3. Попутно ещё наткнулся на выложенный аж год назад Алексеем Алеевым перевод книги из серии 33 1/3 об альбоме Forever Changes группы Love. Комментарий переводчика здесь, к сожалению, будет поинтереснее содержимого — потому как предыстория несомненно романтическая: эту книгу Алееву подарил некий престарелый хиппи с настоятельной просьбой пару раз перечитать. Кажется, просьба эта работала только в данном конкретном случае — пытливому же читателю ловить тут есть мало что, помимо гиперссылок. Вообще сталкивался с мнением, что 33 1/3 — серия больше рефлексирующая, чем информативная, и эта (третья, кажется, по счёту) прочитанная оттуда только его подтверждает. Но повод вспомнить об Артуре Ли выдался хороший, как и вообще напомнить себе после просмотра пары красочных доков о Вудстоке, что в эпохе «Лета любви» на самом деле было мало чего привлекательного — а то, что даже и было, творилось на жутковатом историческом фоне, где вьетнамская война — далеко не худшее из происходившего, а были ещё и поломанные судьбы, и будущий убийца Чарльз Мэнсон, слывший в музыкальной среде чуть ли не своим. Проникаясь этим обрисованными (пускай и чуть кликушески) в книжке контекстом и анализом пророческой силы песен Ли, я успел попутно полюбить следующий за Forever Changes альбом 1969 года Four Sail, записанный Артуром без сооснователя Love Брайана Маклина, но с совершенно новым составом музыкантов, тоже распавшимся ещё до выхода пластинки. Даю ссылки в новомодном спотифае на оба этих альбома:

Forever Changes
Four Sail

4. Ну и ещё, пока дописывал пост, на «Ноже» вышел отредактированный текст о феномене группы «Мумий Тролль», написанный основателем аналитического вк-паблика Field of Pikes; кажется, это первая попытка анализа «русского брит-попа» как явления: а) социокультурного, а не медийного; б) толком не существовавшего. Лагутенко восполнял лакуну, не восполненную в России скорее Боуи, чем Suede или Pulp. Этот этап, возможно, здесь ещё только предстоит — ну и действительно, (почти) всех, кого на рубеже девяностых и нулевых метили в наследники Лагутенко, слушать теперь невозможно решительно: если у «Мумий Тролля» ещё можно вычитать хоть какой-то ферментированный бэкграунд, то дальше пошло скорее желание примерить шапку не по сеньке, смешать английский с нижегородским — да и сами «МТ» то, что у них было, не выпестовали и со временем потеряли. Но ещё не поздно — тот же Боуи в какой-то момент терял себя, а затем к старости вполне себе обрёл, так что исключать в случае Ильи Игоревича ничего не стоит.

Вдогонку к вчерашнему дайджесту — пара слов о выложенных на днях ремастерах записей двух российских групп, которые, по совпадению, тоже носят аббревиатуру «МТ».

5. Во-первых, «Матросская тишина». Андрей Бухарин у себя на канале рассказал, что на стримингах появился ключевой альбом этой московско-ростовской группы — «V.I.P.». По случаю вспомнил старенькую статью 2009 года о «Тишине» и её лидере Германе Дижечко на Openspace; спустя одиннадцать лет после выхода (и 12 — после гибели Дижечко) чтение получается совсем иным, поскольку формат воспоминаний о больших, но не ставших национальными явлениями местных коллективах девяностых уже прижился, был неплохо освоен, и не только на выборочном уровне, как в книге «Песни в пустоту», но и на вполне себе глубоко-региональном: пару лет назад переиздания были удостоены альбомы земляков «Тишины», группы «Пекин Роу-Роу»; те, конечно, были больше про арт-среду, поигравшую в музыкантов — тут же речь уже о музыкантах, несколько заигравшихся в звёзд. Судьбы что убитого лидера «Пекина» Сергея Тимофеева, что ушедшего из жизни спустя 15 лет после него Дижечко были трагичны, но последнему (хотя глупо, конечно, мерить) успело не повезти и повезти одновременно: наподобие самых удачливых героев тех же «Песен в пустоту», «матроссцы» хлебнули возможного в (пост)перестроечное время лиха сполна: бросались во все тяжкие, ибо было во что; успели сыграть на разогреве у Sonic Youth в дни их советской гастроли; использовали кучу выпадавшего на шару студийного времени, чтобы записываться и прокачиваться. Альбом «V.I.P.» — лишь малая и ничего не говорящая о «Тишине» в целом, но весомая часть наследия коллектива: тексты исполнены полностью на английском, но неродной язык не звучит как мёртвому припарка (в отличие от, допустим, схожих тогдашних опытов части музыкантов «Альянса»): в этом колючем британизированном постпанке отыскивается даже пара больших мелодических находок: во-первых, открывающая альбом одна из версий песни Satisfucktion; во-вторых, Platonic Suicide, театральный опыт в духе The Smiths — но это, конечно, частности, ни в коем разе не перечёркивающие целое, так что альбом можно целиком выслушать, а вышеупомянутый текст о группе — для истории почитать.

