Темп очень важен, и очень показательно, что сегодня это слово — синоним спешки, как и скорость. Хотя это нейтральные понятия — темп, скорость могут быть и малыми.

Всё должно происходить в своём темпе, рост дерева и извержение вулкана. Важно понять, услышать свой темп — подходящий для ориентирования в мире и пространстве своих чувств и желаний. Что хочет моё тело? Что хочет моя душа?

Механическое следование шестеренок выкручивает суставы воли, которая не есть следование правилам, но следование себе.

— У меня как раз был вопрос: как приобрести эти умные глаза?

— Вот сейчас я научу вас! Это просто. Никто этому не учит, а я вас сейчас научу. Вы «Улисса» читали?

— Да.

— Вот выходит утром человек из дома — и началось кино. Правильно ведь? Вы же сегодня вышли из дома. Если бы вы всё, что видели, записали, вы бы потом, придя домой, сказали: «Ого! Вот это был фильм». Верно?

— Нет.

— Подождите, сейчас я скажу, что да. Пока вы ещё не режиссёр, сейчас я из вас сделаю режиссёра. Это просто. У нас будет три этапа. Итак, первый день. Вы выходите из дома и смотрите, например, только на лысых. Извините, я не хочу вас обижать.

— Да ничего. А почему не на хромых?

— Вы будете меня слушать или перебивать? Вы сейчас мой студент, слушайте меня.

— А, извините…

— Вы отключаете свой мозг и видите только лысых. Вы не видите ничего другого. Пожар, дом горит — вы не видите. Убивают кого-то — вы не видите, грабят — не видите. Вы видите только лысых. И у вас к концу дня набирается коллекция лысых. Вы смотрите: «О, сколько их много! Какие они интересные!» И вы заметите что-то интересное среди них. У вас, предположим, тридцать портретов в голове. Вы на эти портреты смотрите и думаете: «Кого бы я, если бы делал кино, сделал первым?» Может быть, его. Он такой, сразу на серьёзный тон настраивает. Но второй должен быть, значит, какой-то наоборот, чтобы смешно было, да? Завтра вы выходите опять. И говорите: «Сегодня я смотрю только на рыжих. Никого не вижу, только рыжих». Послезавтра вы говорите: «Только беременных ищу». И вдруг вы замечаете, возвращаясь домой, что беременные, оказывается, носят полосатую рубаху или полосатое платье. Могу поспорить с вами сейчас, девяносто процентов беременных женщин носят полосатую рубаху. С поперечными полосами. Они об этом не знают. Но вы, придя домой, начинаете думать: «В чём же тут загадка?» А загадка вот в чём: когда она в полосатой рубахе или платье, её живот сразу виден. То есть люди уже ведут себя осторожнее по отношению к ней. Она этого даже не замечает. А вы своими глазами уже понимаете что-то про жизнь. Вот так проходят первые три месяца. Это первый этап.
Второй этап: вы уже смотрите на действия. Например, идёте по улице и говорите: «Сегодня я смотрю на проявления любви. Ничего не вижу, только проявления любви человеческой». Или не человеческой — любой любви. И вы вдруг замечаете: «О! А!» К концу дня вы вернулись счастливым человеком, вы видели любовь. Завтра вы выходите, смотрите только на проявления жестокости и так далее. И так проходите по всем действиям, которые человек может совершать. Это второй этап.
А третий этап — самый сложный. Вы проходите по эмоциям. Это уже очень трудно увидеть. Это могут быть почти невидимые вещи. Но когда вы прошли первые два этапа, вы можете увидеть невидимые вещи. Но и это ещё не всё. Будет последний этап. Можно было бы сказать, что он называется «Смыслы». В моём случае, поскольку я не философ, я бы назвал его чудом. Когда вы смотрите в ту же сторону, что и все другие люди, и они не видят ничего, а вы видите чудо. Или смысл. Хотя ничего не происходит.

Интервью с Виктором Косаковским
Rigas laiks Лето 2021

https://www.16personalities.com/ru

Может ответить на какие-то вопросы

На прошлой неделе дочитал «Время магов» Альтенбергера, и никак не могу прийти в себя после неё. В чём это проявляется? Ну, во-первых, я продолжаю думать о книге и, в каком-то смысле, жить в ней, в духе её. Из этого вытекает во-вторых: мне сложно начинать следующую книгу, всё кажется «не тем», хотя, к примеру, вчера на Rassvet book fair купил 7 замечательных питомцев. Ещё такие книги дают оптику — всё начинаешь рассматривать сквозь неё: сейчас начал Критику цинического разума Слотердайка и такой «о! он тоже говорит о временах Веймарской республики, как там мои ребята?» (ребята, к слову, — это названные в заглавии магами Беньямин, Витгенштейн, Кассирер и Хайдеггер, о которых и повествует Альтенбергер), а вчера на занятии по поэзии упомянули учёбу Пастернака в Марбурге, и я сразу «это когда он там учился? до Хайдеггера? Кассирер ещё был там?». Ну вы понимаете.

