​​Бычий череп из некрополя в Петрасе

Пару недель назад в греческих СМИ промелькнула новость о новых интересных открытиях археологов, занимающихся раскопками обширного минойского кладбища на Крите. Эта зона находится неподалеку от Ситии, в поселке Петрас, бывшем значимым центром минойской цивилизации. Работы здесь ведутся еще с 1980-х. Примечательно, что это кладбище никогда не подвергалось разграблению, а минойская знать производила здесь захоронения с их сложными и до сих пор не до конца понятными нам ритуалами в период с 2800 г. до н.э. примерно до 1750 г. до н.э. В предыдущие годы в могилах уже было найдено много ценных предметов, например, большое количество золотых украшений исключительной работы, а также бусы из серебра, горного хрусталя, яшмы и сердолика.

Археологи также обнаружили здесь 26 погребальных сооружений площадью от 45 до 150 кв.м., которые использовались в качестве хранилищ костей, а не как первичные захоронения. Голова быка была найдена в Погребальном корпусе 9 (1920–1750 гг. до н. э.), в Зоне 8. В каждом из этих зданий могло быть до 14 комнат, череп быка был обнаружен на земляном полу одной из них. Это одно из самых древних свидетельств, подтверждающих чрезвычайную важность быков для минойской религии и погребального культа в частности. По найденным вокруг черепа керамическим сосудам удалось датировать захоронение 1850 годом до н.э. Также рядом было найдено несколько ритонов в форме раковин, которые тоже были частью посмертных культовых практик.

Сам факт бычьих жертвоприношений хорошо исследован в том числе и по минойским изображениям. Здесь в первую очередь стоит вспомнить ларнак из Агиа Триады с его подробно прописанной погребальной сценой. Только он относится ко времени намного более позднему, около 1400 гг. до н.э., а находки из Петроса на 450 лет старше!

В Москве лег первый снег. Это неизбежно настраивает на меланхоличный лад, что в моем плеере ознаменовывается неприличным просто количеством Ника Кейва, Джонни Кэша, Murder by Death, Larkin Poe и прочих лирических излияний разной степени слезливости и душеразрывности, которые в моей классификации считаются дионисийскими. Я вообще склонна делить искусство на дионисийское и аполлоническое, с неизменным болезненным предпочтением к первому - драма, страсти, смерть - "всё, как мы любим".

А в этом году осенне-зимний плейлист "Я ненавижу снег" возглавил Бэн Каплан, совершенно на мой предвзятый вкус невероятный, на удивление канадский такой себе Псой Короленко покусанный Дмитрием Хоронько. Он умеет вразнос и наразрыв, заставляя трепетать и восхищаться, как того и требует все дионисийское. Местами гомерически, а местами сардонически смешон, полон ностальгии, как Одиссей, и сожалений, как Эдип - в общем, идеальный аэд нашего времени с размашистой бородой аля Диоген Синопский.

И вот пока я еду в переполненной душной электричке со счастливо забранными из самовывоза пятью килограммами глины в рюкзаке, чтобы завтра в школе моим юным керамистам было из чего лепить их не совсем милосских Венер, кикладских и не очень идолов и немного кривоватые килики и фиалы... "Bring me the head of Dionysius but please don't spill out the wine" - говорит Каплан, как будто подтверждая небезосновательность моих предыдущих ассоциаций.

Итак, если вы не против всего вышеперечисленного в музыке, горячо рекомендую, а если против - понять и простить, ведь зима, как обычно, подкралась незаметно и заставляет впадать в тоску и сентиментальность даже самых стойких из нас.

Венок как награда или предмет культа

На этаже с кипрским искусством в Кикладском музее есть вот такая увенчанная дубовым венком скульптурная голова. Хотела просто ее вам показать, но нельзя в этой связи не сказать пару слов о венках в древнегреческой культуре.

Судя по мол­ча­нию Гоме­ра, в геро­и­че­скую эпо­ху гре­ки не исполь­зо­ва­ли вен­ки как награ­ды за доб­лесть или празд­нич­ные укра­ше­ния. Но о вен­ках гово­рит­ся в «Гоме­ро­вых гим­нах» (VI. 42, XXXII. 6) и у Геси­о­да (Hes. Theog. 576, хотя некоторые исследователи счи­та­ют эти строки поздней вставкой).

Тра­ги­че­ские поэты пере­но­сят обы­чаи сво­их дней в геро­и­че­скую эпо­ху и часто изо­бра­жа­ют геро­ев в вен­ках, но того неиз­вест­но, когда воз­ник этот обы­чай. Неко­то­рые авто­ры счи­та­ют, что их ста­ли давать в награ­ду победи­те­лям атле­ти­че­ских состя­за­ний, но этой точ­ке зре­ния пря­мо про­ти­во­ре­чит свиде­тель­ство Пав­са­ния (X. 7, § 3) о том, что на вто­рых Пифий­ских играх амфи­к­ти­о­ны поста­но­ви­ли, что награ­дой на состя­за­ни­ях будет про­сто венок, вме­сто выда­вав­ших­ся ранее мате­ри­аль­ных при­зов.

Вен­ки как тако­вые, веро­ят­но, ведут про­ис­хож­де­ние от рели­ги­оз­ных риту­а­лов. С древ­ней­ших вре­мен неко­то­рые дере­вья счи­та­лись свя­щен­ны­ми, и, воз­мож­но, люди, совер­шав­шие под­но­ше­ния богам, дер­жа­ли в руках вет­ви таких дере­вьев, кото­рые со вре­ме­нем ста­ли спле­тать в вен­ки и носить на голо­ве. Здесь стоит вспомнить и деревья в оградах, которым поклонялись минойцы, золотые "короны" с цветами из микеских гробниц и Богинь с маками.