https://www.youtube.com/watch?v=6LSLPFK__5g

6. Про группу «Мать Тереза» я всё, что мог, уже поведал в марте по случаю выхода нового альбома — а теперь можно послушать ещё и приметные записи из архива, что много лет циркулировали в сети под условным заглавием «Полин Мастерс»; под ним же теперь и выходят на стриминги — тут качество записи, в противоположность альбому «Тишины», осталось совсем провинциальным: группа тогда базировалась в тамбовском Мичуринске, но умудрялась звучать бойко, звонко, миря местечковую разлюли-социальщину в текстах с мечтательным поп-роковым полётом в звуке, а местами будто не ко двору по-взрослому и меланхолично: шестиминутная песня «Старушки» звучит натурально образцом невоплощённого русского слоукора; возможно, единственное (помимо ещё закрывающего гимна «Плачь-плачь)», что можно послушать тут без всяких сожалений о незрелости, а скорее с мыслями о пользе возвышенной наивности, в которой всё только зреющее прекрасно.

Парад разоблачений добрался до Марка Козелека, мнения о котором и так в последние годы и так разделились; впрочем, одно дело разговоры о мизогинии, другое, конечно — обвинения в домогательствах, тут уж меньше пространства для нравственных дилемм. Одно из свидетельств так и вовсе ставит под сомнение попытки трактовать творчество музыканта последних лет как спокенворд-мемуаристику; в песне встреча с фанаткой в Португалии заканчивается всего лишь их разговором и обращённым к ней монологом чуть ли не в духе старинных сентенций — жизнь же, кажется, оказалась жёстче.

***

Козелека я впервые услышал, когда мне было 22; в тот год у него вышел медийно восхваляемый альбом Benji — но душевный хриповатый сторителлинг это не совсем то, чем можно было особенно меня удивить, учитывая мою тогдашнюю предвзятость к американскому контексту, что зиждилась на сомнительном опыте чтения не самых удачных переводов Сэлинджера и Апдайка — то бишь на тотальном незнании предмета. Альбомы же раннего проекта Марка, Red House Painters, услышанные вслед зимой того года, были другое дело; я страшно жалел, что не услышал эти песни лет на пять раньше — их появление стало запоздалым обретением саундтрека моей юности в момент, когда юность уже прошла. Нюансы страданий молодого Козелека не казались тогда достойными особого осмысления, если не считать наслаждения красотой некоторых удачных метафор — и для меня как слушателя, и, кажется, для самого описывавшего травмы своих отношений человека плюс-минус двадцати пяти лет от роду подобные вещи виделись художественным сплавом интроспекции и ретроспекции (red perspective, если пользоваться рабочим названием сборника ранних козелековских песен). В гипнотической карусели аккордов даже зудящие замечания вроде «I can still feel the sting in my hand from when I hit you» проносились особо не замеченными, будто откровенный рассказ в кресле аналитика, который для верности должен просто течь — но проблема с Козелеком в том, что в кресле напротив него как будто бы никого не оказалось.

В свете откровений трёх (предполагаемых) жертв неуёмного козелековского вожделения ничто из прошлого не кажется незначительным и ненужным: сколько ни изворачивайся, сколько ни превращай жизнь свою в стрим-оф-канщос, уютную для тебя самого нарезку фактов, внутри остаётся та же мятущаяся душонка, что страдала от ревности и томилась в пузыре идеализации, да ещё и обзавелась теперь комплексами стареющего и теряющего без того слабую в себе телесную уверенность человека. С другой стороны, история Козелека может послужить хорошей возможностью напомнить себе очевидные вещи: сочинение музыки — не терапия, но лишь способ обозначить проблему, а автобиография — придуманный способ обмана.

