Три вопроса Юрию Сапрыкину
В бесконечной чистке снега освобождается голова и приходят неожиданные простые мысли. Почему я не могу без повода задать вопросы тем, кому мне хочется и важно их задать, – подумала я и начала. Спасибо, Юра, for being first и вообще.

Что значит жить по совести?
Я долго думал, что «нравственные законы» — это что-то такое, о чем мы узнаем от родителей, или из книг, или из проповедей. Советы старейшин, как вести себя хорошо. А «нравственный закон внутри нас» — это когда мы переносим эти правила внутрь, вырубаем в себе, как в граните, или доходим до них своим умом. Наверное, все так и есть.
Но со временем мне стало казаться (и ей богу, я не первый, и даже не сто миллионов первый человек, кому так кажется), что нравственные законы так же объективны и независимы от книжек и родителей, как и физические. Есть силовые линии, вдоль которых естественным образом движутся наши души. Наша воля, желания или практические соображения часто заставляют отклоняться от этих линий — и тогда нам (возможно, не сразу) становится плохо. А внутри нас существует некая невидимая инстанция, которая чувствует и эти линии, и наши от них отклонения, она об этом сигнализирует, стучится в наше сознание. Мы с нею можем сверяться, совещаться, а можем полностью её заглушить. Так вот, жить по совести — значит слышать эту инстанцию. Может быть, даже не слушаться беспрекословно, так не всегда получается, но постоянно с нею сверяться. Прислушиваться, не пришло ли от неё пуш-уведомление.

Какой невидимый читатель сидит у вас за спиной, когда вы пишете, и что он чаще всего вам шепчет?
Полагаю, что это и есть та самая невидимая инстанция, и она даже не чаще всего, а просто-таки постоянно бубнит: «Что за чушь ты пишешь? Какая-то бездонная глупость! И банальность! И слова избитые, и стоят коряво. Зачем ты вообще этим занимаешься? Не умеешь — не берись!»

Путешествие мечты или что бы вы хотели увидеть из почти недоступного
Сейчас круг почти недоступного расширился настолько, что хочется просто сосредоточиться на разглядывании красот Золотого Кольца. Но недавно историк Олег Воскобойников выложил в своем канале список сорока самых красивых, по его мнению, мест Италии. То есть понимаете — сорока самых. Надо полагать, существуют и менее красивые, а также, возможно, и более, но в которых он не был. Сколько мест из этого списка успел повидать я, сообщать не буду, скажу лишь, что эта цифра неприятно меня резанула. В общем, я хотел бы, пожалуй, увидеть еще пару. А лучше три. И вот это четвертое место тоже, пожалуйста.

#тривопросачеловеку@you_vronskaya

В анонсе ридинг-группы по К.С.Льюису, которую мы начинаем на следующей неделе, сказано — мол, чтение Льюиса поможет нам понять суть христианства. Возможно, это и так, но мне все больше кажется, что Льюис в первую очередь помогает понять себя. Он нужен для того, чтобы проживать свою жизнь — а не только «понимать» и «разбираться». Сам он часто говорил о «реальности» — о том, что его обращение позволило ему увидеть реальность, сфокусироваться на ней, навести резкость. Это ли не то, что нам надо? Мы начнем завтра, 10 февраля в 19.30, с открытой лекции на ютьюбе (можно заранее зарегистрироваться здесь, а за час до начала вам придет ссылка) — ну и по ходу дела буду иногда писать здесь о Льюисе, чего добру пропадать.

