Флоренция оказалась в центре скандала вокруг наследия ЮНЕСКО из-за реконструкции бывшего оперного театра Teatro Comunale, получившей прозвище «чёрный куб».

ЮНЕСКО начала проверку проекта на предмет соответствия статусу Всемирного наследия - исторический центр города был включён в список в 1982 году как образец целостного облика купеческого города эпохи Возрождения. Исключение из списка организация называет крайней мерой, которой обычно предшествует диалог с национальными властями.

Здание театра снесли в 2021 году, оставив только фасад. В прошлом году архитектор Витторио Грасси представил жилой комплекс с почти 30-метровой тёмной структурой и белыми корпусами с чёрными верхними этажами. Всего 156 апартаментов под управлением Starhotels и 30 апартаментов на продажу.

Бесспорно, проблема не в том, что рядом с историческим центром появился современный объект. Проблема в том, что за сохранённым неоклассическим фасадом вырос объём, который не читается как продолжение фасада, а спорит с ним. Чёрная структура поднимается почти на 30 метров, меняя силуэт квартала, видимый с Пьяццале Микеланджело. Для города, который ЮНЕСКО ценит именно за непрерывность и целостность исторической ткани, это принципиальный конфликт.

Строительство велось без обязательных выездных согласований, предусмотренных условиями одобрения 2020 года. В актах нет ни одного протокола о проверке выбора материалов и цветов на площадке. Те самые чёрный металл, белый камень и латунь, которые появились на здании, не были согласованы в установленном порядке. Прокуратура расследует, кто именно допустил это и почему первоначально отклонённый проект в итоге получил разрешение.

Группа жителей Salviamo Firenze считает происходящее символом коммерциализации исторического центра: в радиусе 1,5 км от Дуомо для туризма и инвестиций переоборудовано 300 тысяч кв. м недвижимости.

«Чёрный куб» - тест на то, как исторический город может меняться, не теряя себя. ЮНЕСКО редко исключает объекты из списка, но сама проверка уже сигнал: целостность центра важнее инвестиционной привлекательности квартала. Если проект придётся переделывать, это станет прецедентом для всей Италии. Если нет, Флоренция получит новый силуэт, и вопрос, останется ли он флорентийским, будет уже не к архитектору, а ко времени.

А вы знаете о великолепном подводном сооружении Парижа? Да, под землей тоже есть архитектурные шедевры! Резервуар Монсури - не просто подземное хранилище, а один из самых впечатляющих инженерных объектов Парижа, построенный по проекту Эжена Бельграна и открытый в 1874 году. Его часто называют «водным собором» и совсем не зря: внутри два уровня, четыре отсека длиной 254 метра и шириной 127 метров каждый, а своды поддерживают 1800 массивных колонн. Объём составляет более 200 000 м³ питьевой воды, которая приходит из источников за сотню километров самотёком, без единого насоса!

Над резервуаром возвышается lanternon - это световой фонарь, через который вода поступает в систему. Потолок украшен гербами Парижа и названиями источников, которые последовательно питали резервуар: Vanne (1874), Loing и Lunain (1900), Voulzie (1925). В стенах сохранились старые аквариумы-«гроты». Когда-то там держали форель как живой индикатор качества воды: если рыба слабела, воду считали загрязнённой.

К сожалению, с 2001 года доступ в резервуар закрыт так как он отнесён к объектам «жизненно важного значения». Он обеспечивает около 30% всего запаса воды Парижа И это примерно треть потребления города. Последние годы он находится под усиленной охраной. Попасть туда крайне сложно.

Кстати, воду из-под крана в Париже можно спокойно пить: она проходит сотни тысяч проверок в год, а её вкус отличается от района к району.

Так что «водный собор» - это не метафора. Это буквальное описание подземного храма, где вместо икон - гербы, вместо молитв - гравитация, а вместо прихожан - вода, которая идёт в город сама, без единого насоса. Стоя внутри, между 1800 колонн, понимаешь: это не резервуар. Это инфраструктура, спроектированная как архитектура: с той же мерой торжественности, что и любой парижский вокзал или рынок.

Давайте рассмотрим красивый дом-мастерскую, появившуюся недавно в Краснодаре.

Дизайнер отреставрировал особняк и расположил там личное жильё и офис его мастерской Vandall Bureau. «Мне всегда хотелось обитать в доме из старого фонда, где можно было бы одновременно жить, работать и создавать что-то новое. Одна из визитных карточек Краснодара - одноэтажные старинные особняки. После долгого поиска я нашёл маленький особняк 1918 года. Он был одноэтажным, всего 70 м². Площадь здания не позволяла сделать и офис, и жилую часть, поэтому мы пристроили к нему второй этаж с мансардой», - говорит дизайнер Владимир Анда.