Если смотреть на козелековскую дискографию с учётом открывшихся обстоятельств, ещё больше становится оснований для гипотезы, что песни автора хромали в моменты отсутствия понятного ему другого; возможно, именно поэтому столько вопросов может быть к песням, где ведётся ретроспективный или прямой диалог с женщинами, а более убедительными теперь видятся те, что рассказывали о семейных травмах — будь то упомянутый альбом Benji, или же цикл песен, которым заканчивается второй альбом Red House Painters. Сегодня хочется вспомнить ту, в которой Козелек признаётся, что у него есть ментальные проблемы, но решения их неясны; мальчик, плачущий во сне и скорбящий по любимому дяде — что может быть трогательнее, чтобы забыть о том, кем этот мальчик стал, но моё лирическое отступление, конечно, не для этого. В концовке рассказывающих о случаях насилия текстов или фильмов обычно даются координаты кризисных центров, реже — курсов управления гневом, но так или иначе хочется сделать призыв следующего содержания: проблемами, которые есть внутри, можно упиваться, из неразделённой любви создаются несомненно великие произведения, рождающийся на этой почве трагический романтизм красив — пока, конечно, не летален для носителя и не приносит вреда кому-то извне; но, как мы видим, грань эта зачастую преодолима. Пока есть только свидетельства пострадавших, и это не повод, конечно, втаптывать человека в грязь — тем более многим с Козелеком давно было всё ясно по другим причинам; остальные, думаю, сами разберутся — но это повод напомнить себе о важности некоторых жизненных принципов и экологичности, что ли, существования. Говорить о своей боли — правильно, искать из неё выход (пусть и, возможно, похожий на бесконечный тупик) — можно и нужно, страшнее её бесконечно пестовать.

https://www.youtube.com/watch?v=hB-FvaBn1Qs

Немного готики субботним вечером: на канале «Прогулка по садам российского музицирования» выложили клип неизвестной мне доселе пермской группы из девяностых «Муаб-Галш».

На моей паспортной родине вообще любили, судя по всему, малоочевидный нейминг (можно вспомнить ещё «Хмели-сунели» и «Джамахирию»), но в данном случае есть прозаическое объяснение: участник группы Юрий Борисов рассказывает, что это пущенное наоборот слово «Шлагбаум»; по его словам, после прихода в группу солистки с символичным именем Жанна всё пошло, что называется, head over heels, вот и пришла мысль отразить это в названии. Как и подобает по-настоящему занятной провинциальной группе, «Муабгалш» предпочли безвестность и изобретение собственного мира попыткам вписаться в какие-либо пространственные или тематические ниши (в середине восьмидесятых мама Борисова накормила вписывавшийся у них дома «Аквариум» салатом «Мимоза»; вот, в общем-то, и все пересечения с миром суперстар) — так что приоритетным делом для музыкантов были не географическое положение и геополитическая повестка, а звук, который они любили и стремились перенять. При этом в образах солистки из клипа, несомненно, чувствуются отголоски тогдашней, времён между позднесоветской и постсоветской, моды и эстрады, да и песня в целом навевает мысли об образе аллегровской шальной императрицы — но это, конечно, не эксплуатация, а снимок эпохи как пространства утопии и внеэпохального наслаждения и хороший пример того, что всякую эстетику можно использовать по-разному: оммажи The Cure и Siouxsie and the Banshees в звуке могут мирно сочетаться с чем-то по-настоящему сермяжным в видеоряде без ущерба содержанию.

https://bit.ly/2FuO1sO

С ёмким мнением уважаемого человека по вопросу, несомненно, согласен — и в то же время нынешний момент пока ещё кажется уместным про Цоя поговорить: как раз ради того, чтобы крышку со спокойной совестью захлопнуть. Прямо сейчас любопытно видеть тематический проект «Афиши Daily» с десятком специальных текстов в диапазоне от очередного (хорошего) интервью с Алексеем Вишней до необязательного, но, видимо, тоже зачем-то нужного осмысления цоевских текстов литературоведами и зумерами; единственное, чего, конечно, не хватило, так это рейтинга альбомов «Кино» from worst to best. Предлагать идею в «Афишу» было уже слишком поздно, поэтому публикую у себя: так как заданной цели не было, не пытался в описаниях детально пересказать контекст, но попытался передать собственное мироощущение: почему та или иная пластинка мне внутренне ближе. Выбор получился неочевидный, в чём-то спорный, в чём-то — даже необязательной сделкой со здравым смыслом и совестью: альбом «46» люблю сильнее жизни и водрузил бы его хоть на первое, но и на своей позиции он тоже смотрится здорово. Как-то так.

