Жили-были два Ренуара или как сын оживил картины отца
Режиссер Жан Ренуар был сыном художника Огюста Ренуара и с детства жил внутри отцовских картин. Художник написал больше 60 портретов сына: Жан сидит с обручем, Жан шьет, Жан позирует в охотничьем костюме. Постепенно живопись отца стала для Жана привычным способом смотреть на мир — замечать солнечные блики, движение ткани, лица среди листвы. Позже этот взгляд перешел в его фильмы.
Особенно хорошо связь между отцом и сыном видна в «Загородной прогулке». По сюжету парижская семья приезжает на один день к реке. Отец и жених героини заняты едой и нелепыми развлечениями, а сама Анриетта знакомится с молодым лодочником. Обычная поездка за город неожиданно становится для нее короткой передышкой от жизни, которая уже почти решена за нее.
В начале прогулки Анриетта качается на качелях. На ней светлое платье, сквозь листву пробивается солнце, а ветер перебирает ткань. Похожую сцену можно увидеть на картине Огюста Ренуара «Качели» — те же пятна света, зелень и ощущение беззаботного летнего дня.
Теперь камера движется вместе с героиней: поднимается, опускается, чуть раскачивается и на несколько секунд будто даже теряет равновесие. Через несколько лет Анриетта снова встречает лодочника. Все вокруг прежнее, тот же пейзаж, та же река, повторить тот день они уже не могут.
Так между двумя Ренуарами появляется главное различие. Огюст Ренуар останавливает счастливое мгновение — Жан Ренуар показывает, насколько оно непрочно и как быстро проходит.
Режиссер Жан Ренуар был сыном художника Огюста Ренуара и с детства жил внутри отцовских картин. Художник написал больше 60 портретов сына: Жан сидит с обручем, Жан шьет, Жан позирует в охотничьем костюме. Постепенно живопись отца стала для Жана привычным способом смотреть на мир — замечать солнечные блики, движение ткани, лица среди листвы. Позже этот взгляд перешел в его фильмы.
Особенно хорошо связь между отцом и сыном видна в «Загородной прогулке». По сюжету парижская семья приезжает на один день к реке. Отец и жених героини заняты едой и нелепыми развлечениями, а сама Анриетта знакомится с молодым лодочником. Обычная поездка за город неожиданно становится для нее короткой передышкой от жизни, которая уже почти решена за нее.
В начале прогулки Анриетта качается на качелях. На ней светлое платье, сквозь листву пробивается солнце, а ветер перебирает ткань. Похожую сцену можно увидеть на картине Огюста Ренуара «Качели» — те же пятна света, зелень и ощущение беззаботного летнего дня.
Теперь камера движется вместе с героиней: поднимается, опускается, чуть раскачивается и на несколько секунд будто даже теряет равновесие. Через несколько лет Анриетта снова встречает лодочника. Все вокруг прежнее, тот же пейзаж, та же река, повторить тот день они уже не могут.
Так между двумя Ренуарами появляется главное различие. Огюст Ренуар останавливает счастливое мгновение — Жан Ренуар показывает, насколько оно непрочно и как быстро проходит.
🎉10🔥6💯6🥰4❤🔥1
«Ребро Адама» — наглядный кейс по выходу из семейного сценария
«Ребро Адама» — наглядный кейс по выходу из семейного сценария
В одной тесной московской квартире живут четыре женщины.
Нина Елизаровна разрывается между работой, домом и неловкими попытками устроить личную жизнь. Ее пожилая мама командует ею с помощью колокольчика. Старшая дочь Лида встречается с женатым начальником и верит-верит его обещаниям. А пятнадцатилетняя дочь Настя вообще возвращается домой беременной. Несчастливое продолжение семейной истории передается как фамильная драгоценность.
А мужчины здесь вообще никогда не жили — так только иногда приходят. Из командировки, из прошлой жизни, из чужой семьи. Один появляется с цветами и бутылкой, другой ломает дверь, третий сообщает, что возвращается к жене.
Фильм снят по повести Анатолия Курчаткина «Бабий дом». Это название даже точнее передает настроение. Мужчины здесь совсем не разрушители судеб, а так — посетители, которых тоже усадят, накормят и выслушают.
В сцене ужина два бывших мужа Нины и ее новый поклонник вообще оказываются за одним столом. Неловкость постепенно превращается в праздник, а семейная катастрофа — в один из самых смешных ужинов советского кино.
По устройству «Ребро Адама» рифмуется с «Возвращением» Педро Альмодовара и «Августом» Джона Уэллса, где женщины разных поколений собираются под одной крышей из прежних обид и ошибок.
Кажется, семейная история опять движется по кругу. Но если присмотреться, не совсем. Новую девочку готовы встретить не молчанием и стыдом — ради нее теперь двигают мебель и освобождают место. Круг не разорван, но внутри него уже что-то изменилось.
«Ребро Адама» — наглядный кейс по выходу из семейного сценария
В одной тесной московской квартире живут четыре женщины.