В проекте сохранены изразцы и полностью очищена краска со стен. Благодаря этому появились живые многослойные текстуры. Они же являются уникальными следами времени.

Добавили белый глянцевый наливной пол. Именно он стал символом чистого холста - пространства, в котором можно расставить мебель, добавить любые детали, не стирая прошлое.

На второй этаж ведёт винтовая лестница, выкрашенная в цвет теннисного мячика. Это яркий акцент, связывающий эпохи.

Примечательно, что проект Анда - это не реставрация в музейном смысле и не новодел. Это двухслойная архитектура: историческая оболочка 1918 года и современная надстройка над ней. Второй этаж с мансардой не имитирует старину, а честно говорит, что он новый. Но при этом не подавляет старое.

Безусловно, ключевым приёмом явилась очистка вместо покраски. Стены не заштукатурены заново, а раскрыты до слоёв, которые накопились за век. Это не «сохранение» в смысле консервации. Это настоящее проявление. Архитектор показывает то, что уже было, но стало невидимым под краской.

Белый пол и теннисно-зелёная лестница - это два цветовых жеста, которые связывают эпохи: глянец сверху и яркий акцент в проёме. Прошлое остаётся на стенах. Настоящее же на полу и в лестнице.

В итоге получился не «дизайнерский интерьер в старом доме», а работающая мастерская времени. Стены хранят следы века, пол - чистый лист, лестница - единственная цветная нота, которая не даёт пространству превратиться в музей.

Строительство стеклянного дома в Париже (Maison de Verre) называют…трансплантацией. В 1927 году доктор Жан Дальзас и его жена Анни Бернхайм-Дальзас купили особняк XVIII века и заказали своему другу Пьеру Шаро перестройку. Хозяйка верхнего этажа отказалась продавать квартиру и тогда Шаро нашёл решение: снёс нижние три этажа, оставив верхний на месте, и подвёл под него стальной каркас. Примечательно, что новый дом не был построен на месте старого. Он вставлен в его контур. И это совсем не метафора! Это буквальная инженерная операция: стальные колонны держат то, что осталось от прежнего здания, а всё остальное заменено на стекло.

Фасад здесь выступает как мембрана. Сторона во двор - это сплошная стена из стеклянных блоков Nevada 20×20 см, разработанных Saint-Gobain и впервые применённых именно здесь. Никаких окон, никакого рельефа. Со стороны сада только и исключительно чередование прозрачных и матовых блоков, террасы и эркеры. Фасад не «открывает» интерьер городу. Он фильтрует: свет проходит, а взгляд нет. Это принципиально иная логика, чем у ленточных окон Корбюзье. Стекло здесь не для вида, а для работы с освещением.

Внутри - машина, но не механическая. Стальной каркас, трубы, воздуховоды и каналы остаются открытыми. Так утилитарные элементы становятся декором. Пространство делится сдвижными, вращающимися и складными экранами из стекла, листового или перфорированного металла. Библиотечная лестница катится по рельсу на трубчатом каркасе. Шкафы вращаются. Столовая соединена с кухней подвесным рельсом.

Программа здания - это не просто жильё. На первом этаже находится кабинет доктора Дальзаса. Вращающийся экран между приёмной и лестницей днём скрывает частные ступени от пациентов, а вечером открывает их. Частное и публичное переключаются механически. Дом работает как интерфейс между двумя режимами существования.

Любопытно, что здание классифицировано как исторический памятник. Реставрация велась в 1985–1993 годах. В 2006 году дом купил американский коллекционер Роберт Рубин, который заявил: «Было бы стыдно превращать Maison de Verre в музей». Он живёт в нём с семьёй. Его четырёхлетний ребёнок считает дом «большим игровым комплексом».

Безусловно, именно это - работающий дом и есть главный аргумент Шаро. Он не проектировал памятник. Он проектировал машину для жизни, в которой каждый шкаф, каждая дверь и каждая труба делают что-то конкретное. Сто лет спустя механизмы всё ещё работают. Это не ностальгия. Это доказательство.

Дома-бочки. Да! В советское архитектуре есть и такие проекты. И были они реализованы в посёлке Диксон, Красноярского края.