Записаться на ридинг-группу, по счастью, все еще возможно, а в следующий понедельник уже начнем наши чтения

Вчерашняя лекция про популярное богословие К.С.Льюиса уже появилась на платформе ютьюб; внутри — параллели с Августином, дружба с Толкином, несостоявшееся свидание с Фрейдом, тоска по несбыточному, вторжение реального, сияние, обрушившееся вниз, и мегафон Господа моего

Яков Друскин — фигура странная и до конца не разгаданная. Друг и собеседник Хармса и Введенского, соученик Липавского, слушатель лекций Николая Лосского, подпольный философ, поэт, математик и музыкант, Друскин был не просто участником ближайшего круга поэтов-обэриутов — но сыграл в нем особую роль. Блокадной зимой 1941-42-го он вывез на саночках из квартиры Хармса — в дом попала авиабомба — чемоданчик с рукописями; благодаря чему до нас и дошло большинство «взрослых» текстов Хармса и Введенского. Cудя по всему, для друзей-поэтов он был чем-то вроде теоретика и вдохновителя; его интересы лежали не столько в области литературы, сколько в сфере богословия — и наряду с Хармсом и Введенским, писал о времени, смерти и Боге. Многое из написанного Друскиным — например, текст о «вестниках» (это буквальный перевод греческого ἄγγελος, ангел) имеет к их текстам и жизни прямое отношение. У Друскина уже выходило собрание его дневниковых записей и некоторые философские тексты, но теперь Ad Marginem (@admarginem) вместе с открывшимся в Петербурге Музеем ОБЭРИУ (@oberiu_museum) издает их с должным тщанием: в первый том, «Трактаты и заметки», вошли и богословские труды, и стихи, и блестящие статьи о Введенском – «Звезда бессмыслицы» и «Стадии понимания». Иногда эти тексты напоминают «Логико-философский трактат», иногда христианских мистиков, но всегда в них присутствует неустранимая странность, свойственное всему кругу ОБЭРИУ тревожное зияние. Спасибо всем причастным, будем читать

«В обыденном языке «утешить» — значит как-то примирить человека с наличным (печальным, тяжелым, невыносимым) положением дел (самые «обычные» утешения в этом случае: ничего! всё пройдёт! или: Могло бы быть и хуже!) Утешение, как его употребляют в духовном контексте — скорее нечто противоположное: это ободрение, уверение в том, что всё — и это положение, и себя самого — можно «приподнять», освободить, очистить. Что для этого будут даны силы… Такое утешение — вектор вверх, который внезапно открывается сердцу, выход в свободу из тесноты… Утренняя звезда, восходящее солнце, весенний ветер — всё это образы утешения. Вероятно, это и привлекало к «убогому Франциску» толпы и толпы людей разных возрастов и сословий. Он задел в человеческом сердце какие-то струны, которые долго молчали, но их звука человек всегда — и не сознавая этого — ждёт»

Ольга Седакова написала замечательную книгу о Франциске Ассизском — вернее, подобрала и перевела старинные тексты, относящиеся к жизни Франциска, и сопроводила их предисловием и комментариями, они и делают эту книгу чем-то большим, чем просто собрание первоисточников. В ближайшее воскресенье мне выпадет честь поговорить с Ольгой Александровной об этой работе — и о самом Франциске и его братьях. Все будет происходить в доме творчества Переделкино, 15 февраля в 15.00 (зарегистрироваться можно здесь)

Сегодня исполняется 80 лет Владимиру Мартынову, композитору, исполнителю, мыслителю, мудрецу. Человеку, сочетающему в себе очень глубокую (не искусственную, не декларативную) укорененность, способность мыслить во вселенском масштабе — и открытость самому сегодняшнему миру. Человеку, способному одновременно осваивать громоздкие ламповые синтезаторы и преподавать в духовной академии в Лавре; не знаю другого, кто мог бы сыграть сольный концерт в зале Чайковского — с «Аукцыоном». Про Мартынова у меня тоже есть мемуар, скорее комический: однажды мы ужинали вдвоем в пермской «Пельменной №1», не будучи особо знакомыми. Съели по одной порции блюда «пельмени традиционные», выпили по рюмочке, не сказали друг другу почти не слова — но я прям чувствовал, как происходит очень важный (для меня) разговор. С днем рождения, Владимир Иванович, живите и играйте долго долго.