А ещё, читая, я начал писать — сначала заметки на полях, но это норма, а потом и полноценные тексты, чего со мной не было больше трёх месяцев. Двигатель, в общем, а не книжка.

Ещё пару моментов: по форме это напомнило любимую мной «1913» Флориена Иллиеса — приём читающего дневники и хроники автора, априорно симпатизирующего своим героям.
И второе, предупреждающее: до сего момента из вышеперечисленных читал только Беньямина, Хайдеггера планировал начать в октябре-ноябре, Витгенштейн вращался где-то в районе «когда-нибудь надо бы», а Кассирер был просто фамилией на стене. Теперь же СРОЧНО НАДО ВСЕХ ИХ ЧИТАТЬ ПОТОМУ ЧТО ЖИЗНИ БЕЗ ЭТОГО НЕ БУДЕТ ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ВАЖНЕЕ. Предупредил, в общем.

Когда мне было восемь лет, мы переехали на сотню метров дальше, в серый секционный дом в виде кубика Рубика, который тогда, в восьмидесятых годах, крутил чуть ли не каждый. У нас в саду был стол для пинг-понга и оставленный прежними владельцами громадный холодильник, как у американцев. Если открыть морозильник и сунуть голову глубоко внутрь, за упаковки замороженного горошка, там всегда так приятно пахло.
Ещё лучше я помню запах бензозаправки; возле неё мы останавливались иногда вечером, возвращаясь от друзей моих родителей, которых навещали каждое воскресенье. Мы — два брата и я — сидели втроём на заднем сиденье; и я всякий раз надеялся, что нам нужно будет заправиться. Тогда я опускал стекло, закрывал глаза и дышал через нос. Запах бензина, холодный воздух, и мы все вместе в этой машине по дороге домой, — столь защищённым, как тогда, я себя никогда больше не чувствовал. А когда мы наконец приезжали, я притворялся спящим, чтобы отец отнёс меня в мою комнату. Касаясь носом его рубашки, я чувствовал запах вина, и сигарет, и лета. Таким было моё детство.

Саша Баттьяни
И при чём здесь я?

Помидоры в пятерочке.
Вот этот получше

Присмотревшись, вдумавшись в суть заповедей Иисуса, можно заметить, что главный завет на сей счёт звучит однозначно: не играй на мелкие ставки!

В самом деле, что же иное могут значить многочисленные призывы «не стяжать сокровищ» в этом мире, презреть мир, который есть суета сует и всяческая суета? Девальвация наличного сущего красной нитью проходит сквозь весь Новый Завет. Призывы к смирению, всепрощению, кротости далеки от мазохизма, их подлинный первоначальный смысл в ином: не мелочись! В великой тяжбе, где ставкой является душа, её спасение и её бессмертие, житейские тяготы и житейская гордыня, в сущности, незначительны, ибо какой прок тебе в том, если наполнишь пещеру сокровищами кесаря, а души своей не спасёшь? Повседневное ощущение надежды, мучительное чувство неопределённости — разве всё это не похоже на состояние игрока, сделавшего ставку?

Александр Секацкий
Игра и экзистенция

…это изображение Уорхола оказалось едва ли не самым целительным средством от моего одиночества, оно подарило мне видение возможной красоты, какая таится в честном заявлении о себе как о человеке и, значит, существе с нуждами. Громадная часть боли одиночества связана с потаённостью, с чувством, что уязвимость необходимо таить, прятать уродство, скрывать шрамы, словно они буквально отвратительны. Но зачем прятаться? Что позорного в желании, а жажде, в недостигнутом удовлетворении, в переживании несчастья? Что это за нужда постоянно находиться на вершине или же уютно запечатывать себя в ячейке на двоих, отвернувшись от всего прочего мира?

Оливия Лэнг
Одинокий город

Картина - Элис Нил

<…> Когда чувствовать невыносимо, мы можем выбрать бесчувствие — выпить таблетку, снимающую боль. Но это не просто тупик, это поражение. Не чувствуя, мы теряем доступ и к окружающему миру, и к себе. Мы замыкаемся в разуме и становимся симулякром, моделью самого себя. Чувства ведь — маркёры потребностей, желаний. Желаниями мы раскрываемся, наводимся на мир, побуждаемся к действию и игре. Не чувствуя, мы оказываемся в пустоте, без ориентиров, без целей, и, в конечном итоге, без времени, которое есть только при движении изменения. Выпадение из мира уничтожает и нас, и мир. Коллапс. <…>