Уже в классическое время неко­то­рые дере­вья были посвя­ще­ны опре­де­лен­ным боже­ствам, напри­мер, плющ — Дио­ни­су, кото­рый посто­ян­но изо­бра­жа­ет­ся в вен­ке из вино­град­ных листьев, дуб — Зев­су, лавр — Апол­ло­ну, мирт — Афро­ди­те, или Вене­ре, оли­ва — Афине, или Минер­ве и т. д. Гир­лян­ды из листьев и цве­тов носи­ли моля­щи­е­ся, жре­цы и жри­цы и жерт­вы, пред­на­зна­чен­ные для закла­ния. Лица, отправ­ля­ю­щи­е­ся к ора­ку­лу за пред­ска­за­ни­ем, тоже наде­ва­ли вен­ки, а по воз­вра­ще­нии сни­ма­ли их. Вен­ки при­да­ва­ли людям свя­тость и обес­пе­чи­ва­ли им непри­кос­но­вен­ность. Поэто­му их носи­ли архон­ты в Афи­нах, долж­ность кото­рых назы­ва­лась «нося­щий венок» (στε­φανη­φόρος), и ора­то­ры, высту­пав­шие перед собра­ни­ем.

На Олим­пий­ских играх награ­дой был венок из дикой оли­вы, на Пифий­ских — лав­ро­вый венок, на Немей­ских — венок из сель­де­рея, а на Ист­мий­ских — сос­но­вый венок (πί­τυς), хотя в раз­ные пери­о­ды на Ист­мий­ских играх дава­ли и коро­ны из дру­гих мате­ри­а­лов.

Вен­ки как награ­да за заслу­ги перед государ­ст­вом впер­вые упо­ми­на­ют­ся во вре­ме­на Пер­сид­ских войн. Лакеде­мо­няне награ­ди­ли вен­ком из оли­вы Еври­би­а­да — за доб­лесть, а Феми­сток­ла — за муд­рость и про­ни­ца­тель­ность, когда тот не полу­чил награ­ды в Афи­нах. Афи­няне так­же отка­за­ли в вен­ке Миль­ти­а­ду и Ари­сти­ду. Впер­вые они даро­ва­ли венок Пери­к­лу, а затем Фра­си­бу­лу и изгнан­ни­кам, захва­тив­шим Филы, по воз­вра­ще­нии в Афи­ны.

Дубовый венок был знаком особого покровительства Зевса, его удостаивались полководцы и правители. Самый, наверное, знаменитый золотой венок с дубовыми листьями принадлежал Филиппу II, отцу Александра Македонского, и, надо сказать, есть за что.

#museum

В вышедшей в этом году кгиге К. Кристиансена "Trade before Civilization: Long Distance Exchange and the Rise of Social Complexity" встретилась любопытная информация о влиянии микенцев на Скандинавию:

"По путям обмена передавались идеи и замыслы. Складные стулья — в основном, из богатых скандинавских погребений пер. II, 1500—1300 гг . до н.э. — указывают на влияние со стороны Средиземноморья. Включая находку из Гулдхоя, складные стулья известны из более чем шестнадцати могил и одного клада в Дании, Южной Швеции и Северной Германии (Prangsgaard et al. 1999; Bunnefeld 2016).

С того же времени подобные стулья известны из Египта; на фресках из дворцов Пилоса и Кносса они также фигурируют (Wanscher 1980). Сами стулья не были импортированы, но дизайн и идея были переданы со Средиземноморья на Север.

Кроме того, появление однолезвийной бритвы в Южной Скандинавии между 1450 и 1400 гг. до н.э., было связано с влиянием Восточного Средиземноморья (Kaul 2013).

Несмотря на то, что бритвы представляют собой общеевропейское явление, форма бритв скандинавских стран заметно отличается почти от всех других бритв среднего бронзового века: бритвы скандинавских стран однолезвийные и асимметричные, тогда как все другие бритвы двулезвийные и симметричные (Jockenhovel 1971). , 1980). Есть одно исключение из этого, где мы находим ту же форму, а именно, в Эгеиде.

Не только общий дизайн первых однолезвийных бритв, но и форма рукояток в виде головы лошади демонстрируют поразительное сходство между Эгейским регионом и Южной Скандинавией (Kaul 2013, 2015) (рис. 6.2 и 6.3).

Появление бритвы, отражающее идею бритого воина, следует рассматривать не как изолированное явление, а как часть более широкой картины социального взаимодействия юга и севера.
 
Скандинавские наскальные рисунки с изображением двухколесных колесниц также отражают перенос идей из Восточного Средиземноморья (Winther Johannsen 2010). Пакет «Колесница» должен был включать передачу знаний, связанных с коневодством и содержанием лошадей.

Все это следует рассматривать  как компонент «аристократического пакета», отражающего новую элитарную культуру вождя (Kristiansen and Larsson, 2005).

Такие элементы, как складной стул, бронзовые сосуды для питья и колесница, запряженная лошадьми, были введены или выбраны на Севере, и все они должны рассматриваться как символы власти. 
Эти черты вместе с бритвами указывают на принятие частей минойского/микенского образа жизни (Kaul 2013)"