Et in Arcadia ego

Все в той же вышеупомянутой книге о руинах, автор обращает внимание на занятный сюжет, темой которого стало вынесенное в заголовок латинское изречение.

Исходной, видимо, была форма Et in Arcadia ego sum, то есть «И в Аркадии я есть». Причем местоимение «я» относится здесь именно к Смерти, которая обращается к нам с напоминанием, что и в самом счастливом и беззаботном месте, в идиллической Аркадии, всех ждёт когда-нибудь неминуемый конец. Собственно, сюжет картин Николя Пуссена «Аркадские пастухи» 1630 и 1639 года, самые знаменитые из серии её живописных воплощений, именно об этом: пастухи и загадочная женщина разглядывают саркофаг или кенотаф с какими-то надписями или, как на более раннем полотне Гверчино — даже более выразительный, чем надгробие, череп.

Второй вариант звучит уже скорее от лица умершего: Et ego in Arcadia fui, то есть «И я был в Аркадии». Хотя у нас в языке она больше известна строка «И я в Аркадии родился» как цитата из стихотворения Фридриха Шиллера «Resignation» (1787) в переводе М. А. Дмитриева (1826). И вот это «родился», мне кажется, как-то ощутимо меняет регистр, несмотря на всё ещё ощутимую элегическую меланхолию. Такая аркадия, как в римской лирике и на картине Маковского.

Кажется, Гёте, который сделал эту фразу девизом своего Итальянского путешествия (мы его недавно вспоминали в контексте разговора о пробковых макетах), имел в виду как раз этот идиллический пласт — встреча с античностью как погружение в красоту Аркадии в вергилиевском её варианте.

Но греческая мифология на тему Аркадии отнюдь не так пасторальна. Вспомним Ликаона, аркадского царя непростой судьбы. Псевдо-Аполлодор приводит наиболее подробную версию, в которой Зевс приходит в Аркадию, притворившись простым путником, чтобы проверить, правда ли 50 сыновей Ликаона «превосходили всех людей своей нечестивостью и заносчивостью».

Те позвали его, чтобы оказать ему гостеприимство, закололи юношу из числа местных жителей и, смешав внутренности убитого с мясом жертвенного животного, предложили это блюдо гостю. Но Зевс перевернул стол (и это произошло в том месте, которое ныне называется Трапезунт) и поразил своим перуном Ликаона и всех его сыновей, кроме самого младшего Никтима.

Согласно Овидию (Met. I, 198), Зевса угостил человеческим мясом сам Ликаон. Эратосфен (Catas-ter. 8) сообщает, что Ликаон зарезал своего внука Аркада, которого Зевс затем перенес на небо и превратил в созвездие. У Павсания (VIII, 2) мы находим рассказ о человеческой жертве, которую принес Ликаон на алтаре Зевса Ликейского, за что был превращен в волка (обратите внимание, что на приложенной к посту гравюре 1589 года с иллюстрацией к «Метаморфозам» у него уже волчья голова). Так что Ликаон, ликантропия и Аркадия удивительным образом оказываются связаны. Поэтому, кстати, предполагается, что культ Зевса Ликейского сопровождался в глубокой древности человеческими жертвами. Вот такая занятная дихотомия образа Аркадии живет в нашей с вами культуре и кажется, есть в этом что-то для неё важное и симптоматичное.

#книжное@knossoslab

💀 Очень Древняя Греция

«Для античной скульптуры музей более гибелен, чем картинная галерея для живописи Возрождения... Скульптура нуждается в свете и тени, в пространстве неба и тональном контрасте зелени, может быть, даже в пятнах дождя и в движении протекающей около жизни. Для этого искусства музей всегда будет тюрьмой или кладбищем».
Павел Флоренский

И ещё немного размышлений по следам прогулки по Горгиппии. В этот раз я больше внимания уделила именно камню, то есть той части экспозиции, что представлена на территории музея под открытым небом. Архитектурные детали и рельефы, надгробия, саркофаги, даже жернова и фрагменты ливнёвки меняют очертания на солнце, покрываются мхом и опавшими с цветущих деревьев лепестками, на плитах «Склепа Геракла» спят местные коты, а дождевая вода собирается в выемках для установки пифосов на полу в подвалах жилых домов. Камни нагреваются днем и отдают тепло вечером, в их щелях и трещинах что-то растёт и гнездится, и во всем этом намного больше жизни, чем в тихих музейных залах.

Да, я понимаю, что для того, чтобы сохранить и без того редкие античные мраморные скульптуры мы их помещаем под крышу и не даем времени уничтожать белоснежные, а то и местами полихромные, каменные тела. Но общение с ними в формате живой встречи всё-таки кажется мне более цельным и естественным. И в общем, наверное, это главное, за чем я в свое время носилась по всей Греции, стараясь попасть в археологические зоны не в сезон. Пустой и безлюдный Кноссос, Микены или Тиринф, по которым можно бродить хоть целый день, наблюдая, как меняется свет, звук и сам воздух вокруг — штука не менее, а лично для меня и более важная, чем изучение коллекций соответствующих музеев. Мест для таких встреч с античностью у нас, конечно, несоизмеримо меньше, чем в Элладе или Италии, но они всё-таки есть, и это огромное счастье.

💀Очень Древняя Греция