13.01.2021

<…> Шерлок Холмс, глядя на ботинки доктора Ватсона, определяет, что тот посещал сегодня турецкие бани, но вот узнать, что друг доктор думает о любви и смерти, Холмсу не удаётся. Для этого нужно совершить чудо трёх отождествлений. Во-первых, спросить, проявив добрую волю и неподдельный интерес. Во-вторых, дождаться ответа, который будет результатом встречной доброй воли. И в-третьих, принять участие в этом ответе, попытавшись стать на время тем, с кем говоришь, то есть нужно подставиться, отважиться на инобытие, пойти путём Чжуан-Цзы и князя Мышкина. Оттого что это чудо носит порой характер повседневности, оно не перестаёт быть чудом: простое бытие в режиме истины, но оно практически недоступно изощрённому фаустовскому семени. Ведь тройное отождествление требует и тройного бесстрашия: 1) открыться навстречу другому, хотя он может посмеяться, классифицировать, использовать; 2) стать им, а ведь это соучастие, тот самый коммуникативный режим, который совпадает с режимом истины; и 3) вернуться к себе не униженным, не стёртым в порошок, а обогащённым, готовым к новым резонансам.

Пункт третий, увы, никогда не гарантирован, всякий раз можно оказаться, как говорит Гегель, «в абсолютной разорванности». А это значит страдать, хотя для князя Мышкина и его духовных соратников тут нечто предельно близкое к глаголу жить. Если ты живёшь, ты доверяешь и доверяешься, а это значит, что участь быть обманутым непременно настигнет тебя. Вопрос в другом: чего стоит сумма усилий, направленных на то, чтобы избежать участи обманутого? И какова участь того, кому ценой непрерывных усилий удаётся избежать этой участи?

Александр Секацкий
Князь Мышкин, Философия и Государство

Два крутых

в Городском колледже Лос-Анджелеса было два крутых, я и Джед
Эндерсон.
Эндерсон был одним из лучших защитников в
истории школы, и впрямь гроза отрыва
когда мяч к нему попадал.
я был довольно крепок физически но на спорт смотрел
как на игры для уродов.
считал что игра покруче — перечить тем
кто пытался учить
нас.

в общем, мы с Джедом были двумя светилами
студгородка, он громоздил один на другой свои рывки на 60, 70 и 80
ярдов в вечерних матчах
а днём
дремал за партой
я же выдумывал то, чего не знал
а то, что знал
было так гнусно
что многим преподам приходилось
плясать под ту дуду.

и вот в один прекрасный день
мы с Джедом
наконец встретились.
произошло это в забегаловке с музыкальным автоматом
напротив студгородка и
он сидел там со своими
дружками
а я сидел со
своими.

«давай! давай! поговори с ним!» —
подзуживали меня
кореша.
я ответил: «нахуй этого
качка. за мной —
Ницше, пускай он сам
сюда идёт!»

в конце концов Джед поднялся купить
курева в
автомате и один из моих
друзей спросил:
«ты что, боишься этого
чувака?»

я встал и подошёл сзади
к Джеду, когда тот лез в
машину
за своей пачкой.

«здорово, Джед», — сказал
я.
он обернулся: «здорово,
Хэнк».

потом залез в
задний карман,
вытащил пинту
виски, протянул
мне.

я крепко хлебнул,
вернул
ему.

«Джед, ты что
собираешься делать
после
Г.К.Л.А.?»

«играть
за Нотр-Дам».

и он двинул назад
к своему столику
а я — назад
к своему.

«чё он сказал? чё
он сказал?»

«ничего такого».

в общем, Джед так и не попал
в Нотр-Дам
да и сам я
никуда больше
не попал —
годы просто потащили нас
дальше

но были и те
кто своего
добился, вроде одного парня
ставшего знаменитым
спортивным обозревателем
и мне приходилось глядеть на его
портрет
в газете
много десятков лет подряд
пока я наследовал те
дешёвые комнатёнки
и тараканов
и те безвоздушные
тягомочные
ночи.

но
я всё равно гордился тем мигом
ещё тогда
когда Джед протянул мне
ту пинту
и
я отхлебнул
целую треть
а все апостолы
смотрели на нас.
чёрт, а казалось ведь
что мы никак
и никогда
не проиграем
но мы продули.

и мне понадобилось
3 или 4 десятилетия, чтобы
хоть малость жить
дальше.
и Джед,
если ты ещё где-то тут
сегодня ночью,
(я забыл тебе сказать
тогда)
спасибо
за тот глоток.

Чарльз Буковски

Каждый Новый год наблюдаю одну и ту же картину — люди на несколько дней становятся добрее и приветливее. Можно сколько угодно говорить о том, что праздники — это шляпа и конструкт, но часто ли вы видите, чтобы в России люди на кассе в супермаркете улыбались друг другу и желали приятного?

