Пока я ходила по выставке Бориса Кустодиева в Третьяковке, у меня вдруг всплыла в памяти выставка Фриды Кало в Буэнос-Айресе. И я поймала себя на том, что при очень похожем исходнике — физической боли, почти полной парализации, невозможности прожить полноценную жизнь — они сделали из этой боли совершенно разные истории.

Фрида — это первая половина моей жизни. Когда боль становится центром, и ты пытаешься её зафиксировать, прописать, раз за разом повторить, придумывая всё новые и новые языки для её выражения. Она писала свою боль буквально — сломанный позвоночник, кровь, потерянных детей. Я в своих текстах часто делала то же самое: создавала пространство боли, чтобы в нём было место дыханию.

Кустодиев — это вторая половина, та, в которой я живу сейчас. Когда боль не отменяется, но её можно переосмыслить и превратить в праздник. Он нигде не делает героем себя, он делает героем мир: купчих, ярмарки, масленицы. Там, где тело не работает, картины начинают танцевать. Это не отрицание страдания, а выбор — показать свет, а не тьму.

И в этом решении есть взрослость. Потому что и Кустодиев, и Кало создают параллельные вселенные. Она — параллельную Мексику с национальными костюмами и мифами. Он — параллельную Россию с купчихами и бесконечным народным весельем. Их судьбы перекликаются, их художественные ходы пересекаются, но по сути это два антагониста: одна пишет рану, другой — праздник.

И именно поэтому ходить по выставке Кустодиева для меня оказалось так сильно: потому что это про переход от жизни, где боль — центр, к жизни, где даже через боль можно выбирать свет.

Привет, Юля Мамочева, открывшая мне этот концепт когда-то и изменившая мои тексты.