В моей семье был принят такой способ помывки.
Набиралась полная ванная очень-очень теплой воды, точнее было бы сказать горячей. Садиться в такую ванну было тяжело - вода обжигала ноги, кожа моментально становилась красной, нужно было привыкнуть к температуре и постепенно опускаться в ванну. Ванная закрывалась, внутрь заносился обогреватель - железный советский агрегат, прикасаться к которому было нельзя, иначе можно было обжечь руку. Получалась такая баня в квартире.

Иногда меня начинало тошнить от нехватки кислорода и жары, и я теряла сознание. Тогда меня выносили в комнату отдышаться. Но такое случалось не каждый раз, и тогда после «отмокания» в ванне начиналась экзекуция мочалкой. Мочалка была жесткая, она натиралась мылом и ею скребли все мое детское тело несколько раз. Цель - скрип по коже. В воде плавали ошметки кожного сала - это было неприятное зрелище, учитывая, что там же еще мыли волосы. После вода спускалась, и следовало финальное ополаскивание под душем.

Когда мне было 6 месяцев от роду, я уже была отшлепана веником в бане. Новорожденную меня родители привезли на самолете с Дальнего востока на Урал к бабушке, которая отодвинув уголок стеганого детского одеяла и увидев мое крошечное лицо, навсегда безоговорочно и безусловно полюбила свою первую внучку. Бабушка рассказывала, что готовилась ко встрече со мной: наломала в лесу самых красивых веточек березы и соорудила из них маленький веничек. Вот этим веничком она и «отшлепала» меня в бане, напевая татарские песни и ритуально посвятив меня в родовую необходимость - любить жар и боль).

Еще в детстве меня водили в общественную баню. Опустим особенности психосексуального развития вкупе с присущими этому культурному феномену раннему опыту вуайеризма, брезгливости и кастрационных тревог - я рассказываю сейчас про другое. В бане была общественная парилка, странная помесь хамама и финской парной. Там было одновременно обжигающе жарко и влажно. В ней требовалось сидеть, пока не позволят выйти, даже если это было уже невыносимо.

С раннего детства я училась терпеть - высокую температуру, жесткую мочалку, обмороки. И со временем это превратилось в мою норму. Жестокое обращение со своим телом, беспощадная выносливость, подход к гигиене как к медицинской процедуре.

Недавно я задумалась, в какой момент я вообще исключила из своей жизни мочалку? Когда стала включать по-настоящему теплую воду в душе? Когда стала сидеть в ванной, чтобы расслабиться, а не чтобы все поры моей кожи разбухли для скобления непонятной грязи?

Почему я стала относиться к себе нежно, перестала измываться над своим телом и наконец позволила себе мягкость?

Психоанализ говорит нам о том, что мы долго живём внутри интроецированных фигур - внутренних родителей. Тех, кто когда-то говорил нам: «Терпи. Ещё чуть-чуть. Надо».

И ребёнок верил. Потому что любовь взрослых всегда приходит вместе с правилами, запретами и ритуалами, формируя наше Сверх-Я.

И, пожалуй, самое удивительное в человеческой психике не то, как она травмируется, а то, как долго она остаётся верной привычному способу жить.

Мы очень долго делаем с собой то, к чему привыкли. Не потому, что нам нравится. Не потому, что это полезно. А потому что мы просто не знаем, что с нами можно иначе.

Ребёнок не выбирает способ обращения со своим телом, со своими чувствами, со своими усталостью, болью. Этот способ просто оседает в нем через психику тех, кто имел над ним неоспоримую власть. Если любовь приходила через «терпи», мы терпим. Если забота выглядела как «надо потерпеть, это для твоего же блага», мы продолжаем терпеть и во взрослом возрасте. Если близость была связана с напряжением, жаром, усилием - психика начинает считать именно это признаком нормальности.

Так формируется странная верность привычному: люди остаются в холодных отношениях, работают на износ, не замечают боли в теле, обращаются с собой жёстко… просто потому, что никогда не видели другого способа быть с собой.

Для многих людей удивительным кажется новый опыт, когда можно не терпеть, что можно выходить из «парилки» раньше, что тепло может быть мягким, а не обжигающим.

И что нежность к себе - это не слабость и не каприз, а новый, непривычный навык, меняющий жизнь.

Но есть и забавный парадокс. Потому что при всех прочих изменениях я по-прежнему трепетно люблю баню.

И до сих пор мои родные и друзья не могут нормально ходить со мной в баню за компанию. Ведь мне всегда нужно ещё погорячее. Каждый раз они заходят со мной с энтузиазмом, потом смотрят на градусник, потом на меня и через какое-то время просто выбегают из парилки.

А я остаюсь.

Сижу в жаре, дышу горячим воздухом и думаю, что, возможно, некоторые вещи из детства всё-таки остаются с нами навсегда.

Просто со временем они перестают быть способом выживания и становятся способом наслаждения.

Самое неприятное в работе психотерапевта - это не тяжелые состояния клиентов, не их молчание, не необходимость постоянно держать свой внутренний психический контейнер в чистоте и готовности принять, а понимание того, что не всем людям мы можем помочь…