Затеяв здесь пару дней назад сумбурный разговор о Козелеке, я хотел плавно перейти к разговору о другом интересном мне поводе, документалке про знаменитого человека, у которого тоже были явные трудности с чувственной коммуникацией — ну что ж, делаю это с запозданием.

За выходные дважды посмотрел фильм Ричарда Ловенстайна «Mystify!» о Майкле Хатченсе из гремевшей некогда стадионной группы INXS: зрелище, возможно, необязательное в 2020-м (проблемы белых певцов, тоже мне) — но зрелище грустное; зрелище, после которого — простите за штамп — захотелось сесть и крепко подумать. Вроде бы, конечно, всё содержание легко укладывается в пересказ, к которому есть большой соблазн прибегнуть: собранные в бесконечную нарезку личные архивы и туровый бэкстейдж, множество дружественных голосов (без голов) за кадром, рассказывающих о том, что привело Хатченса к кончине в гостиничном номере в ноябре 1997 года. Множество романов с всё более и более крутыми женщинами из мира селебрити видятся как будто уровнями одной игры, которую homo ludens поп-звезде всё сложнее проходить: под конец музыканта втягивает в большой бракоразводный процесс его последней пассии, собственно карьера идёт уже каким-то фоном к светской хронике; молодая шпана в лице Oasis прилюдно втаптывает былую звезду словом в грязь; звезда, разумеется, в шоке, да ещё и под колпаком словно озлившейся на него судьбы: после избиения в Копенгагене водителем такси Хатченс, заядлый фанат книги «Парфюмер», лишается способности различать запахи, что ещё сильнее осложняет для него возможность любить и вообще чувствовать. Этой попытке всматривания в одного лишь главного героя уже прилетело (не в качестве критики — а в качестве, пожалуй, немой претензии) множество замечаний, что, мол, неплохо было бы затронуть в повествовании мир самой группы, всё это время параллельно с фронтменом проходившей творческие кризисы и взлёты — однако выбранная Ловенстайном для этой документалки стратегия видится очень правильной: когда-то режиссёр снимал для Хатченса и INXS клипы, а дело наёмного клипмейкера — разумеется, не задаваясь лишними вопросами просто выхватить в кадре нужное; со своей задачей он складно справляется и в формате посмертных воспоминаний.

От повествования о музыканте-выходце из Австралии, конечно, жаждешь и локального контекста — но, не зная биографических тонкостей, вопросами такого плана поначалу и не задаёшься: INXS прошли обычный для старательных поп-звёзд длинный путь от периферии, измеряющейся не в милях, а скорее в классе и достатке, к центру земли — и это совсем не случай кого-то вроде канадцев Tragically Hip, когда люди всю карьеру скорее пестовали свою локальность, при этом и потурить кое-где, разумеется, не упуская возможность. «Mystify!» вместо этого даёт портрет англоговорящей послевоенной семьи миддл-класса или чуть выше, которую запросто представляешь по обе стороны океана: развод родителей и предоставление самих себе детей-подростков; мотающийся по миру отец, что и детям своим тягу к перемещениям невольно привил; сентиментальный брат Хатченса с набором зависимостей (сам Майкл, кстати, до поры до времени страдает разве что демоном меланхолии — что, впрочем, как раз со временем и приводит его, по всей видимости, в объятья к демонам остальным).

На главный вопрос о главном герое — так откуда взялась печаль? — увиденное, разумеется, не отвечает; но есть вероятность, что в том и ключ: обнаруживаешь вдруг, что живёшь не в самую дрянную эпоху; ещё не так давно даже у сильных мира сего не возникало мыслей прорабатывать беды с кукухой, ограничиваясь разве что невдумчивым приёмом невдумчиво же прописанных таблеток: близкие Хатченса затрубили тревогу где-то за год до смерти, когда его уже с головой затянуло в маниакально-депрессивный водоворот (начало всяких новых отношений сопровождалось фонтаном флюидов и эмоций — и со столь же сильнодействующим разочарованием герой всегда понимал, что не способен достичь сопоставимой степени эмпатии к близкому человеку, сиречь удержать его, в условиях более прозаических; обычная жизнь, но для самопровозглашённого секс-символа, не совсем уверенного в себе — трагедия та ещё).

Показы «Mystify!» на Beat Film Festival в Москве уже прошли; осенью, если снова не сгустятся тучи карантина, наверняка допокажут на экране в рамках Beat Weekend — но ещё пару дней (до 21 августа вроде бы) есть возможность посмотреть фильм онлайн вот здесь. А вот повод подступиться и к музыке — гид по альбомам Хатченса с INXS.

