал религией и охладел к нему, когда понял, что это всего лишь постановки. Арто хотел, чтобы искусство стало не фактом искусства, литературы или сделки, а фактом судьбы. Он обожал крайности, обожал «изголодавшихся, больных, отравленных, мучеников языка» - Вийона, Достоевского, Бодлера, Нерваля, По. В поисках этих крайностей он увлекался тибетским буддизмом и индонезийским театром, предельную простоту которого он пытался смешать с бергсоновским интуитивизмом. В качестве главного инструмента он выбрал жестокость в самом широком смысле этого слова – жестокость разрушения привычной среды театра, где говорят и играют только актеры, и жестокость методов и приемов. Теперь заговорить должно было все окружающее зрителя пространство театра, паузы между словами становились важнее слов, непривычность, абсурдность действа должна была вырвать трусоватого обывателя, зрителя из его среды и сделать участником действия.

Лучше так, чем жестокость окружающей жизни, истоком трагедии которой Арто считал несостоявшийся театр. Вся боль и страдание мира есть несостоявшийся театр и исцелить его можно лишь введя театр в самую суть жизни. Собственно, это и есть индикатор – если театр способен угасить пожар души и тела, он настоящий. Он состоялся. И если до сих пор существуют болезни, страдания, муки, обреченность, то это лишь потому, что настоящий театр еще не состоялся, еще не начал существовать.

В этом Арто был близок Мейерхольду, Луначарскому, Пиотровскому, но никто из последних со своими гамлетовскими экспериментами, комиссарством и мечтами о театрах-храмах не достигал таких вершин в страстях по театру, как Арто. При этом Арто ненавидел театр, который должен был лечить общество, вскрывать нарывы. Он считал театр религиозным средством спасения не только духа, но и плоти, средством воссоздания преображенной плоти, нащупывая тот путь, о котором говорил незадолго до него Н.Федоров. Надо ли после этого удивляться кощунствам, которые порой позволял себе Арто в отношении религиозных фигур и символов?

Антонен Арто вслух сказал о театре то, о чем многие боялись сказать, считая, что их сочтут сумасшедшими. Арто не боялся сумасшествия, он был сумасшедшим (но не в обычном понимании) и поэтому умер в доме скорби, став театральным Ферма для последующих поколений, которые пытались и пытаются решить его теорему, заставить театр и вообще вести жизнь, а не толковать ее, сделать быт бытием. Поэтому об Арто писали Сартр, Бланшо, Фуко, Деррида. Поэтому любой театр сегодня не может обойтись без него, ибо он мечта о театре, которого, скорее всего, никогда не будет, но каким он и должен быть.

Откуда мы все это знаем. Арто оставил нам по сути единственную книгу, книгу-манифест, в которой он пытался высказаться перед самим собой, заранее зная, что мы его не поймем. «Театр и его двойник» (М., 1993) книга универсальная. В ней он вывел формулу самоотречения – как вывести самого себя из обыденности мира, как превратить себя самого в театр. Она хороша тем, что вместо слова «театр» можно подставить «дело», «работа», «учеба», «отдых» и увидеть, как обыденные вещи меняют свои очертания, становясь впереди нас, окружая нас в технике «неистовой спонтанности», как говорил Арто. А что если попробовать? Если что, можно начать со статьи Мамардашвили об Арто, а потом перейти к первоисточнику.

О Марселе Прусте мы уже говорили, будем говорить и все равно будет недостаточно, ибо если Мамардашвили написал о нем (отчасти с ним) свою «Топологию…», то нам еще многое предстоит … Прусту повезло родиться и жить в то короткое время, когда культура ненадолго стала гораздо ближе сердцу, когда появилось множество неравнодушных к ней душ. То есть их души не были равны в своей страсти к культуре, к соборам, статуям, картинам, книгам – каждый любил по своему и признавался в этой любви не так, как другие, иногда чужими словами (Пруст, например, словами Рёскина), но добавляя к ним свои чувства и свою интонацию. Все эти признания, собственно, и составили ту эпоху.

Это было время, когда уникальную готическую культуру Средневековья вдруг заметили. Увидели огромные соборы, стоявшие на площадях, порталы, нервюры, своды, витражи, арки, деамбулатории, выросшие из столетий, увидели себя рядом с впечатанным в вечность временем. Правда, для этого понадобилась трагедия – гибель статуй и соборов в годы Первой Мировой войны. Об этом начали писать и говорить Роллан, Батай, наконец Пруст. Гибель средневековых памятников словно подтверждала мысль Гюго о том, что гибель соборов неизбежна от рук адептов «цивилизации книг», то есть современной цивилизации. А ведь Первую Мировую войну развязали, в значительной степени, интеллектуалы. То есть воплощение цивилизации. Именно тогда Пруст написал несколько эссе, составивших сборник «Памяти убитых церквей», сборник, ставший «входным порталом» громадного собора-романа «В поисках утраченного времени», который Пруст строил всю жизнь, как и положено по законам средневекового жанра. В этом сборнике речь идет не только о Средневековье – о Рёскине, которого Пруст боготворил, а также и о Рембрандте. Но главное, все-таки, соборы.