Сегодняшнее интервью Дениса Бояринова с ВМ на медиа Кинопоиска

Лекция ВМ о современной литургической музыке

Феерическое видеоинтервью с ВМ Настасьи Хрущевой

Владимир Мартынов, Георг Пелецис. «Переписка» для двух фортепиано. Исполняют ВМ и Полина Осетинская

Наши читатели часто (на самом деле не то чтобы) спрашивают, что бы посмотреть в нынешнем театре. Вопрос непростой, но обнаружил вот, что мой любимый спектакль как минимум прошлого года — "Воспоминание о спектакле "Русская смерть" Дмитрия Волкострелова — буквально на днях, 10 и 11 марта, дают в театре "Среда 21" (@teatr_sreda21), что редкость. Что называется, год не ходи в театр, другой не ходи, но тут сам бог велел. Тут надо только иметь в виду, что спектакли Волкострелова — мягко говоря, не "Кабала святош", это очень тонкая и лаконичная конструкция, где исполнитель на сцене один (и это сам режиссер), где много остраняющих приемов, где все помещено в рамку, как и заявлено в названии, о давно не играющемся спектакле — но тем острее от этого переживание боли, утраты и светлой, но все же печали (для меня, по крайней мере, острее). Я писал уже однажды в канале об этой колыбельной для погибающей цивилизации, не грех и повторить. А билеты дают вот тут, и обратите внимание — это уже завтра и послезавтра

Заглянул на философский подкаст к Евгению Цуркану (@telegaseneca) и Севе Ловкачеву (@shylobster), поговорили о том, какая странная штука время

Юрий Сапрыкин: На обложке мы видим картину флорентийского художника Беноццо Гоццоли. Это, возможно, самый знаменитый эпизод из жизнеописания Франциска — здесь он проповедует птицам. Почему именно эта работа?

Ольга Седакова: Вы увидите, что мое вступление начинается как раз с птиц, потому что, когда Франциск умирал, ночью прилетели жаворонки. Жаворонки. Ночью. А жаворонки — утренние птицы. И вот они слетелись, чтобы с ним проститься.

Птицы — это постоянный мотив жизни Франциска. И он сам сравнивал не раз монаха с птицей. Он, как птица, не должен ничего иметь.

Почему эта работа Беноццо мне нравится? Франциск здесь не один, за ним стоит брат, который его слушает. Мне хотелось показать Франциска как неодинокого человека. Его отличие от многих других святых в том, что он не отшельник, не человек, выбравший затворничество и одиночество, а с самого начала окруженный близкими братьями, друзьями.
_________

С большим удовольствием смотрим разговор Ольги Седаковой и Юрия Сапрыкина о книге «Франциск и его братья», который опубликовали в ВК видео.

Время единственное что вне нас не существует. Оно поглощает все существующее вне нас. Тут наступает ночь ума. Время всходит над нами как звезда. Закинем свои мысленные головы, то есть умы. Глядите оно стало видимым. Оно всходит над нами как ноль. Оно все превращает в ноль. (Последняя надежда — Христос Воскрес.) Христос Воскрес — последняя надежда.

Александр Введенский

Необязательное открытие дня: речь Деппа про рыбу в начале Arizona Dream (и трек Игги Попа в финале) Кустурица взял из «Чевенгура» Платонова (пруф). Вот как в оригинале: «Этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает»

«У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи»

Поговорили со Станиславом Гридасовым (@stg_50) про собранную им «Книгу Уткина» — сборник воспоминаний о выдающемся журналисте и о том, как незаметно уходило его время

Самые небольшие экспонаты выставки «Неполное собрание» могут нести дивные открытия.

«Удивительная кошка» и не менее удивительная история публикации одноименного стихотворения от директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина.

Внезапная и редкая версия всем известного произведения Даниила Хармса, напечатанная в 1944 году (уже после второго ареста и смерти автора стихов в блокадном Ленинграде) — из коллекции Музея ОБЭРИУ.