Удалить замороженный второй канал о книгах про музыку было для меня решением скорее импульсивным, но, пожалуй, в долгосрочной перспективе оправданным; теперь, прочитав сначала сборник Института музыкальных инициатив «Новая критика», а затем и небольшой отзыв на него Кристины Сарханянц для «Горького», убедился в правильности этого своего действия — на выход книги мне точно захотелось бы откликнуться самому, но было бы натурально нечего сказать.

С «Новой критикой» упираешься в причины, Кристиной, в принципе, уже и описанные: о первой компиляции критических текстов действительно сложно выносить какое-то суждение, если это, с точки зрения самих составителей, был первый блин, а на будущее уже обещаны новые; было бы глупо сейчас выносить категорические суждения и всерьёз говорить о том, дал ли что-нибудь важное этот сборник пытающейся перезапуститься на заре двадцатых годов русскоязычной музкритике. К слову, об идеях: одновременно уязвимым и сильным местом «Новой критики» лично для меня стало незнакомство до прочтения с большинством имён авторов текстов книги — полагаю, незнание вряд ли возникло из-за того, что какое-то время я почти не следил за здешними (да и вообще, честно скажу, ни за какими) процессами говорения о музыке: по меркам публикаций такого масштаба имена действительно новые и по большей части только стартующие; в условиях этой мнимой анонимности, кажется, даже возникает благодатная для чтения атмосфера — над музкритической мыслью обычно довлеет имя автора, а тут остаёшься наедине с тем, что автор пытался до тебя донести. Правда, по итогам прочтения сборника у меня не осталось желания что-либо из него выделить — ни какие-то отдельные статьи, ни отдельные мысли, чему причиной могла стать частая и вынужденная отсылочность текстов к другим исследованиям или работам; иные попытки анализа с точки зрения темы кажутся завершёнными вещами в себе, иные напрашиваются на развитие — либо в голове автора, либо (потенциально) в качестве временного повода коллективной рефлексии, а чему-то (об этом ниже) и вовсе проблематично давать оценку в контексте всей книги.

Про явления вроде «Новой критики» у меня всегда возникал соблазн высказаться комплиментарно просто потому, что они есть — иной аргументации не находится, а не «ценить» хоть что-то в этом мире вроде как и стыдно. Есть вещи, будто бы полезные для «общего дела» — ведь то, что манифестируется в сборнике под именем «новой критики», созревало в последние годы самостийно через отдельных авторов, их паблики, каналы, тексты и самостоятельные исследования, и велика иллюзия сказать, что систематизация в виде отдельной книги будто бы способна ускорить процесс — на деле же говорить о «НК» как о двигателе было бы (пока) делом скользким. Мне вот, например, не кажется, что, будучи опубликованным где-то сам по себе, текст исследования Артёма Абрамова о взаимодействии музыкантов российской экспериментальной сцены с мегаполисами их проживания, много бы в весе потерял; на мой взгляд, из общего корпуса текстов «Новой критики» это исследование выбивается слишком сильно — социология, цифры и прямая речь создающих музыку людей вдруг возникают посреди догадок, лозунгов и цитат других авторов лишь для того, чтобы снова место оным уступить. Возможно, стоит принять это как некий тизер второго тома серии, обещающего быть к исследованию Артёма уже ближе — ну, или как закравшуюся посреди чужого праздника мысли партизанскую идею: а ведь можно и по-другому.

Раз уж речь зашла о будущем сиквеле «Новой критики», упомяну (прежде всего для ленивого себя, которому не лень только посты свои перечитывать), что для авторов уже открыт на него приём заявок: команду во главе с куратором Львом Ганкиным будет интересовать нечто завязанное прежде всего на поиске слов о природе звука, чем о поиске общих смыслов, что вселяет оптимизм, хотя и не до конца рассеивает сомнения. Упор на чуть больший, чем сейчас, академизм исследований, возможно, отдалил бы возможность донесения содержания «Новой критики» до условно широкого читателя — но наверняка дал бы шанс перечитывать её как нечто полезное в будущем; перечитывая же первый том, несомненно будешь упираться разве что в ухваченный в нём дух эпохи, когда были в ходу отсылки к Марку Фишеру (но слишком мало попыток по-настоящему в его сторону подумать), было много живого интереса к ностальгии и местной поп-культуре и мало того, что по-настоящему двигает историю, а не только лишь фиксирует её. Дело, конечно, совсем не в утопическом об этом сожалении — проблема мне видится скорее в самом по себе бессилии книгоиздания как влиятельного на умы ресурса; пару лет назад я бы наверняка назвал этот том если не эпохальным (уровень текстов слишком явно такому авансу мешает), то движущим местную критику вперёд — сейчас же более движущими видятся мне слова тех журналистов, которые пытаются донести мысль, что писать и публиковаться сейчас есть открытые возможности, и это необходимый путь для развития своего таланта (см. выступление той же Сарханянц по теме для ИМИ); как человек, долгое время сторонившийся публикаций вне своего канала, за трансляцию этой мысли вслух этим людям благодарен: такое бодрит, побуждает что-то делать и предлагать самому, начинать наконец действовать; падать и снова вставать. «Новая критика», несомненно — сборник проб пера, и таких проб и ошибок должно быть у авторов ещё много, чтобы что-то начало по-настоящему получаться; хочется думать об этом без особой надежды, но и с не растерянной пока уверенностью.