Это я к тому, что есть в нас и добро, и потребность в добре. Эти дни — легитимная возможность расслабиться и перестать всё контролировать, выдохнуть и «после праздников». Мы перестаём думать о том, как выглядим в глазах окружающих и гуляем в дурацких шапках и раздаём встречным бенгальские огни (при чём здесь индийская Бенгалия из книжек Киплинга, кстати?).

Всем нам нужно чудо и человек, с которым его можно разделить, отвлекшись, наконец, от самого себя. Смотри, смотри! Да не на меня, на чудо!

Для того чтобы водить хоровод, не нужно как-то особо выглядеть или сколько-то зарабатывать. Но именно хор, хореос, лик, ликование дарит нам самих себя, отражённых в глазах другого, близкого, со-ликующего, хоро-водящего.

Так пусть будут рука справа и рука слева, открытые, готовые принять твои ладони, твоё касание, твою нежность и потребность в сообщной красоте.

Философско-житейские итоги года о кататсрофах вместе с арт-мемом Новиченковым

Сегодня мы в 18:10 по МСК с Артёмом Николаевичем Новиченковым выходим в праздничный эфир. Думаю, сегодня нас можно будет назвать шоуменами (автозамена предлагает ноуменами). Мы будем три часа!

Радио МАЯК
103.4

В прошлом году прочитал 123 книги, а рецензий почти не писал — лень, не до того или не совпадал с собой во времени. Плюс у канала существует какой-то формат (какой? если б я знал, но что-то точно есть), в который не всегда входит то, что несётся потоком.
А делиться хочется.
Поэтому сделал отдельный канал, куда буду фотографиями, кусками текста и иногда комментариями отгружать то, что читаю.
Зачем? хз, чувствую, что так надо, менее формально и менее в белой шапочке на табуреточке

***

Как в норе лежали они с волчком, -
зайчик на боку, а волчок ничком, -
а над небом звездочка восходила.
Зайчик гладил волчка, говорил: "Пора",
а волчок бурчал, - мол, пойдем с утра, -
словно это была игра,
словно ничего не происходило, -
словно вовсе звездочка не всходила.

Им пора бы вставать, собирать дары -
и брести чащобами декабря,
и ронять короны в его снега,
слепнуть от пурги и жевать цингу,
и нести свои души к иным берегам,
по ночам вмерзая друг в друга
(так бы здесь Иордан вмерзал в берега),
укрываться снегом и пить снега, -
потому лишь, что это происходило:
потому что над небом звездочка восходила.

Но они всё лежали, к бочку бочок:
зайчик бодрствовал, крепко спал волчок,
и над сном его звездочка восходила, -
и во сне его мучила, изводила, -
и во сне к себе уводила:
шел волчок пешком, зайчик спал верхом
и во сне обо всем говорил с волчком:
"Се," - говорил он, - "и адских нор глубина
рядом с тобой не пугает меня.
И на что мне Его дары,
когда здесь, в норе,
я лежу меж твоих ушей?
И на что мне заботиться о душе?
Меж твоих зубов нет бессмертней моей души.»

Так они лежали, и их короны лежали,
и они прядали ушами, надеялись и не дышали,
никуда не шли, ничего не несли, никого не провозглашали
и мечтали, чтоб время не проходило,
чтобы ничего не происходило, -
но над небом звездочка восходила.

Но проклятая звездочка восходила.

Линор Горалик
2007

Фредерик Перлз, основатель гештальт-подхода, считал, что психические процессы аналогичны пищеварительным — мы так же схватываем, перевариваем, производим информацию, как пищу и отходы жизнедеятельности. Плюс его подход холистичен, то есть рассматривает человека целиком, как сложную психолингвосоциальную сущность, определить границы которой весьма затруднительно, поскольку возникает/проявляется она на границе контакта с окружающей средой.

К чему это всё?
К тому, что после недельной психологической работы на грани нервного и физического истощения, с правильным входом и выходом из неё, я проснулся сегодня таким чистым и здоровым, каким давно себя не ощущал. Словно вернулся с ретрита или детокса. И белое поле за окном — отличная рифма к моим утренним глазам.

Работать с пространством и собой в нём можно с любого конца, эффект проявляется во всём поле-сети повседневности. Я решил разобрать стол, и посчитал начатые книжки, некоторые актуально-читаемые, другие — заброшенные много недель или месяцев назад. 25 штук вышло, в которых закладки и кусок моего активного или пассивного внимания. Ещё штук 50 фонят на полу рядом со столом, на шкафы я даже не смотрю.

Не знаю, что я буду с этим делать и буду ли что-то, но сегодня с собой в кафе взял «Критику цинического разума» Петера Слотердайка, отложенную пару месяцев назад. О нём я ещё обязательно напишу — его трехтысячестраничная трилогия Сферы стала одним из главных моих опытов мысли прошлого года.