#обэриу_коллекция

Знакомые прислали дискуссию в фб искусствоведа Павла Герасименко, инспирированную предыдущим видео про несчастную кошку — о том, уместно ли говорить об обэриутах как детских писателях, выставлять их детские книжки и т д. Ведь они были вообще не про это, а в журнал «Еж» писали только ради денег. Я скорее согласен с этой постановкой вопроса, но вспомнилась одна история. По воспоминаниям, сочиняя стихотворение про 44 веселых чижа, Хармс держал в голове аллегретто из 7 симфонии Бетховена — и впоследствии не раз напевал «Чиж поломойка, чиж судомойка» на этот патетический мотив. Аллегретто из 7 симфонии — это музыка, которую в моем детстве играли на ТВ в дни траура по умершим генсекам (оркестр Московской филармонии, дирижер Дмитрий Китаенко), музыка, которую взял Абдрашитов для сцены ночного купания в «Параде планет». Траурный марш. Торжественное отпевание. Прощание с жизнью. Не будем говорить за всех чинарей, но Хармс (и, пожалуй, Олейников) одновременно держали в уме то и это, и ни слов, ни музыки из этой песни не выкинешь

Сегодня и в ближайшие дни — в Перми на Дягилевском фестивале

Вчера уже рассказывал про Якова Друскина, атональную жизнь и полифонию у Введенского

Сегодня, 15 июня, в 18.00 — разговор с Татьяной Гринденко и Владимиром Мартыновым

16 июня в 18.00 — рассказываю про Арво Пярта, отца Софрония Сахарова и нетварный свет

17 июня в 14.00 обсуждение книги Алекса Росса «Вагнеризм», а в 18.00 — разговор с Олегом Нестеровым о его книге и сборнике, посвященным киномузыке Шнитке

Все это происходит в фестивальном клубе, в новом здании художественной галереи, совершенно замечательном

В последние дни в памяти почему-то всплывают причудливые поэтические артефакты последних советских лет; буду выкладывать сюда, не пропадать же добру. Может, пригодятся какому-нибудь пытливому исследователю-миллениалу

Андрей Вознесенский «Пародийное» (1986)

Наш завод без наград. Он опять заскучал.
Меня шлет агрегат закупать к фирмачам.
Жру ликер. «Шарп» беру. Я почти как в раю.
Снял игру! Договор не подписываю.

Фирмачи пошли пятнами по щекам.
— Провоцировали?— Да еще как!
Там в витринах виски и ветчина
и прочая антисоветчина.

Он опять без наград заскучал, наш завод.
Закупать агрегат к фирмачам меня шлет.
Как в раю! «Шарп» беру, «Дживиси». Жру ликер.
Снял игру! Не подписываю договор.

Заскучалнашзаводбезнаградонопять
кфирмачамменяшлетагрегатпокупать
жруликерфенвсемыодживисишарпберу
договорнеподписываюснялигру

Заскучал наш завод. Он опять без наград...

P.S. Вообще, сборник Вознесенского «Ров», откуда взято это произведение — настоящий кладезь, мы к нему еще вернемся

Яков Друскин. Дневники

VII.1941
У Островского: я празднолюбец. Это то же, что в Евангелии: «Довлеет дневи злоба его». Я немного пожалел сейчас, что не поехал на окопы. Сейчас бы я лежал в лесу, слушал шум деревьев, видел бы небо, чувствовал природу. По Евангелию, празднолюбие лучше трудолюбия. При этом можно даже много работать, даже копать землю, но не ходить в Техникум, вообще на службу.

02.IV.1944
Говорят: я имею моральное удовлетворение от службы. Я имел моральное удовлетворение от службы один только месяц, когда был сторожем при разрушенных яслях.