Ну, и важное, разумеется, дополнение: сегодня в 20:00 в московском клубе Mutabor состоится публичное обсуждение книги «Новая критика» с участием Александра Горбачёва, Кристины Сарханянц и Юрия Сапрыкина. Если вы надумаете на него прийти, по ссылке можно зарегистрироваться на событие, а на ресурсах книжного магазина «Пионер» (VK, YouTube) ожидается онлайн-трансляция мероприятия.

А вот ещё информация о сборнике на сайте Института музыкальных инициатив, который эту книгу выпустил — там же есть ссылки на несколько текстов из неё и места, где можно заполучить бумажную версию до тех пор, пока не появится электронная.

В последнее время что из новой музыки ни порекомендую, всё куда-то в молоко; возможно, потому, что плохо умею рассказывать о том, что не рассказано до меня — а может, и впрямь был когда-то нюх на хорошее да пропал. Но ладно, неважно, свежая попытка: у израильско-британской группы «Старая деревня», существующей уже лет двадцать (из них в моей лично слушательской жизни больше десяти), случился очередной за энное время альбом.

Основная часть материала была записана пару лет назад в пространствах легендарного лондонского импрув-кафе OTO, и это чувствуется — разномастная команда игроков на преимущественно струнных инструментах; музыка, будто собранная на месте (хотя, конечно, в ней слышатся отголоски всего того, чем группа обе дюжины лет своего существования занималась: плюс-минус психофолк, плюс-минус игра в «АукцЫон» на шумовитых минималках; сравнения тем более оправданны, что тексты альбома написаны давним леонидфёдоровским товарищем Артуром Молевым) — и от этой разобранности впечатление складывается довольно странное. В иной момент Гоша Хню сотоварищи как будто бессильны предложить что-то помимо демонстрации давно известных им приёмов, в другие же как нефиг делать предсказуемое пространство прорывают: первый, совсем нетипичный для альбома трек (немного похожий ещё на эдакую расслабленную версию Povalishin Division) держится на паре построковых аккордов, которыми некогда любили озвучивать лирические моменты в скримо — и вот подумаешь об этом, посмеёшься, а в третьем треке солист уже натурально похрипывает по законам мёртвого жанра. Впрочем, пути от земли до звёзд отсюда нет никакого; слушая, конечно, надеялся подтвердить старую наивную догадку, что из групп, ничего нового миру в своё время не предлагавших, спустя годы может выйти хоть какой-то толк по освежению засохших стилистических пространств, да и самих себя — ну, там, годы, опыт — но нифига, конечно, подобного. Впрочем, в дни, когда границы закрыты, в настоящее OTO не доедешь, а The Wire в поисках схожего много лет открывать уже лень, вполне сойдёт и встреча с не самыми заслуженными, но старыми и добрыми товарищами.

https://music.yandex.ru/album/11769856

Пока ищу слова пройтись хотя бы по части насущных поводов (межковидная волна альбомов и концертов ощутимо накрывает Россию, конечно), произошла пара важных пришествий в стриминг-сервисы: вслед за дискографией иконических британцев This Heat на спотифае и всех ваших любимых площадках появились наконец альбомы екатеринбургской группы «Птицу Емъ».