Для Пруста в своих открытиях самых разных сторон культуры Средневековья нет ничего случайного. Он поражен скоростью и техническими характеристиками автомобиля, в котором он передвигается и тут же автомобиль становится для него символом своего времени, воплощенного в технике, которое несётся прямо на собор и кому-то не выстоять. «Колесо управления (руль) весьма схоже с крестом освящения, который держат апостолы, стоящие у колонн Сент-Шапель в Париже», - отмечает он, - водитель держит руль так же, как средневековые фигуры на порталах держат символы своего ремесла – косу, охотничий рог или кисть". Через Рёскина и его «Амьенскую Библию» (в русском переводе ее нет, но читать ее через Пруста очень интересно) он рассматривает легендарный собор в Амьене, точно отмечая, что если Рёскина сегодня нет даже в могиле (то, что там есть – не он в любом случае), то мы всегда можем преклонить колени перед камнями Амьена, у которых Рёскин просил пищи для своей мысли и которые еще хранят в себе эту мысль. Действительно, если мы никак не можем нащупать свою дорогу, найти свой источник вдохновения, то почему бы не пройти той дорогой к тому источнику, который уже дал творческую жизнь и душу кому-то.

То есть не путеводители, а писатели, поэты, художники, философы должны вести нас к памятникам культуры. Так делали Гюго, Рёскин, Пруст, Белый, Флоренский и другие, так не делают (не могут) современные писатели и художники, ведущие нас в свой убогий, душный, узкий мирок, наполненный кляксами, матом и пустотой. Действительно, после Пруста не надо читать ничего об Амьенском соборе, кроме Рёскина, ибо и тот и другой собор поняли. Именно поняли, не изучили, не запомнили даты и сочетание фигур – они смогли его понять так, как мы без слов понимаем близкого человека. Именно поэтому, переходя к признанию в любви к Рёскину, Пруст отмечает, что основными вехами жизни Рёскина были не те достижения, что близки нам (сделал, успел, решил, заработал), а события интеллектуальные: в этот год он понял Абвиль, в тот год – Руан, в третий – что у Тициана больше благородства, чем у Рубенса и так далее. А что, можно попробовать – какой занятный выйдет календарь. В тот год я понял, что занят не своим делом, в тот - что никогда не любил, а в этом что все вокруг правы, когда говорят, что я идиот. Календарь пониманий и прозрений.

Разыскивая описанного Рёскиным маленького человечка на портале собора. Пруст показывает, как важна в общей картине крохотная и порой почти незаметная деталь – ведь люди чаще всего умирают не на войне под бомбами, в оттого, что отказало нечто совсем вроде бы незаметное. Пруст мастер точного наблюдения и филигранного раскрытия подробностей и эту небольшую книгу, конечно, лучше прочесть у портала Амьенского или любого великого собора, чтобы затем взяться за Рёскина (он скоро у нас здесь будет). Итак, Марсель Пруст. Памяти убитых церквей. М., 2017 год. Всего 128 страниц. Содержание на обложке.

#Книжнаяполка Сегодня в нашей рубрике полка из книжного магазина Веймара с последними немецкими книгами, посвящёнными 500-летнему юбилею Реформации. Реформация была сложным, многосторонним явлением, включавшим в себя не только религиозные реформы, но и политическую, социально – экономическую и культурную трансформацию прежде всего европейских обществ. К сожалению, у нас сегодня невозможно представить такой палитры книг по Реформации, хотя осмысление реформационных процессов особенно необходимо сегодня - никогда ещё в истории предпосылки реформации 500 лет назад (новые формы хозяйствования, книгопечатание, религиозный кризис, трансформация социальных ролей и т.д.) так точно не совпадали с нынешними процессами - только место книгопечатания занял интернет. А это значит, что мы на пороге новой Реформации - осталось дождаться только нового Лютера. Одна из немногих книг, анализирующих эти перемены и прогнозирующих грядущие социальные и религиозные изменения уже рецензировалась в канале, но теперь самое время вернуться к ней вновь. https://t.me/Dumai/250