14.Х.1943
Главное обвинение: все должны быть деловыми людьми. Я не выношу дел: ходить, узнавать, справляться, хлопотать, а сейчас, и до войны еще, жизнь так устроена, что без этого нельзя. Эта суета возведена в правило и в добродетель даже, и неделовым людям жить нельзя. Я как-то сказал: джентльмен никогда не бывает занят, в крайнем случае он только перебирает бумаги. А здесь какая-то подлая, не джентльменская, конечно, деловая жизнь. Это гос. принцип. Отвращение и омерзение к суете и делам — основание для неравенства. Ведь есть же люди, которые не имеют этого отвращения к делам и которым это нравится. Это природные организаторы и правители. Пусть же они организуют и управляют, но меня оставят в покое.

25.XI.1942
Я помню, как раз на корове я вез дрова из института домой. Оба мы — и корова, и я — были очень унылы и не понимали, откуда вся эта бестолковость, пошлость и глупость и почему мы должны заниматься делами, абсолютно нам не свойственными, ни корове, ни мне.

19.V.1943
Вчера, возвращаясь из техникума, я увидел избыток безобразия и бессмысленности. Это коровы.
Они напоминают лунных коров Уэллса. Вследствие какой-то случайной жестокости природа создала существ, предназначенных только для кормления других существ. Что здесь страшно? Что корова для себя только функция желудка, а для меня — только молока и мяса. Она почти не испытывает радости жизни и не играет, как дикие животные. Я смотрел раз на скворца. Он сидел перед скворечником, махал крыльями, подпрыгивал, кричал, видно было, что ему некуда девать избыток своей радости. Это и есть молитва: радость и благодарность за жизнь. Ведь жизнь — это удивительная случайность.

День памяти блаженного Августина

Задумался, можно ли снять про Августина сериал — благо, герой едва ли не первым в человеческой истории позаботился о том, чтоб создать для такого байопика литературную основу. И в самой биографии все весьма кинематографично — селф-мейд мэн, который вытащил себя за волосы из глухой провинции и еще молодым дослужился до спичрайтера при императорском дворе (и наверняка метил бы выше, когда бы не обращение). Любящая и властная мать (та самая Санта Моника), которая одновременно пытается привести сына ко Господу и отсылает в Африку любовь всей его жизни (она же мать его ребенка), чтоб женить кровиночку на богатой и молоденькой. Вообще, весь поздне-римский антураж — маги, волхвы, гладиаторские бои, заговоры «солдатских императоров», нашествия варваров; отдельно представляю сцену, как Августин, уже будучи епископом в Гиппоне, узнает, что Рим пал и разграблен вестготами. В конце концов, сексуальная необузданность главного героя — видимо, несколько преувеличенная в «Исповеди» в назидание читателям, но продюсеры должны на такое клюнуть. На самом деле, попытки предпринимались — было что-то у Росселини, был итальянский телефильм уже новейшего времени, но все это как-то в полноги. Думаю, главная проблема в фигуре главного персонажа — это одновременно герой-любовник, интеллектуал и мистик, то есть играть его должна некая помесь Боярского, Смоктуновского и Кайдановского. Ну и потом, какие бы ни были коллизии в этом сюжете, кульминация все равно происходит в тех точках, когда герой открывает в себе бесконечную глубину, а в ней встречается с другой бесконечностью — с Богом.

«И войдя в себя, думая и говоря о творениях Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь страны неиссякаемой, полноты, где Ты вечно питаешь Израиля пищей истины, где жизнь есть та мудрость, через Которую возникло всё, что есть, что было и что будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и какой всегда будет. Вернее: для нее нет «была» и«будет», а только одно «есть», ибо она вечна, вечность же не знает «было» и «будет». И пока мы говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего сердца. И вздохнули, и оставили там «начатки духа», и вернулись к скрипу нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим»

(Еще одна кинематографическая аллюзия: сцена эта происходит в Остии, где через полторы тащи лет убьют Пазолини)

И кто сейчас это снимет? Тарковский хотя бы пытался.