Нина Елизаровна разрывается между работой, домом и неловкими попытками устроить личную жизнь. Ее пожилая мама командует ею с помощью колокольчика. Старшая дочь Лида встречается с женатым начальником и верит-верит его обещаниям. А пятнадцатилетняя дочь Настя вообще возвращается домой беременной. Несчастливое продолжение семейной истории передается как фамильная драгоценность.
А мужчины здесь вообще никогда не жили — так только иногда приходят. Из командировки, из прошлой жизни, из чужой семьи. Один появляется с цветами и бутылкой, другой ломает дверь, третий сообщает, что возвращается к жене.
Фильм снят по повести Анатолия Курчаткина «Бабий дом». Это название даже точнее передает настроение. Мужчины здесь совсем не разрушители судеб, а так — посетители, которых тоже усадят, накормят и выслушают.
В сцене ужина два бывших мужа Нины и ее новый поклонник вообще оказываются за одним столом. Неловкость постепенно превращается в праздник, а семейная катастрофа — в один из самых смешных ужинов советского кино.
По устройству «Ребро Адама» рифмуется с «Возвращением» Педро Альмодовара и «Августом» Джона Уэллса, где женщины разных поколений собираются под одной крышей из прежних обид и ошибок.
Кажется, семейная история опять движется по кругу. Но если присмотреться, не совсем. Новую девочку готовы встретить не молчанием и стыдом — ради нее теперь двигают мебель и освобождают место. Круг не разорван, но внутри него уже что-то изменилось.
👍5
Как Эйзенштейн научил Голливуд мыслить монтажом
Сергей Эйзенштейн не преподавал в Голливуде, но его фильмы там изучали как учебник. Конечно, монтаж существовал и раньше, например, Гриффит уже чередовал параллельные действия, чтобы нагнетать напряжение.
Эйзенштейн сделал следующий шаг — превратил склейку в идееобразующий элемент. Именно он обнаружил, что два кадра можно сложить — и получить новое значение, которого не было ни в одном из них.
Сжатие времени. У Эйзенштейна цепочка коротких кадров превращает длительное событие в концентрированный эпизод. У Орсона Уэллса в «Гражданине Кейне» несколько завтраков показывают весь путь супругов — от близости до отчуждения.
Столкновение противоположностей. В «Стачке» Эйзенштейн чередует разгон рабочих с забоем скота. Точно так же в «Крёстном отце» Коппола соединяет крещение с убийствами: Майкл отрекается от сатаны и одновременно становится главой мафии.
Ритмический монтаж. У Эйзенштейна частые склейки усиливают напряжение, например в сцене на Потёмкинской лестнице. У Аронофски в «Реквиеме по мечте» зрачок, таблетка и щелчок зажигалки складываются в ритуал зависимости.
✍️Запоминаем главный урок Эйзенштейна — монтаж может заставить зрителя читать между строк. Особенно если кадры не пожимают друг другу руки, а сталкиваются лбами. И Голливуд до сих пор использует силу этого удара.
Сергей Эйзенштейн не преподавал в Голливуде, но его фильмы там изучали как учебник. Конечно, монтаж существовал и раньше, например, Гриффит уже чередовал параллельные действия, чтобы нагнетать напряжение.
Эйзенштейн сделал следующий шаг — превратил склейку в идееобразующий элемент. Именно он обнаружил, что два кадра можно сложить — и получить новое значение, которого не было ни в одном из них.
Сжатие времени. У Эйзенштейна цепочка коротких кадров превращает длительное событие в концентрированный эпизод. У Орсона Уэллса в «Гражданине Кейне» несколько завтраков показывают весь путь супругов — от близости до отчуждения.
Столкновение противоположностей. В «Стачке» Эйзенштейн чередует разгон рабочих с забоем скота. Точно так же в «Крёстном отце» Коппола соединяет крещение с убийствами: Майкл отрекается от сатаны и одновременно становится главой мафии.
Ритмический монтаж. У Эйзенштейна частые склейки усиливают напряжение, например в сцене на Потёмкинской лестнице. У Аронофски в «Реквиеме по мечте» зрачок, таблетка и щелчок зажигалки складываются в ритуал зависимости.
✍️Запоминаем главный урок Эйзенштейна — монтаж может заставить зрителя читать между строк. Особенно если кадры не пожимают друг другу руки, а сталкиваются лбами. И Голливуд до сих пор использует силу этого удара.
👍8
Кое-что было до «Друзей», или почему все началось с «Сайнфелда»
За 5 лет до того, как Росс, Рейчел и остальные друзья заняли диван в Central Perk, по Нью-Йорку уже ходила другая компания друзей. Они тоже сидели в кафе, обсуждали свидания, работу, соседей и странных знакомых.
«Сайнфелд» вышел в 1989 году и во многом подготовил почву для «Друзей». В центре сюжета — тоже несколько приятелей, их квартиры, любимое кафе и бесконечная цепочка бытовых историй.
Но устроены сериалы по-разному. «Сайнфелд» часто берет какую-нибудь бытовую мелочь и подробно исследует ее внутренние правила. Как правильно стоять в очереди, что допустимо на свидании, как вести себя с соседями — и за 30 минут серии привычные ситуации превращаются в повод разобрать социальные условности.