Что же это такое? Это цельнометаллический унифицированный блок - жилой модуль цилиндрической формы, разработанный в 1974 году инженерами Александром Никульчевым и Сергеем Камоловым. Производство началось в 1975 году на Сокольском деревообрабатывающем комбинате.

Почему бочка? Обычные прямоугольные вагончики на БАМе и Севере не выдерживали нагрузок: сугробы выше крыши, ветер, который превращал плоскую стену в парус. Цилиндр решил всё сразу. Снег не задерживался на крыше, а скатывался сам. Ветер плавно обтекал корпус, а не давил на него. Внутри не было углов, где застаивался холодный воздух и прогревалось быстрее.

Длина «дома» 9 метров, диаметр - 3,2 метра, высота потолка - 2,6–2,7 метра. Внутренняя площадь составляла около 28,6 м². Масса 6 тонн.

Любопытна планировка. Внутри размещалось всё необходимое: спальные зоны, столовая, кухня с электроплитой, сухой санузел, система подогрева воды и входной тамбур, отгороженный от остального пространства, чтобы холод снаружи не проникал внутрь жилого помещения.

«Дом» был выполнен из стального корпуса с многослойным утеплителем. Расчётный температурный диапазон от −65 до +45 °C. Стоять в полный рост можно было только по центру так как металл уходил дугой вверх.

Примечательно, что в Диксоне такими бочками застраивали целые улицы. В 1989 году местных жителей, обитавших в ЦУБах, называли «диксонскими диогенами». Не без иронии, конечно, иронией, н, безусловно, с уважением. Некоторые семьи жили в них не месяцы, а годы.

В 1990-х производство этих «домов»остановилось. Модули, которые не успели отправить на металлолом, превратились в дачные домики, гаражи и бытовки. Но в Диксоне они остались: ржавые цилиндры на краю земли, напоминание о том, как инженерная мысль решала задачу выживания в самых суровых условиях.

«Суть декорирования - в выявлении скрытого родства между предметами, даже если на первый взгляд они кажутся несочетаемыми», - говорит легенда дизайна интерьеров Жак Гранж.

Квартира Гранжа расположена в парижском Пале-Рояле. Том самом комплексе XVIII века рядом с Лувром, где когда-то жила писательница Колетт. Гранж получил её в 1990 году от падчерицы Колетт и с тех пор дважды полностью переделывал: менял проводку, реставрировал полы, добавлял карнизы в стиле XVIII века и дубовую библиотеку. Пять комнат соединены белой винтовой лестницей, которую Гранж спроектировал сам будучи вдохновлённым спиральной лампой Ман Рэя, висящей в прихожей. Стены выкрашены в пастельно-серый с белыми молдингами. Именно благодаря этому нейтральному фону, на коллекция читается как единое высказывание.

Первое, что видит гость - это красная живопись Рэйчел Ховард, доминирующая в пространстве. Под ней находится консоль, которую держат два страуса из севрского фарфора работы Франсуа-Ксавье Лаланна (1970). Рядом - кожаное кресло 1925 года, которое Гранж называет «очень не-ар-деко», люстра Ман Рэя в форме развёрнутой ткани и фотографии, включая портрет Кристиана Берара работы Ирвинга Пенна 1950 года.

В гостиной картина Дэмиена Хёрста занимает целую стену. Это гигантский спин-пейнтинг, который Гранж купил за пять лет до того, как повесил. «Сначала она шокирует, потом понимаешь, что это великое искусство». Под ней - кресло Жана-Мишеля Франка 1930 года, низкий столик Жана Руайе 1950-х, два клубных кресла 1925 года, стул Эмилио Терри 1940 года, кресло Жана-Мишеля Франка и письменный стол XVIII века. Гранж объясняет: «Важно показывать вещи XVIII века, которые просты и красивы. Луи XVI идеален для Пале-Рояля».

В спальне стены обиты конским волосом! Материал, который Гранж использует как архитектурную поверхность, а не как обои. Здесь же и шкаф Маттиа Бонетти (белый с яркими кругами) и английский чайник XIX века. Гранж формулирует принцип: «Я выбираю вещи не потому, что они мне нравятся, а потому, что это правильное место для них. То, что не подходит, я ставлю в другое место».

Гранж настоящая икона декорирования. Про себя он говорит так: «Я как губка. Сначала декорирование - это профессия. После этого можно строить стиль» . Его квартира отнюдь не «интерьер в стиле». Это коллекция, обретшая архитектурную форму. Каждый предмет здесь прошёл через десятилетия отбора, и каждый стоит не там, где «красиво», а там, где он работает - с соседями, со светом, с пропорциями комнаты.