Уральский земляк Ситникова и Бабака Николай Редькин по этому случаю написал для «Афиши-Daily» ностальгическую колонку о вышедшем в 2010-м первом их релизе — скорее, с пересказом более-менее известной информации, чем с попыткой разглядеть новые глубины, и всё же. Интересно, конечно, напомнить себе, что ещё десять лет назад сэмплирование Цоя воспринималось чем-то однозначно низовым — да и шуточное интро на альбоме, где говорится, что чуваки предпочли бы славу легенд екатеринбургского рэпа, нежели русского, слушается как-то уже совсем не шуточно в дни, когда существует, к примеру, сайт Makers of Siberia, ну и вообще крепнет интерес к регионализму. С уральским мифом, правда, всё куда сложнее, чем с сибирским — тремя китами первого соблазнительно признать серость, интеллигентство и гопничество, но разыгрываются они всякий раз в непредсказуемых комбинациях; консистенция чаще всего мутная (на вкус и цвет, конечно — не хотелось бы вступать в заочные споры о «Наутилусе» и Борисе Рыжем каких-нибудь) — прелесть же «Птицу Емъ», а с ними и родительского проекта «Четыре позиции Бруно», в том, что им удалось громко завопить, пока соседи только гнусавили, стать самородком без невнятной и совсем необязательной к нему обёртки, обернуться прямым ударом в лобешник, о котором Редькин, собственно, и пишет.

Для меня, как ни парадоксально ввиду остального содержания дебютника «Птицу Емъ», первым таким ударом стала песня «Трудовоэ» — номер, как сейчас осознаётся, весьма из общего контекста «Поз» и «Птицы» выпадающий: здесь нет присущей пацанам мистики посреди обыденного, нарушений работы мозга с репортажем из головы больного и неожиданных развязок, только «голубые небеса через жалюзи офиса». Ну, и филигранные пляски с сэмплом, конечно — на вопрос, протянет ли сквозь годы мифология «Кино», тут возникает настолько утвердительное отрицание, что поверить нетрудно: стоит только обратить героические слова Цоя в панические, как транс гипноза превращается в истерический смех.

Умер Симеон Кокс из Silver Apples. Глупо говорить про "опередили время" и всякое такое, но яблоки в конце шестидесятых были именно про это.

https://www.youtube.com/watch?v=Dnmhb71jQt8

Захотел оговориться про использование жанра публичного причитания. Понятно, что время сейчас почти военное: в этом году довольно много пожилых уходят, в т. ч. пожилых музыкантов, ведь к обычным natural causes прибавился ковид и его разнообразные невесёлые следствия; тут уже — как ни прискорбно — не до сожаления, просто сухие сводки, а уж думать об этом со взором потухшим как-то потом. Но тут как раз пару дней назад накатило запоздалое осознание ухода сразу нескольких важных людей: в том числе (в унисон грусти автора канала flesh of simorq) Тима Смита из Cardiacs, клавишника Гринфилда из The Stranglers и Флориана Шнайдера из золотого состава Kraftwerk.

Раз уж упомянул последних, самое время сделать некий камин-аут: с наследием немцев перед этим был знаком слишком шапочно (ладно бы там «зумеры открывают для себя отцов», но принадлежа скорее к millenials, как-то уже шибко стыдно). Навёрстывал пополам с пролистыванием книжки о группе за авторством Дэвида Бакли; зафиксированное им, в общем-то, одна большая ностальгия с той стороны зеркального стекла: от нынешнего единоличного лидера Kraftwerk Ральфа Хюттера прямых комментариев для книги добиться не удалось, в итоге бывшие сотоварищи в своих репликах по-мягкому сводят с ним счёты (весьма дипломатично, но не без подколов — времени прошло слишком много, даже автор довольно едких мемуаров о пребывании в группе Вольфганг Флюр ощутимо подостыл, хотя шрамы-то остались).