У «Сайнфельда» даже существовало негласное правило, которое Ларри Дэвид сформулировал как «никаких объятий, никаких уроков». Персонажи не обязаны становиться лучше, а история — объяснять зрителю, чему она их научила.
«Друзья» позже использовали похожую основу. Здесь тоже полно мелких катастроф: одни застревают с диваном на лестнице, другой не может выбраться из кожаных штанов, третьи едят упавший чизкейк с пола. Но главное тут —развитие отношений между персонажами.
Кроме бытовых забот, герои «Друзей» меняются и сами: взрослеют, влюбляются, расстаются, женятся, заводят детей и становятся почти семьей. Вот так из похожего набора деталей получились два совершенно разных ситкома о городской жизни.
За 5 лет до того, как Росс, Рейчел и остальные друзья заняли диван в Central Perk, по Нью-Йорку уже ходила другая компания друзей. Они тоже сидели в кафе, обсуждали свидания, работу, соседей и странных знакомых.
«Сайнфелд» вышел в 1989 году и во многом подготовил почву для «Друзей». В центре сюжета — тоже несколько приятелей, их квартиры, любимое кафе и бесконечная цепочка бытовых историй.
Но устроены сериалы по-разному. «Сайнфелд» часто берет какую-нибудь бытовую мелочь и подробно исследует ее внутренние правила. Как правильно стоять в очереди, что допустимо на свидании, как вести себя с соседями — и за 30 минут серии привычные ситуации превращаются в повод разобрать социальные условности.
У «Сайнфельда» даже существовало негласное правило, которое Ларри Дэвид сформулировал как «никаких объятий, никаких уроков». Персонажи не обязаны становиться лучше, а история — объяснять зрителю, чему она их научила.
«Друзья» позже использовали похожую основу. Здесь тоже полно мелких катастроф: одни застревают с диваном на лестнице, другой не может выбраться из кожаных штанов, третьи едят упавший чизкейк с пола. Но главное тут —развитие отношений между персонажами.
Кроме бытовых забот, герои «Друзей» меняются и сами: взрослеют, влюбляются, расстаются, женятся, заводят детей и становятся почти семьей. Вот так из похожего набора деталей получились два совершенно разных ситкома о городской жизни.
👍2
Кодекс Хейса: почему в старом Голливуде нельзя было слишком долго целоваться
К концу 1920-х Голливуд превратился в большую индустрию, фильмы стали смелее, а на экране все чаще появлялись поцелуи, преступления, алкоголь и довольно свободные по тем временам герои.
Одновременно вокруг звезд гремели скандалы, и все громче звучали требования как-нибудь это все наконец проконтролировать.
Чтобы не дожидаться государственной цензуры, студии решили установить правила сами. В 1930 году появился кодекс Хейса — список того, что можно и нельзя показывать на экране.
Кодекс запрещал откровенную наготу, чересчур страстные поцелуи, однополые отношения, межрасовые романы, подробное изображение преступлений и сюжеты, где преступник оставался безнаказанным. Ограбить банк можно, рассказывать, как это сделать — нет.
Режиссеры быстро научились правила обходить. Хичкок в «Дурной славе» растянул поцелуй почти на 3 минуты. Герои просто постоянно отрывались друг от друга, говорили пару слов и снова целовались. Запрещенное теперь прятали за закрытой дверью, тенью, использовали монтаж и двусмысленные реплики.
К 1950-м система начала разваливаться. Фильмы выходили без одобрения кодекса и все равно становились хитами — так было с фильмом «В джазе только девушки». В 1968 году кодекс отменили и заменили ограничения возрастными рейтингами.
Так вместо «такое показывать нельзя» появилось «показывать можно, просто не всем».
К концу 1920-х Голливуд превратился в большую индустрию, фильмы стали смелее, а на экране все чаще появлялись поцелуи, преступления, алкоголь и довольно свободные по тем временам герои.
Одновременно вокруг звезд гремели скандалы, и все громче звучали требования как-нибудь это все наконец проконтролировать.
Чтобы не дожидаться государственной цензуры, студии решили установить правила сами. В 1930 году появился кодекс Хейса — список того, что можно и нельзя показывать на экране.
Кодекс запрещал откровенную наготу, чересчур страстные поцелуи, однополые отношения, межрасовые романы, подробное изображение преступлений и сюжеты, где преступник оставался безнаказанным. Ограбить банк можно, рассказывать, как это сделать — нет.
Режиссеры быстро научились правила обходить. Хичкок в «Дурной славе» растянул поцелуй почти на 3 минуты. Герои просто постоянно отрывались друг от друга, говорили пару слов и снова целовались. Запрещенное теперь прятали за закрытой дверью, тенью, использовали монтаж и двусмысленные реплики.
К 1950-м система начала разваливаться. Фильмы выходили без одобрения кодекса и все равно становились хитами — так было с фильмом «В джазе только девушки». В 1968 году кодекс отменили и заменили ограничения возрастными рейтингами.
Так вместо «такое показывать нельзя» появилось «показывать можно, просто не всем».