*

По книге (да и, видимо, по жизни), весь драматизм истории Kraftwerk — помимо очевидных сложностей с внедрением репутационно потерявшего из-за Второй мировой немецкого орднунга в мир англо-саксонского и прочего победного бахвальства — сводился к поочерёдному остыванию идеологов к какой-либо творческой активности: сначала Хюттер фактически променял студию на велосипед и доездился на нём до травмы головы, в то время как Флюр и автор большинства треков того периода Карл Бартос сидели без работы в бездействующей группе-фантоме, затем лицу коллектива Флориану Шнайдеру надоела концертная рутина (точнее, надоесть успела даже два раза: застойный период «тур-де-франса» начался после первого, после второго Шнайдер ушёл из коллектива, который тогда уже представлял собой ностальгическую несушку с золотыми яйцами и истуканами, парой пальцев шелестящими себе на достойную старость; впрочем, и об этом есть альтернативные воспоминания) — в конце, разумеется, выживает один-единственный старец, что, если верить Бакли и экс-коллегам, концертирует (с перерывами на маразм) в компании безликих подыгрывающих техно-роботов. С такой постановкой ответа я как-то не очень согласен: ну, снова живы для наживы, пусть даже в единственном числе, но никто вроде бы не проиграл — с авторскими отчислениями вроде кое-как утрясли, даже звукорежиссёр Конни Планк, которого Kraftwerk после пяти лет сотрудничества как бы кинули, оставив пару тысяч долларов на откуп, хоть и умер рано, но не то что бы сидел без большого дела; понятно, что проблема здесь именно в «кое-как» и «как бы», но цимес видится несколько в другом: то, что Kraftwerk золотого состава погубило «человеческое, слишком человеческое», вносит дополнительное измерение в размышления о них как музыке вне категории души, квазиутопическом саундтреке эпохи машин от лица людей машинного же свойства; как только на первый план проступили чисто житейские проблемы, механизм дал сбой — поэтому стоит ли винить Хюттера за то, что сейчас он превратился, по словам обвинителей, в счетовода? Кажется, это весьма логичный выход, когда спотыкаешься о пресловутое человеческое — не думать о секундах свысока (ибо время = деньги) видится куда более практичным, чем вовсе о них не заморачиваться и доверяться неким будто бы вечным истинам.

Когда Kraftwerk своим технофутуризмом делали историю, они, собственно, не ведали что творили; такой неведающий подход будто приказывает не оглядываться назад, как делали адепты его Дилан с Боуи — и если у этой парочки конец процессу только смерть, то немцы, конечно же, со своим предсказанием персональных компьютеров и куда более миниатюрных гаджетов дошли до предельной точки, дальше остался только уход в лес (на великах, конечно, непрактично — но лес-то футуристичный, можно смотаться и по такому, тем более если автобан туда провели, а камеры на столбах пока ещё не повесили); после такого хоть потоп, хоть продажа душу дьяволу, эпоха уже сделана. Единственный, впрочем, вопрос — почему утопия не дошла до края и под именем Kraftwerk всё ещё выступают люди, а не роботы, как было обещано Хюттером 40 лет назад?

Вчера на стримингах появился первый за пять лет альбом Никиты Прокопьева.

Пять лет — это, конечно, ужасающе долгий срок (и не только потому, что это чуть больше половины срока актёра Ефремова): Прокопьев, сиречь Иван Лужков, выпустил свою предыдущую работу ещё до того, как в телеграме в принципе появились каналы, и я как человек, желающий Лужкову и его творчеству добра, сильно от этого страдал; на новой пластинке он, конечно, как был, так и остался аутсайдерским музыкантом для единиц, но есть два нюанса.

Первый — это не просто альбом Никиты Прокопьева, а ещё и дуэт с Иваном Смехом, тем самым, что написал (среди прочего) в соавторстве с Владимиром Козловым книжку про сибирский панк «Следы на снегу»; вообще, в умении составить компанию Смеху не откажешь: в рецензии, приложенной к альбому, я отметил, что он врывается на лужковский альбом эдаким волшебным помощником — ну и да, житейская печаль голоса последнего, помноженная на грузную иронию первого, даёт неожиданный плод: прямые отсылки к не самой расхожей русской поэзии (Апухтин) и тому же сибпанку, причём в самом мягком его изводе (Чёрный Лукич), плюс тонкие гитарно-клавишные аранжировки Лужкова и его нынешних соратников (настолько тонкие, что я раскусил их музыкальность лишь тогда, когда счёт прослушиваний пошёл ко второму десятку). И вот это как раз нюанс второй: всё это и впрямь «тонко», и впрямь «сентиментально» (особенно в неожиданном кавере на Crowded Houses под названием «Брошенные машины» или в вариации известной не только в народе, но и по старому сольному смеховскому альбому присказки про поджёгших мост бурнашей, которая в устах Лужкова превратилась в прозаическую и оттого очень горькую человеческую трагедию, ибо очевидно, что помимо поющего, до неё вокруг никому нет дела).

В общем, если у Летова был альбом «музыка весны», то это однозначно музыка осени, или ошмётков лета, которые по старой дурной привычке называют бабьим. Все детали записи и ещё одна хорошая рецензия на неё от Ани Лужковой, где близость к автору даёт не предвзятость, а возможность выразить то, что постороннему было бы неочевидно — по ссылке вконтакте, где альбом по техническим причинам появился чуть раньше.